home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Сложности жизни

Если бы вы расспросили у Гарольда, когда он стал взрослым, о его детской привязанности к родителям, он бы рассказал, что был очень сильно привязан к ним. Он вспомнил бы радостные праздники, вспомнил бы прочные узы, связывавшие его с мамой и папой. И это правда: родители почти всегда были чуткими к нуждам и потребностям Гарольда, и в голове его сложились устойчивые модели социального поведения. Гарольд рос открытым, доверчивым мальчиком. Зная, что его любили в детстве, он считал, что его будут любить и потом, когда он станет взрослым. Гарольд с огромной радостью вступал в общение с другими людьми. Когда жизнь поворачивалась к нему спиной, когда он впадал в ужасное настроение и начинал себя ненавидеть, Гарольд не отчуждался от людей (как правило) и не набрасывался на окружающих (как правило). Наоборот, он шел к другим людям, ожидая, что они раскроют ему свои объятия и помогут решить проблемы. Он говорил с людьми и не стесняясь просил их о помощи. Он без страха знакомился с новыми людьми, уверенный, что сумеет найти в них друзей.

Но реальную жизнь невозможно свести к ее типичным чертам. Гарольду в детстве приходилось терзаться страхами и испытывать потребности, которых его родители искренне не могли постичь. Они сами просто никогда не переживали ничего подобного и не могли понять, что происходило в душе сына. Было такое впечатление, что в сознании Гарольда был тайный духовный слой, отсутствовавший у его родителей; это были страхи, которых они не понимали, и надежды, которые они были не в силах разделить.

Когда Гарольду исполнилось семь лет, он начал панически бояться суббот. Он просыпался по утрам с мыслью о том, что сегодня вечером родители уйдут, как они уходили каждую субботу. Томительно тянулись часы, и Гарольд все это время уговаривал себя не плакать. Весь день он молился: «Боже, сделай так, чтобы я не заплакал, пожалуйста, сделай так, чтобы я не заплакал».

Он гулял во дворе, наблюдал за муравьями, играл в комнате в свои игрушки, но мысли о неминуемом приближении вечера не оставляли его ни на минуту. Он знал, что родители вечером уйдут, и знал также, что мальчики должны мужественно принимать это и не плакать. Но он знал и то, что не сможет следовать этому правилу, не сможет, как бы он ни старался. Каждую неделю он неизменно разражался слезами и припадал к входной двери, когда родители, захлопнув ее, уходили. Несколько лет приходящие няни с трудом отрывали его от двери и уводили в детскую, где им приходилось долго успокаивать мальчика.

Родители говорили ему, что он должен быть смелым, не быть плаксой, что он уже большой мальчик. Он все это знал и принимал кодекс поведения, которому должен был следовать; понимал, что ведет себя просто позорно. Все мальчики делились на тех, кто не плакал, когда родители уходили, и на тех (впрочем, один он был таким плохим), кто не мог делать того, что был обязан.

Роб и Джулия изо всех сил старались что-нибудь придумать, чтобы избежать этих душераздирающих сцен. Они напоминали сыну, что он без всяких слез каждый день уходит от них в школу и не испытывает при этом ни страха, ни тревоги. Но это не помогало. Гарольд все равно был уверен, что будет плакать и плохо себя вести, несмотря на отчаянное желание сделать все как нужно.

Однажды Роб заметил, что Гарольд опасливо ходит по дому, включая везде свет и закрывая все двери. «Ты пугаешься, когда мы уходим?» – спросил он Гарольда. Естественно, Гарольд ответил «нет», хотя подразумевал «да». Роб решил провести сына по дому и показать, что ему нечего бояться. Отец с сыном зашли в каждую комнату, и Роб продемонстрировал Гарольду их абсолютную пустоту. Роб считал маленькие пустые комнаты неопровержимым доказательством полной безопасности. Гарольду же казалось, что в углах этих огромных пустых залов непременно таится какое-то неясное и бесформенное зло. «Видишь? – спросил после этой импровизированной экскурсии Роб. – Тебе не о чем беспокоиться». Гарольд же понимал только одно: взрослые всегда говорят эту ерунду, когда смотрят на устрашающие вещи. Но делать было нечего, и мальчик угрюмо кивнул.

Джулия, усадив рядом с собой сына, начала убеждать его, что он должен быть храбрым. Эти его субботние сцены – просто из рук вон. В этот момент возникло одно из комических недоразумений, связанных с буквальностью детского мышления. Гарольд никогда прежде не слышал выражения «из рук вон» и почему-то решил, что в наказание за его поведение ему собираются отрезать руки. Он живо представил себе длинного тощего человека в длинном, до пола, плаще, с длинными, неопрятными волосами, на ходулях и размахивающего огромными ножницами. Несколько недель назад, по той же странной детской логике, он решил, что плачет, когда уходят родители, из-за того, что слишком быстро ест. И вот теперь ему предстоит еще и лишиться рук. Он подумал о крови, которая брызнет из запястий, подумал о том, как ему придется есть двумя обрубками. Сможет ли он и тогда быстро есть? Эти мысли неотвязно блуждали в голове Гарольда все время, пока Джулия терпеливо уговаривала и подбадривала его, и он, выслушав мать, покорно пообещал не плакать. Подобно пресс-секретарю, он понимал, что существует официальная точка зрения, которую он обязан озвучить. При этом он знал, что неизбежно расплачется.

Вечером он услышал, как мама включила фен. Это был зловещий знак того, что роковой момент неумолимо приближается и вот-вот наступит. На плите закипела вода – сейчас в ней сварят макароны с сыром для его одинокого ужина. Потом приехала няня.

Роб и Джулия, надев пальто, направились к двери. Гарольд, стоя в прихожей, смотрел им вслед. Приступ плача начался с предательских вздрагиваний груди и живота. Потом грудь начала бурно вздыматься, и Гарольду стоило неимоверного труда сдержать судорожный вдох. Глаза наполнились слезами, но он притворился, что не замечает их, хотя у него тут же защипало в носу, а челюсть начала мелко дрожать. Внутренности ухнули вниз. Теперь все его маленькое тело сотрясалось от рыданий, слезы текли на пол, но Гарольд не делал попыток скрыть или вытереть их. На этот раз он не сдвинулся с места и не побежал к двери. Он просто стоял в коридоре, глядя на уходящих родителей. Няня беспомощно топталась за его спиной. Гарольд плакал, трясясь всем телом.

«Я плохой, я плохой», – думал он. Стыд заливал его горячей волной. Он – мальчик, который плачет. От смятения в его голове причина и следствие поменялись местами. Он вообразил, что родители уходят из-за того, что он плачет.

Через несколько минут после их ухода Гарольд снял с кровати одеяло, собрал свои игрушки и расставил их вокруг себя, словно воздвигнув крепостную стену. Дети наделяют душой свои мягкие игрушки и общаются с ними так же, как верующие общаются с иконами. Пройдет много лет, и Гарольд будет вспоминать свое счастливое детство, оставив за скобками все неприятности и горести – все моменты отчуждения, одиночества, недопонимания, душевных травм и тайных страхов. Именно поэтому ни одна в мире биография не бывает точной – она пропускает подводные камни и течения. Именно поэтому познание человеком самого себя ограниченно. Лишь немногим очень одаренным людям удается осознать, как строятся в их головах модели поведения. Став взрослыми, мы прикрываем глубинные и таинственные внутренние процессы пеленой домыслов и надуманных теорий, но в детстве непостижимость мира предстает перед нами еще очень свежо и живо, иногда причиняя нам нестерпимую боль.


Тесная связь | Общественное животное. Тайные источники любви, характера и успеха | Глава 6. Годы учения