home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Побуждение к слиянию

Вольфрам Шульц, нейробиолог из Кембриджского университета, проводил на обезьянах опыты с целью пролить свет на причины и природу болезни Паркинсона. Шульц впрыскивал животным в рот яблочный сок и наблюдал выброс дофамина нейронами головного мозга. После нескольких повторных впрыскиваний Шульц заметил, что дофаминергические нейроны начинали разряжаться еще до того, как сок приходил в соприкосновение со слизистой оболочкой рта обезьяны. Тогда ученый провел новый эксперимент – прежде чем вспрыснуть сок, он включал звуковой сигнал. После нескольких повторений обезьяна понимала, что звук предшествует поступлению сока. Теперь дофаминовые нейроны разряжались в ответ на звук, но не на впрыскивание сока. Шульц и его коллеги были в недоумении. Почему нейроны не реагируют на само вознаграждение?

Ответ на этот вопрос дали Рид Монтегю, Питер Дайан и Терренс Сейновский{335}. Психические системы настроены на предсказание вознаграждения, а не на само вознаграждение. Рассудок непрерывно создает прогностические модели – например, модель, согласно которой после звука должен появиться сладкий сок. Если модель точно предсказывает реальное событие, то для подсознания это само по себе будет некоторым вознаграждением или, по крайней мере, успокаивающим фактором. Если же модель противоречит реальности, то возникает напряженность и тревожность.

Основное занятие мозга – моделирование, считает Монтегю{336}. Наш мозг непрерывно строит мелкие предвосхищающие шаблоны, помогающие прогнозировать будущее: если я положу руку сюда, то произойдет то-то и то-то. Если я улыбнусь, то улыбнется и она. Если наша модель правильно прогнозирует то, что происходит в действительности, мы испытываем сладостное чувство сбывшейся надежды. Если модель не совпадает с действительностью, значит, налицо проблема и мозг должен выяснить, в чем дело, и скорректировать модель.

Эта функция является одной из фундаментальных характеристик желания. Пока мы живем, наш мозг производит предвосхищающие шаблоны, основанные на хранящихся в его памяти рабочих моделях. Часто между внутренними моделями и реальной действительностью возникают противоречия и конфликты. В таких случаях мы пытаемся выработать концепции, помогающие нам понять мир или так изменить поведение, чтобы жить в гармонии с миром. Мы испытываем всплеск удовольствия, если овладеваем ситуацией или справляемся с какой-либо проблемой.

Однако бытие в постоянной гармонии не приводит к всплескам счастья, в противном случае мы могли бы преспокойно всю жизнь проваляться на пляже, получая от этого вечное наслаждение. Ощущение счастья возникает в тот момент, когда устраняется какая-то напряженность. Следовательно, подлинно счастливая жизнь – это ритмичное чередование напряженности и гармонии. Мы идем по жизни, подталкиваемые стремлением к тому, что современные психологи все чаще называют лимеренцией[95] – влюбленностью в широком понимании, влюбленностью не обязательно в человека, но и в какое-то явление или занятие. Мы жаждем, чтобы нас полностью поглотила наша лимеренция, мы хотим достичь точки, когда сливаются воедино внешние и внутренние паттерны поведения.

Это стремление к лимеренции (к тому, чтобы быть поглощенным чем-то) может проявляться в самых обыденных мелочах. Люди испытывают короткий прилив счастья, решив трудный кроссворд или сев за стол и подсознательно ощутив, что он удобен, «именно такой, как надо».

Однако эта тяга может также проявляться довольно причудливо и странно. Люди, например, инстинктивно тянутся к чему-то хорошо знакомому. Бретт Пелэм, профессор университета штата Нью-Йорк в Баффало, показал{337}, что молодые люди с именами Деннис и Дениза чаще других хотят стать дантистами (dentist), люди по имени Лоуренс или Лори чаще других мечтают о карьере юриста (lawyer), Луи мечтает жить в Сент-Луисе, а Джордж – в штате Джорджия. Иначе говоря, на самые важные выборы человека могут оказать влияние совершенно случайные факторы – например, имя, данное ему при рождении, или тяга к чему-то хорошо знакомому.

Тяга к лимеренции заставляет нас стремиться к совершенству в овладении ремеслами и навыками. Иногда, когда мы поглощены решением какой-то трудной задачи, физическая граница, отделяющая наш разум от задачи, словно растворяется и исчезает. Опытный наездник так хорошо чувствует лошадь, что сливается с ней в единое целое. Плотник становится един со своим инструментом и материалом. Математик растворяется в решаемой задаче. В эти моменты высочайшего творческого взлета внутренние и внешние паттерны сливаются – и лимеренция достигнута.

Стремление к лимеренции заставляет нас развиваться интеллектуально. Мы любим, когда кто-то говорит нам, что мы правы (некоторые телевизионные гуру зарабатывают миллионы на том, что подтверждают правильность ментальных моделей своей аудитории). Мы все чувствуем всплеск удовольствия, когда вдруг понимаем какую-нибудь сложную теорию и она внезапно складывается в единое целое в нашем мозгу. Все мы без исключения любим ощущать себя в гармонии с нашим окружением. Как пишет Брюс Векслер в своей книге «Мозг и культура»{338}, всю первую половину жизни мы пытаемся построить внутренние модели, соответствующие окружающему миру, а вторую половину тратим на то, чтобы подогнать мир под наши внутренние модели. В задушевных беседах за полночь за стойкой бара мы часто пытаемся навязать собеседнику свое видение мира. Народы и государства воюют между собой не только за территории, ресурсы и интересы: часто война начинается из-за того, что один народ хочет навязать другому свое видение окружающей действительности. Одна из причин неизменной ожесточенности израильско-палестинского конфликта заключается в том, что обе стороны хотят заставить противника принять свою версию истории.

Людей почти всегда трогает до глубины души возвращение в дом, где они провели детство, в то место, где когда-то сформировались их первые ментальные модели. Когда мы возвращаемся в город, где выросли, важнее всего для нас детали: аптека осталась точь-в-точь такой, как прежде, не изменилась и ограда парка, зимнее солнце в полдень стоит над той же самой крышей, а вот и знакомый до мелочей пешеходный переход у старой школы. Мы любим все эти вещи не за какие-то их реальные достоинства, а просто потому, что они – лучшие в мире. Память окутывает предметы нашего детства покровом любви, поскольку эти предметы до боли нам знакомы. Клайв Стейплз Льюис заметил однажды:

Ребенок будет любить угрюмого старого садовника, который едва обращает на него внимание, и шарахаться от гостя, который всячески старается завоевать расположение ребенка. Но это должен быть по-настоящему «старый» садовник, который был здесь «всегда» – о, это бывшее столь недавно, но канувшее в незапамятную древность «всегда» нашего детства!

Стремление к лимеренции сильнее всего проявляется в те возвышенные минуты, когда человек живо ощущает свое единение с природой или Богом, когда душа воспаряет ввысь и чувство гармонии Вселенной захватывает вас без остатка.

Самое важное заключается в том, что люди жаждут единения и друг с другом. Двухнедельный младенец начинает плакать{339}, если слышит плач другого ребенка, но он не прольет и слезинки, услышав запись собственного плача.

В 1945 году австрийский врач Рене Шпиц обследовал один американский сиротский приют{340}. В приюте царила идеальная чистота. На каждых восемь детей приходилась одна медсестра. Дети были сыты, но целыми днями находились в одиночестве – это объясняли опасностью инфицирования. Между кроватками зачем-то висели занавески, отделявшие детей друг от друга. Несмотря на весь этот безукоризненный, на первый взгляд, уход и гигиенические предосторожности, 37% детей умирали, не дожив до двух лет. Для выживания им не хватало одной важной вещи – контакта с любящими людьми.

Каждого человека притягивают люди, похожие на него самого. Встретившись с незнакомым человеком, мы тотчас начинаем подсознательно приводить свое поведение в соответствие с его поведением. Боксеру Мухаммеду Али, обладавшему более быстрой реакцией, чем любой другой боксер, требовалось всего 190 миллисекунд для того, чтобы подсознательно найти брешь в защите соперника и нанести удар. Среднестатистической студентке колледжа требуется не больше 210 миллисекунд для того, чтобы подсознательно синхронизировать собственные движения с движениями своих друзей{341}.

Друзья, увлеченные разговором, начинают дышать в одном и том же ритме. Окружающие, которые наблюдают за этим диалогом, непроизвольно начинают подражать жестам, мимике и дыханию беседующих, и чем точнее наблюдатели имитируют язык тела говорящих, тем глубже они понимают отношения участников разговора. Под влиянием феромонов – это еще более глубокий уровень взаимодействий – у живущих в одном доме или квартире женщин может произойти синхронизация менструальных циклов.

По мнению нейрофизиолога Марко Якобони{342}, «компенсаторный» – это недостаточно сильное выражение для обозначения описанных выше ментальных процессов. Видя радость другого человека, мы воспринимаем его смех как наш собственный. Когда мы видим чужие страдания – пусть даже на киноэкране, – это страдание отражается в нашем мозгу (хотя и в ослабленной форме) как наше собственное страдание. Клайв Льюис пишет:

Когда ваш друг становится вашим старым другом, все те его черты, которые прежде не имели никакого отношения к дружбе, становятся вам близки и дороги. Любовь друга, свободная от всех обязательств, кроме тех, которые любовь принимает на себя добровольно, любовь, почти полностью свободная от ревности, свободная от необходимости быть необходимым, является духовной любовью. Можно себе представить, что именно такого рода любовь связывает ангелов.

Как только люди оказываются в какой-нибудь группе и начинают ощущать свою принадлежность к ней, они интуитивно подчиняются принятым в группе нормам. Соломон Эш провел знаменитый эксперимент{343}, в ходе которого людям демонстрировали три отрезка очевидно различной длины. Среди участников эксперимента Эш разместил несколько человек («тайных агентов»), которые, вопреки очевидному, настойчиво убеждали окружающих в том, что все отрезки одинаковые. 70% испытуемых не выдержали этого прессинга и хотя бы один раз признали, что отрезки имеют одинаковую длину. Лишь 20% испытуемых категорически отказывались подтвердить эту заведомую ложь.


Мотивация | Общественное животное. Тайные источники любви, характера и успеха | Блаженство