home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Артиллеристик…

Матушка Вебер, прачка, придерживалась твердых житейских правил. И она точно знала, что девчонке в четырнадцать лет нечего делать на танцульках, которые устраиваются у них в квартале. Однако правила правилами, а ее дочь Луиза пропадала на этих танцульках, не слушая ни просьб, ни угроз, даже запертые двери и окна ее не останавливали. Июньским вечером 1878 года матушка Вебер расхаживала по своей прачечной, раскаляясь от гнева и твердя про себя, что «добром дело не кончится». Ее одолевали самые что ни на есть мрачные мысли. Она тут света белого не видит над корытом, а Луизе и дела нет: бегает по танцулькам со всякими вертопрахами. А если и заглянет в прачечную, то только чтобы полюбоваться тонким бельем богатых клиенток, рассмотреть вышивки на нижних юбках и кружева на рубашках, от которых она без ума.

Но больше всего пугало матушку Вебер пристрастие ее дочери к танцам, которое походило на безумие. Стоило на улице заиграть шарманке, как девчонку будто кто за ниточки дергал. Нет, добром такое не кончится…

Будущее бедной женщине казалось черной дырой.

Но вот Луиза вернулась домой, и матушка, взглянув на нее, растревожилась еще больше: томные глаза, припухшие губы, помятое платье. Горделивой походкой Луиза не отличалась, но невольно была на виду: крепкая, высокая. И красивая на свой лад – с огненно-рыжими волосами, молочно-белой кожей, тяжелым взглядом и чуть не лопающейся от напора груди блузкой. Характером ее тоже бог не обидел. Увидев, что мать ее ждет, она первой на нее накинулась: что это она тут делает, вместо того чтобы спать?! Ее, что ли, ждет? И зачем, спрашивается? Она прекрасно знает: ее дочь на танцах! Ничего, кроме танцев, ей не интересно!

Прачка вспыхнула от гнева, услышав слова дочери.

– Значит, танцы на первом месте?! – закричала она. – А твоя девичья честь?

В ответ она услышала сухой хамский смешок, и у нее от ужаса перехватило горло.

– Честь, говоришь? Если она ленивая, то застанешь ее на островке Сент-Уан, сходи, проверь.

Выведенная из себя матушка Вебер не поскупилась на оплеуху. Луиза упала, но не заплакала. Хотя лучше бы матери ее не бить, а то она мигом сбежит из дома. А почему бы и нет? Заживет вместе с кем-нибудь из парнишек…

Матушка Вебер предпочла прекратить ссору. Она почувствовала: делать больше нечего; и если она хочет, чтобы дочь осталась с ней, нужно примириться с ее танцевальным безумием. А если и по «чести» пора носить траур, то тут никакие слова не помогут.

Слова и не могли помочь. Год тому назад, когда Луизе было тринадцать, она гуляла на острове Сент-Уан, тогда еще совсем диком. Было лето. Погода стояла жаркая, раскаленный воздух дрожал от зноя, а возле воды под тополями было тихо и прохладно. Луиза растянулась на траве и расстегнула блузку, чтобы легче дышалось. Вот тут-то к ней и подошел молоденький артиллерист. Они обменялись парой слов, а потом он к ней наклонился, стал целовать, и Луиза совсем разомлела…

Она отдалась ему, даже не поняв, что с ней произошло. А когда стало смеркаться, паренек заторопился к себе в казарму, пообещав, что они еще встретятся. И больше не вернулся. Луиза не знала даже, как его зовут, она ждала его, но ждала напрасно. Сначала надеялась, потом отчаялась, потом обиделась и разозлилась. Обиду и злость она избывала в горячке танцев в маленьких кабаре среди табачного дыма и мужского хохота. Она ходила туда со своим дядей, кучером фиакра, и не гнушалась допивать остатки из стаканов. Из-за жадности к остаткам абсента ее и прозвали Ла Гулю – «ненасытная».

Прозвище останется с ней на всю жизнь, как останется до смертного часа воспоминание о пареньке, которого она ласково называла «мой артиллеристик».

В шестнадцать лет Луиза продолжала бегать с бала на бал, а чтобы заработать немного денег, продавала по вечерам на Бульварах цветы. Время от времени у нее бывали любовники. Мать, чувствуя, что стареет, устроила ее работницей в прачечную на улице Нёв-де-ла-Гут-Дор. Луиза заглядывала туда иногда, но чаще отправлялась танцевать на Монмартр, в квартал Сен-Дени или Ла Шапель. Крепкую смешливую голосистую девицу, которой не стоило наступать на ноги, вполне устраивала ее жизнь. А ноги, надо сказать, у нее были красивые и стройные, и Луизе нравилось их показывать.

К этому времени у нее появился дружок по имени Огюст, тоже паренек из прачечной, и они по вечерам веселились то в «Пети Рампонно», то в «Гран Тюрк», то в «Капуцине», на балах Вертю и Эрмитаж. В один из вечеров они отправятся на бал и в «Мулен де ла Галетт».

«Мулен де ла Галетт» – мельница, принадлежавшая семейству Дебре, молола муку для женского монастыря, а когда монастырь упразднили, хозяин превратил мельницу в кабачок с залом для танцев. Веселые балы в мельнице-таверне любили художники Монмартра, гризетки и кокотки. На балу в «Мулен» Луиза и повстречала добродушного бородача с живыми глазами, вызывавшими симпатию.

Бородач предложил ей прийти к нему попозировать. Звали его Огюст Ренуар. Он прибавил, что платит пять франков за сеанс. Пять франков! Целое состояние для простой работницы в те времена! Она получала за целый день работы один франк пятьдесят сантимов. Луиза решила, что за такую цену художник потребует от нее и кое-что другое. Ничего подобного. Ренуар думал только о работе.

Луиза не часто заглядывала к нему в мастерскую, но поняла, что, позируя, может заработать. Оказалось, что на площади Пигаль есть место, где художники нанимают натурщиц. И художников там было пруд пруди: и тех, что работали всерьез, и тех, что пускали пыль в глаза. Луиза занялась позированием, хотя знала, что стоять долго и неподвижно в нужной позе для нее настоящее мученье. Паренек из прачечной вскоре исчез, но Ла Гулю о нем не жалела. К этому времени в «Мулен-де-ла Галетт» ее все уже называли Ла Гулю. Она работала натурщицей, заводила, если хотела, любовников и, если хотела, отплясывала ночи напролет.

Прошло еще немного времени, и она стала выступать в кабаре «Элизе Монмартр»: Нини Лапки Вверх, сухопарая и бесцветная на вид, пригласила туда нескольких девиц отплясывать модный тогда танец с задиранием ног. И девицы задирали их как можно выше, к радости старичков-лавочников, потягивавших вино. Отплясывали они втроем: редкозубая девица по прозвищу Борона, вторая по прозвищу Заводила и Ла Гулю. Очень скоро они прославились своими танцами.

В «Элизе Монмартр» Ла Гулю как-то обратила внимание на странного молодого человека, почти что карлика, торс у него был, как у взрослого мужчины, а ножки совсем короткие. Черная бородка, котелок, лорнет, который он время от времени наводил на танцовщиц и лихорадочно что-то зарисовывал у себя в блокноте.

– Послушай-ка, – окликнула его Ла Гулю. – Ты меня рисуешь? Имей в виду, мне за это платят!

– Приходи ко мне, и я тебе заплачу, а сейчас мне хочется поймать движение танца!

Молодой человек бросил на стол несколько монет, но Ла Гулю не взяла их.

– Ладно, гуляй! Не надо мне твоих денег!

Она вернулась на сцену, а молодой человек продолжал делать наброски. Он тоже был художником и носил одну из знатнейших фамилий Франции. Его звали Анри де Тулуз-Лотрек. Они с Ла Гулю подружились.


Морганатический брак | Королевы из захолустья | Битва на мосту Коленкур