home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



10. Дома

Интернет работал. Петя вошел в «ВКонтакте», увидел 18 новых сообщений и 46 друзей онлайн и немедленно вышел. Сил отвечать «норм» на вопросы «как дела», «?» и «приветик, чо там в Питире?» у него не было. Петя взял портрет деда и овальное бабушкино зеркало и сел за письменный стол. И начал искать «10 отличий».

Отличия, надо сказать, находились. Однако и общих черт было довольно много. Носы, например. Общие. Или глаза, например. Общие, если не считать морщинок. А вот губы – нет. Дед на портрете был серьезный, но казалось, что улыбается. Или будто говорит что-то вроде «ну-ну». Как Джоконда. А Петя, даже если пробовал улыбаться зеркалу, никакого глубокомысленного «ну-ну» не получалось. Получалось дурацкое «гы-гы».

– В общем, я не гений, – печально подытожил Петя.

«Ну-ну», – ответил дедушка.

– Ты во мне ошибся, – продолжил Петя. «Ну-ну», – усмехнулся дедушка, наверное, не поверил в то, что мог ошибиться.

– Ну вот и «ну»! – вздохнул Петя. – Ошибся. И елку-кораблик я в три года не придумал.

«Придумал!» – возразил дедушка.

– Не придумал! – возразил Петя. – У меня тогда случайно получилось.

«Зато сейчас может получиться не случайно».

– Что именно может получиться? – не понял Петя. – Еще одна елка?

Дед усмехнулся и не ответил.

– Ну чего ты все время надо мной смеешься! – раздосадовался Петя. – Умер уже, а все равно молчишь и смеешься! Лучше бы объяснил толком…

«Что я должен тебе объяснять?» – прищурился дед.

Прищурился он тоже не просто, а с подтекстом. Петя не смог уловить, с каким.

– Родной я или нет? – в лоб спросил Петя. «А это имеет какое-то значение?»

Петя растерялся.

– Имеет, – сказал он не вполне уверенно.

«Родной, – подтвердил дедушка и строго добавил: – Но никакого значения это не имеет. Ни малейшего. Родной, не родной. Это не важно».

– А что важно?

«Йогуртами не кидаться. Это важно».

– Ну я… – Петя вспыхнул, но извиняться не стал, это же глупо – извиняться перед портретом!

Дед вроде никаких извинений и не ждал. Петя сказал:

– Если я родной, то почему я в детстве называл маму «Петинамама»? Почему мы уехали из Питера буквально через неделю после того, как Вика сказала мне, что я – приемыш? Почему, в конце концов, вы меня никогда не наказывали, даже в угол не ставили?

«Во-первых, маму ты называл мамой, как все дети. А «Петинамама» появилась только для игры в необитаемые острова, после книжки про Робинзона в детском изложении. Игра – она и есть игра. Палас – океан, шкаф – остров, мама – Петинамама… Во-вторых, в Москву вы и так собирались переезжать, потому что папе там предложили хорошую должность, и ты это знаешь. Просто должность освободилась немножко… внезапно. Никакая Вика тут ни при чем. А в угол… Извини, так уж получилось! Не ставили! – Дед усмехнулся. – Тебе позарез нужно постоять в углу? Ну, иди, постой, что ли!»

– Да щаз! – буркнул Петя.

«Вот прямо сейчас и иди, – невозмутимо усмехнулся дед. – Как там вы вчера с папой говорили? Ребенка ставят в угол, чтобы он думал о том, в чем провинился, и исправлялся. Ты в меня йогуртом вчера кидался?»

– Опять ты про йогурт! «Кидался?»

– Я случайно…

«Да-а-а? – Портрет издевательски заржал, в голос. – Случайно?»

«За случайно бьют отчаянно!» – вспомнилось вдруг Пете. Он слегка покраснел, исподлобья посмотрел на дедушку и недоверчиво спросил:

– Ты что, серьезно хочешь, чтобы я это… сейчас…

«Серьезно», – вполне серьезно ответил дедушка.

– Но мне тринадцать лет!

«Ну и что?»

– Но… как я папе объясню, если он вдруг придет? Скажу – портрет меня в угол поставил?!

«А он не придет».

– А вдруг придет?

«Закрой дверь на цепочку!»

– Но, дед, это же глупо!

Дед не ответил.

Петя покачал головой, прошел в прихожую, переступая через горы книг, тюков и коробок, вывороченных им в процессе поиска сокровищ, и на всякий случай закрыл дверь на все замки и на цепочку.

«И в какой угол мне встать?»

Дед молчал.

Относительно свободный угол, собственно, в комнате был один – за роялем. Там, правда, красовалась высокая треножка с тенелюбивым цветком, но треножку было несложно сдвинуть в сторону. Петя сдвинул треножку, чувствуя себя полным идиотом.

«Только бы папа не заявился! – подумал он. А потом еще подумал: – А вдруг тут есть камера скрытого наблюдения?»

Угол пах сыростью и цветком. И еще старыми обоями. «Я – псих!» – подумал Петя.

«Ты – гений», – возразил дедушка.

– Ага! Гений! Приехать в Питер ради отмазки от инглиша и стоять в углу по просьбе портрета! Гений! – мотнул головой Петя.

«Ладно, согласен, ты – не гений, – немедленно пошел на попятный дедушка. – Но у тебя есть все задатки будущего гения, это однозначно. А головой не танцуй. И обои не ковыряй, пожалуйста. Убери руки за спину».

Петя сунул руки в карманы, уперся лбом в угол и закрыл глаза.

– С чего ты взял, что у меня есть какие-то особенные задатки? – прошептал он. – Ту елку, которая пароход, я сделал случайно. Все остальные детские рисунки и аппликации у меня самые средние… У меня куча трояков, мне не дается математика, у меня нет никаких способностей… Ты же знаешь…

«Ты просто не умеешь трудиться, – ответил дед. – Не хочешь заставить себя работать. Даже не пробуешь».

– Это ничего не даст, – покачал головой Петя.

Качать головой, упираясь лбом в угол, было неудобно. Тук-тук! Сначала левая стенка тукнулась о левую сторону лба, потом правая о правую. Петя вытащил руку из кармана и почесал лоб.

«Даст, – упрямо возразил дед. – Убери руки за спину и слушай меня внимательно. Ученые подсчитали, что примерно один ребенок из тысячи обладает выдающимися способностями, очень выдающимися».

«Кажется, говорить «очень выдающимися» – не совсем правильно…» – подумал Петя, но дедушку перебивать не стал.

«Существует колоссальный разрыв между гениями потенциальными, генетическими, и гениями признанными, реализовавшими свой потенциал, – продолжал дедушка. – Итак, как я уже сказал, частота зарождения гениев в оптимально развивающихся прослойках определяется цифрой порядка один к тысяче. Частота потенциальных гениев, развившихся настолько, чтобы так или иначе обратить на себя внимание в качестве потенциальных талантов, вероятно, исчисляется цифрами порядка один к ста тысячам. Частота же гениев, реализовавшихся до уровня признания их творений и деяний гениальными, вероятно, даже в век почти поголовного среднего и высшего образования исчисляется величиной один к десяти миллионам!

Петя убрал руки из-за спины, вышел из угла и грустно покачал головой:

– Это не твои слова, дед… Это из «Вики», из Википедии, я их только что читал, когда инет проверял… Это какой-то ученый сказал… По фамилии… Не помню…

«Эфроимсон», – услужливо подсказал дедушка.

– Я сам с собой разговариваю, а не с тобой, – продолжил Петя, игнорируя подсказку. – А тебя больше нет.

«Разумеется, меня нет!» – подтвердил дед. Петя вернулся к письменному столу и повернул к себе портрет.

– Тебя нет, и ты мне не можешь подсказать, что мне делать, чтобы развить свой потенциал, – сказал он портрету. – Тебя нет. Океаны вместо паласов остались в моем прошлом. А говорящие портреты обитают в чужом Хогвартсе… А у меня есть только реальность и больное воображение. И еще очень хочется иногда верить в сказки. Вот так.

«Я могу подсказать, что тебе делать, чтобы развить свой потенциал, – начал дедушка, – надо…»

Но Петя рассмеялся и не стал слушать.

– Ты – портрет; портрет, снимок, кадр, кусок фотобумаги под стеклом. Все, что ты можешь мне сказать, – это только отражение моих собственных мыслей, ясно? И того, что я уже и так знаю.

«Это не так, – не согласился дедушка. – Я могу рассказать тебе много нового».

– Да-а? Нового? Того, что я еще не знаю? А давай проверим!

«Давай».

– На конкретном проверим. На том, чего я сто процентов не знаю! Вот… Вот где спрятана шкатулка, а?

Дед не успел ответить, потому что в дверь позвонили. «Папа! – подумал Петя. – Хорошо, что я запер дверь на цепочку и не стою в углу, как дурак!» И побежал открывать.

Но это был не папа. Это была Вика. Она была в уличной одежде, но не в куртке с мордами, а в искусственном полушубке и теплой шапке. Около нее стояла огромная сумка на колесиках, а через плечо висела еще довольно большая спортивная сумка. В руках соседка держала небольшой газетный сверток.

– Привет, – сказал Петя. Вика не ответила, и правильно: сегодня они уже здоровались.

– Держи, – сказала Вика и протянула сверток. – Это ваше.

Петя взял сверток, покрутил в руках.

– Что это? – не понял он.

– Это какие-то камни, кажется, драгоценные, – ответила Вика. – Мы с мамой нашли их вчера в тубусе, в котором ты мне ноты отдал. Дядя Петя их, наверное, туда от воров спрятал. Ты тоже пока спрячь и папе передай, когда он придет, ладно? Только обязательно.

– Ничего себе, – присвистнул Петя. – В тубусе? А мы думали, в шкатулке…

Вика только сейчас обратила внимание на переворот, учиненный Петей в квартире.

– Это ты шкатулку искал? – догадалась она.

– Ага.

– Шкатулка на антресолях, со стороны кухни, – подсказала Вика.

– Я там смотрел, там нету.

– Там есть потайная ниша, за трубой. Справа. Надо рукой залезть. Там оно… В сорочке завернуто…

– Да?

Петя бросился на кухню, упал по дороге, споткнувшись о коробки:

– Погоди, не уходи!

– Давай быстрее!

Петя подтянул стремянку, пошарил рукой справа.

– Да нет тут ничего! Труба только.

– За трубой! Есть?

– Есть!!! Петя спрыгнул на пол с добычей. Развернул трясущимися руками.

– Она?

– Она! Та самая! Я ее помню!

Шкатулка оказалась незапертой. В ней было много разных разностей. Не пиратский клад, конечно, но семейные реликвии. В нижнем отделении, тоже незапертом, были какие-то бумаги и документы.

– Закрывайся и никого не пускай! – сказала Вика.

Она по-прежнему стояла в клетушке перед дверями, даже порог не переступила.

– Круто!!! – радовался Петя, глядя в шкатулку. – Ты не хочешь посмотреть? Неужели совсем не интересно?

Вике было не интересно. Она уезжала и торопилась. Отдыхать ехала, наверное. Везет же некоторым – в феврале – и уже отдыхать. А у других во вторник контрольная по инглишу.

– Закрывайся! – еще раз крикнула Вика, увозя сумку с нарядами для отдыха к лифту.

Петя бросился закрываться. Действительно, с такими сокровищами лучше запереться.

– Спасибо, Вик! – крикнул он краешку сумки, высовываясь из дверей. – Хорошего отдыха!

Вика не ответила. Клекц! Клекц! Клекц! Колесики сумки застучали по ступенькам. «Ой, лифт же не работает!» – сообразил Петя и выскочил на площадку:

– Давай я тебе помогу! С сумками.

Но Вика уже закинула спортивную сумку за спину, а дорожную на колесиках подняла за ручку.

– Не надо, справлюсь.

– Точно?

– Точно. Вика действительно справилась с первым пролетом, остановилась, поправила сбившуюся шапку:

– У меня к тебе просьба. Когда ты мою маму увидишь, не говори ей, что я уехала. Вообще ты меня сегодня не видел, о’кей?

– О’кей… – растерялся Петя. – Но…

– И шкатулку ты сам нашел, о’кей?

– О’кей… – Петя совсем растерялся, не понимая, зачем из всего этого делать вселенскую тайну.

– Ну, бывай! Гений…

Вика перехватила сползающую с плеча сумку и пошла дальше.

– Вик, стой!

– Чего тебе еще?

Петя не знал, чего ему еще. Что-то было не так, но что именно – непонятно.

– Дай мне свой телефон!

– Чего это ради?

– Ну так… Просто…

Вика фыркнула:

– Я все равно скоро недоступна буду… Ну ладно, пиши.

Петя бросился за ручкой, записал.

– Теперь пока?

– Пока.

– И помни: ты меня не видел, я тебе ничего не возвращала, шкатулку нашел сам. Договорились, чудо природы?

Петя кивнул.

Вика ушла. Через некоторое время снизу послышалось: клецк, клецк, клецк. Наверное, тащить две сумки оказалось слишком тяжело, и одну Вика все-таки решила скатить. «Клецки» становились все тише, а потом еле различимо хлопнула металлическая дверь подъезда. Тут Петя вспомнил, что свою дверь бросил открытой, и рванул домой. Драгоценности были на месте. Петя облегченно выдохнул и позвонил папе.


9.  Баба-яга, юные годы | Ёлка, которая пароход | 11.  Ночью