home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add




2

Возвращаются в Россию совсем.

Как вернулись перед войной Куприн, Билибин. Как вернулся после войны Сергей Тимофеевич Коненков. Как мечтал вернуться Шаляпин.

После войны Николай Константинович постоянно переписывается с Грабарем, и постоянен в этих доброжелательных, мудрых письмах мотив возвращения. «Ты пишешь о приезде нашем. Думается, сейчас должны собраться все культурные силы, чтобы приобщиться к общей восстановительной работе против всех зверских немецких разрушений. И мы все четверо готовы потрудиться для блага Родины» — это письмо, отправленное из Кулу в Москву 26 июля 1944 года. «Если, как ты пишешь, — шибко говорят о моем возвращении, — а мы всегда были готовы приложить силы на Родине, — то за чем дело стало… Конечно, караван выйдет немалый — сотни картин, и больших и малых, много книг, тибетские предметы, архив — все это нельзя бросить…

Ты прав — зачем на Гималаях греметь во славу Руси, когда можно всем вместе потрудиться на любимой родине. В смысле служения русской культуре мы оба всегда были верны ей и знали, на какую высоту взойдет народ русский. И ты и я работали во имя Руси, и нынешний общий подъем для нас — великая радость» — это письмо, написанное в Кулу 20 августа 1946 года. Письмо от 9 октября 1947 года радостно: «Дорогой друг мой Игорь Эммануилович! …Заканчиваешь ты свое письмо многозначительным „до свидания“. Этим же словом начну и кончу и я свое письмо…» И действительно, в конце Рерих еще раз крупными буквами пишет: «ДО СВИДАНИЯ».

Сотни картин нужно переносить на руках вниз, к автомобильной дороге. Ехать по ней в последний раз по благословенной долине Кулу. По неспокойной долине Кулу.

Идет 1947 год. Год провозглашения долгожданной независимости. Год раздела на государство индуистов — Индию и государство мусульман — Пакистан. Граница Пакистана близка к Кулу.

Бывшие хозяева страны — англичане — играют зловещую роль в тех процессах, что идут в Индии в дни раздела. Именно бывшие хозяева страны провоцируют столкновения, раздувают религиозную вражду.

Мусульмане уходят в свое государство, покидая родину, веками обжитые места. Индуисты уходят в свое государство, покидая родину, веками обжитые места. Ползут по рельсам переполненные эшелоны, движутся по дорогам ряды переполненных машин.

Идут, едут, несут детей, поддерживают стариков — как беженцы военных дорог.

Мусульмане обстреливают грузовики, в которых едут женщины со знаком касты на лбу и дети с куклами. Индусы не дают воды мусульманским беженцам, раскаленные эшелоны которых тянутся через весь Индостан. В поездах с сухими умывальниками люди умирают от жажды.

Беженцев деловито останавливают на дорогах — иногда отводят расстреливать в сторону, иногда тут же неумело режут кривыми ножами, закалывают самодельными копьями.

В стране, где чтят коров и не едят мяса, где разметают перед собою землю метлой — чтобы ненароком не убить червя или мошку, — идет религиозная резня. Гибнет пятьсот тысяч людей; пожары сметают селения, от них не остается даже печных труб, за неимением печей. Почитаемый всей страной махатма Ганди произносит речи, умоляет, объявляет голодовку в знак протеста — резня продолжается. Запах гари и гниения стоит над Индией. Над Пенджабом, где так много мусульман. Над благословенной долиной Кулу.

Крики достигали дома Рерихов, Николай Константинович спрашивал: почему кричат? Домашние отвечали: это медведей гоняют из садов. Он верил: медведи действительно спускались с гор в благословенную долину Кулу, когда поспевали фрукты. Он верил, потому что не мог встать с постели.

Летом началось острое сердечное заболевание. Осложнилось воспалением легких. Тридцать лет назад исцелил сосновый ладожский воздух. Сейчас не мог исцелить хвойный воздух Кулу. Болезнь томила одышкой, охватывала слабостью. Болезнь уводила то на Университетскую набережную, то в нью-йоркский небоскреб на берегу реки, то в «Извару», то к розовой, светящейся Канченджанге.

— На Васильевском славном острове…

— О, линии!

— У вас Аполлон-то француз…

— Это вот они в мастерскую ходить будут…

— …Восстал род на род…

— Пусть ваш гонец очень высоко руль держит, тогда доплывет…

— Из древних чудесных камней сложим ступени грядущего…

— На мосту чрез синий Волхов…

— Лама, прекрасный лама, расскажи мне о Шамбале…

Повсюду сочетались две темы — Русь и Гималаи…

— О русская земля! Уж ты за холмом!..

— Шивам. Сатьям. Сундарам…

— На мою долю пало играть на этом пиру, и я сделал все, что мог…

— О русская земля!..

Картины и рукописи были добротно упакованы в дальнюю, последнюю дорогу. В окне виделись горы — то синие, то розовые, то золотые.

Ночью в окно светили огромные звезды, шум воды становился слышнее. Домашние дежурили у постели. Издали слышались крики.

— Медведей пугают. В этом году хороший урожай.

— Сторож! Сколько ночи? Сторож! Сколько ночи? — Приближается утро, но еще ночь…

В саду сложили костер из душистого сандалового дерева. На костер положили умершего. Вспыхнуло легкое пламя, объединившее древнеславянское и индийское погребение. На месте сожжения поставили тот серый приметный камень, до которого доходил Николай Константинович во время прогулок.

Надпись на камне гласит, что здесь было предано сожжению тело великого друга Индии Николая Рериха. Дата указана согласно двум летосчислениям: 30 магхар 2004 года Викрам эры и — 15 декабря 1947 года. Традиционным обрядовым, священным восклицанием — ОМ РАМ — заканчивается эта надпись.

Сотни упакованных картин снесли кулутинцы на руках к автомобильной дороге. Семья вышла из дома над Биасом. Затворилась дверь.

Семья двинулась в путь, который определил Николай Константинович. В Россию.



предыдущая глава | Николай Рерих | cледующая глава