home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Творчество

Через некоторое время Эрика решила сама заняться искусством. Она попробовала себя в фотографии и акварели, но поняла, что эти виды искусства мало ее интересуют и к тому же она начисто лишена к ним таланта. Но однажды она нашла кусок дерева и сделала из него кухонную доску. Эрика получала большое удовольствие, каждый день глядя на эту доску и используя ее для резки хлеба, овощей и мяса. В течение следующих нескольких лет, пока ее руки еще могли выполнять такую работу, она изготовила много разной деревянной утвари.

По утрам она плавала в бассейне, гуляла, а потом шла в свою маленькую мастерскую. Джин Коэн, руководитель Центра старения Национального института психического здоровья, утверждает, что регулярность и продолжительность деятельности важнее, чем она сама{506}: «Другими словами, клуб любителей книг, регулярно собирающийся на заседания в течение многих месяцев или лет, приносит больше душевного комфорта, чем такое же количество одноразовых мероприятий – например, походов в кино, на лекции или на прогулки».

Регулярно занимаясь резьбой по дереву, Эрика вдруг поняла, что у нее появились прочные навыки и выработались свои приемы. Она научилась оценивать древесину – не вообще, а именно конкретный кусок дерева – с точки зрения его пригодности для той или иной поделки. Ей надо было просто угадать, какую вещь таит в себе этот кусок – подставку для салфеток, книжную полку или даже столешницу.

Сначала дело шло с большим трудом. Но она постоянно ходила по магазинам, посещала ремесленные ярмарки, смотрела, как работают мастера. Ей не нравилась атмосфера «аутентичности», царившая в мастерских, но ей нравились сами изделия и то, как над ними работают. Наблюдая и работая сама, Эрика неуклонно совершенствовала и оттачивала свое мастерство. Постепенно у нее выработалась интуиция – она начала чувствовать материал и ощущать верность своих движений. К своему удивлению, она вдруг обнаружила, что у нее появился даже свой особый стиль. Она и сама не понимала, откуда он взялся. Она просто возилась с очередным изделием до тех пор, пока у нее не получалось что-то сносное.

Снова и снова Эрика переоценивала свои возможности, желая слишком многого. Сейчас, на склоне лет, она не могла примириться с мыслью о том, что каждое искусство требует времени для овладения им. Она старалась изо всех сил и работала с наслаждением, но каждый раз оставалась недовольна результатом. Ей представлялось в мечтах какое-то идеальное изделие, и она принималась без устали работать, чтобы создать его, но ей никогда не удавалось преодолеть разницу между реальным предметом и тем идеалом, который она видела своим внутренним взором. Но она упрямо продолжала стремиться к этому идеалу. Теперь она понимала, что мог чувствовать Марсель Пруст, когда на смертном одре диктовал дополнения к своему роману. Он хотел отредактировать главу, в которой герой умирал, так как теперь доподлинно знал, что чувствует умирающий{507}.

Муза приходила и уходила. Проработав несколько часов, она чувствовала, что мозг ее сейчас вскипит, и работа теряла всякую прелесть. Движения становились неуклюжими, ленивыми и медленными. Бывало, она просыпалась среди ночи, точно зная, что надо сделать, чтобы вещь получилась. Математик Анри Пуанкаре решил одну из самых трудных своих задач, садясь в автобус. Решение просто пришло к нему, как неожиданное озарение{508}: «Я, как ни в чем не бывало, продолжил прерванный разговор, – писал позже Пуанкаре, – но дело было уже сделано. Я чувствовал, я знал, что задача решена». Эрика иногда тоже испытывала такие озарения в самые неожиданные минуты: когда, например, парковала машину или заваривала кофе.

Как все художники и ремесленники, она стала игрушкой в руках муз. Способность к творчеству пряталась в глубинах подсознания и ускользала от власти разума. Поэтесса Эми Лоуэлл писала{509}:

Идеи приходили мне в голову без всяких видимых причин. Например, идея «Бронзовых коней». Про себя я отметила, что кони – это неплохой сюжет для стихотворения. Отметив это, я перестала думать о конях. Но я сделала другое – я бросила коней в глубины моего подсознания, как бросают письмо в почтовый ящик. Полгода спустя первые слова стихотворения сами зазвучали у меня в голове. Стихотворение – если пользоваться моим собственным лексиконом – было «здесь».

Эрика выучилась некоторым маленьким хитростям, помогавшим поддерживать огонь в этом непостижимом очаге. Искусство, по выражению Вордсворта, это «сильное чувство, которое припоминают в безмятежном расположении духа». Эрике приходилось самой приводить себя в состояние, в котором чувства всплывали на поверхность. Для этого ей приходилось смотреть волнующие пьесы, гулять в горах или читать трагедии. Вызвав таким образом у себя душевный трепет, она затем успокаивалась, чтобы выразить накопившиеся внутри чувства.

Став старше, Эрика обнаружила, что ей надо довольно долго быть в одиночестве, чтобы ум расслабился и подчинился пульсирующему в душе чувству. Если кто-то нарушал ее уединение, то творческое настроение могло пропасть на весь день.

Эрика, кроме того, открыла, что творческий настрой обычно посещает ее либо утром, либо ранним вечером. Работая, она надевала наушники и слушала тихую классическую музыку, чтобы отвлечься от всяких мыслей. Ей нравилось работать возле окна, откуда открывался вид на дальний горизонт. По каким-то причинам ей теперь лучше работалось не в мастерской, а в столовой, окна которой выходили на юг.

Кроме того, она поняла, что, начиная какую-то новую вещь, надо постараться сделать ее пусть и неправильно, но быстро, а потом вернуться к ней и исправлять огрехи – столько времени, сколько понадобится. В редкие моменты она даже испытывала чувство, которое, видимо, имеют в виду спортсмены и художники, когда говорят, что их «подхватил поток». В такие моменты голос сознания в ее мозгу умолкал. Эрика теряла всякое представление о времени. Инструмент сам вел ее за собой, а она сливалась в одно целое с работой.

Что она извлекла из всего этого? Стал ли ее мозг лучше работать? Да, есть данные в пользу того, что у детей, обучающихся рисованию, немного повышается IQ, так же как занятия в музыкальных школах и театральных студиях способствуют совершенствованию социальных навыков. Но эти данные отрывочны, и не стоит думать, будто Моцарт и музеи сами по себе делают человека умнее.

Способствовало ли творчество продлению жизни? Да, немного. Есть данные, позволяющие утверждать, что интенсивная умственная деятельность способствует долголетию. При прочих равных условиях выпускники колледжей живут дольше, чем люди, после школы более не учившиеся{510}. Монахини, имеющие университетский диплом, как правило, живут дольше своих менее образованных сестер, несмотря на то что и те и другие ведут в монастыре один и тот же образ жизни. Люди, лексикон которых был богатым с детства, реже страдают в старости слабоумием{511}. Согласно одному исследованию, проведенному в Калифорнии, старики, занимающиеся живописью, реже обращаются к врачам, принимают меньше лекарств и в целом обладают более крепким здоровьем, чем старики, которые ничем не занимаются{512}.

Но главная награда была чисто духовной. Говорят, что люди обращаются к психотерапевтам по двум главным причинам: им надо либо обуздать себя (если их поведение слишком вызывающе), либо расслабиться (если они излишне зажаты и скованы). Эрике нужно было расслабиться. Этому и служили поэзия, посещения музеев и резьба по дереву.

Расслабившись, Эрика стала более терпеливой, более любознательной. Подытоживая результаты множества наблюдений, Малкольм Гладуэлл писал{513}, что художники, добившиеся признания в молодости, склонны к созданию концепций. Подобно молодому Пикассо, они продумывают концепцию того, чего хотят добиться, а затем начинают последовательно работать в этом направлении. Тех же, кто добивается совершенства ближе к концу жизни, можно назвать искателями. Подобно Сезанну, они начинают не с продуманной концепции, а интуитивно, но неуклонно продвигаются к цели методом проб и ошибок.

Этот процесс не всегда пассивен и гладок. В 1972 году великий историк искусства Кеннет Кларк написал эссе о том, что он называл «стилем старости». Рассмотрев творчество многих художников, в частности Микеланджело, Тициана, Рембрандта, Донателло, Тернера и Сезанна, он заключил, что ему удалось обнаружить общую закономерность, характерную для многих престарелых художников:

Чувство одиночества, изоляции, чувство священной ярости, выливающееся в то, что я называю трансцендентным пессимизмом, неверие в разум, вера в инстинкт… Если мы рассмотрим «искусство старости» с более узкой, стилистической точки зрения, то увидим отход от реализма, нетерпимость к устоявшимся техникам письма и стремление к непостижимой цельности, словно картина – это живой организм, каждый член которого имеет такое же право на жизнь, как и все тело.

Эрика, безусловно, не обладала гениальностью этих великих мастеров, и ей были чужды мучившие их страсти. Но у нее было стремление не зря прожить отпущенные ей годы и удивить саму себя. Эрика обнаружила, что искусство дало ей возможность заглянуть в глубины ее души. Художник берет чувства, которые в зачаточном, неясном виде бродят во многих душах, придает этим чувствам форму и показывает миру. Именно художники выражают коллективную чувственную мудрость народа. Они сохраняют и передают эти состояния души от предыдущих поколений следующим. Роджер Скрутон писал{514}:

Таким образом, мы передаем культуру так же, как мы передаем науку и ремесла: мы делаем это не ради отдельных людей, а ради нашего рода, сохраняя формы знания, которые в противном случае просто исчезли бы из нашего мира.


Эмоциональная разведка | Общественное животное. Тайные источники любви, характера и успеха | «Вот вы и здесь»