home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 19

POV Артур

«Бездна»

— И все-таки, дерзкая крошка, — голос Якоба вырывает меня из грез. — Кто такая?

Поцелуй, после которого я едва устоял на ногах, прерывается, Василина сбегает, а я стою как дурак, смотрю ей вслед, ожидая, чуть ли не мечтая, чтобы обронила туфельку. Борюсь с желанием броситься вслед за девушкой… Но фраза, брошенная другом детства, отвлекает меня. Заставляет снова нацепить маску эгоистичного ублюдка.

— Со мной в школе учится. Новенькая. Слишком много из себя строит… рога еще не обломаны.

— Не видел ее раньше с тобой. Красивая. Мне понравилась.

— Завали.

— Откуда столько страсти, чувак? А как же Никуля? — издевательски спрашивает Якоб.

— Да пошел ты.

— Говорил же, предупреждал, что проблемы с Никой будут. Так просто от тебя не отвяжется.

— Захочу — убежит вприпрыжку. И эта тоже, стоит захотеть — моей будет.

— Ох, сомневаюсь, дружбан. Видно, что слишком зажатая. Наверняка девственница. Такие обычно дают только после замужества. Или ты готов даже на такой шаг?

— Что за бред. Отвали, Штаховский. И без того тошно.

— Ого, какие переживания!

— Абсолютно нет.

— Хочешь пари?

— Не хочу. Они у тебя всегда мерзкие.

— Ну и что? Зато веселые. — Усмехается Якоб.

Не помню, как Штаховский развел меня на проклятый спор о Василине. Потащил к бару, я не сопротивлялся, борясь с желанием послать его к черту и броситься вдогонку за странной девчонкой, поцелуй которой оказался так неожиданно сладок. Аж взорвал меня. Все тело горело жаждой. Захотел ее сегодня, стоило только увидеть. Разительный контраст с повседневной школьной одеждой. Макияж сделал ее глаза удивительно выразительными, а пухлые губы — невероятно желанными. Стараясь заглушить возбуждение, опрокидываю в себя стопку за стопкой. Голова становится тяжелой, мозг затуманен алкоголем. Несу какую-то чушь, пытаясь выглядеть крутым перед другом и сам не замечаю, как соглашаюсь на идиотское пари…


Три года прошло после окончания школы. А воспоминания до сих пор не дают покоя. Душат, изводят, особенно по ночам. С того дня, как Василина разорвала нашу связь, моя жизнь с каждым днем все быстрее несется под откос. Впрочем, я даже не пытался остановить эту гонку. С тех пор как Мотылек уехала, я все сильнее увязал в болоте безысходности и тоски. Ненавидел себя за то, что потерял эту девочку. А за то, что не мог забыть и продолжать жить дальше, как ни в чем не бывало — ненавидел во сто крат сильнее.

Всего несколько фотографий, вот все, что осталось на память о той, которая украла мое сердце и сбежала, не оставив мне ни единого шанса. На что? Сам подумай, Бурмистров, увещеваю себя день за днем. Она не для такой сволочи как ты. Но смириться не получается.

Прости, Мотылек, что был уродом последним, обидел тебя жестоко, потому что разрывало меня от желания быть с тобой, быть в тебе, гормоны орали возьми ее, а сердце приказывало: заботься, оберегай, от себя в первую очередь… Запутался в чувствах, не смог вовремя разгрести собственное дерьмо…

Закрываю глаза и снова оказываюсь, в миллионный раз, в проклятой «Бездне». Передо мной красивая, как принцесса, девушка, танцующая в одиночестве. Легкая юбка, ажурный лиф платья подчеркивают каждое движение стройного тела. Облако темных, ниспадающих локонами волос. Скромно потупленный взор… Восхитительная, невинная, как маленькая фея. Не осознающая своей власти над мужчинами. Уже не ребенок, но еще не женщина. Мотылек относилась к особенной категории женской красоты. Было что — то, присущее только ей. Что — то царственное и гордое, изящное. Ей плевать на всех. Она была настолько особенной, что иногда я чувствовал себя порочным уродом, истекающим слюной при мысли о ее невинном теле. И в то же время был готов на все, лишь бы сохранить ее наивность и чистоту. Или чтобы вызвать ее улыбку. Заглянуть в проницательные глаза, цвета топаза. В середине каждого зрачка таилась золотистая искорка, от которой, казалось, исходило сияние, подобное лучам солнца. Доброта этих глаз могла согреть замерзшего путника в любой, самый лютый мороз.

Да, все началось как игра — из желания заставить маленького ангела обратить на себя внимание. Подкупила ее смелость, стойкость, и одновременно — хрупкость и уязвимость. Как же больно вспоминать начало нашего знакомства! Я, здоровенный детина, стою перед всем классом и запугиваю маленькую невинную девочку. Но мелкая пигалица стоит, выпрямив спину и вздернув подбородок, всем своим видом бросая вызов. Шарики с краской, кулон, который явно очень дорог ей — только подонок мог вести себя так жестоко. Василина разбудила во мне целый вулкан скрытых страстей. Мне одновременно хотелось и причинить боль, и в то же время умолять о прощении.

Но вскоре игра переросла в нечто более горячее и дикое. Я стал одержим ею. Хотелось видеть постоянно. Сходил с ума от мысли, что она может кем-то увлечься. Изводил себя, думая, каким дураком был, что поверил идиотке Соболевой. Все в один момент к этой глупой блондинке отмерло. И в образовавшуюся пустоту влетел мотылек… Сначала щекотал крылышками, и от этой нежности по телу разливалось тепло. А потом ее крылья будто стальными стали. И каждый взмах болью отдавался. Но сладкой. Я приветствовал эту боль.

И вот я уже готов ради нее на все. Даже Ромео стать и выслушивать насмешки друзей. Куда б ни шел, на кого бы ни смотрел — везде она. О проклятом споре забыл даже. Не ассоциировал свою Василину с тем вечером в ночном клубе. Все в башке перемешалось. Наверное, это и есть любовь. Когда чувства постоянно меняются, когда ты — не ты. Не узнаешь себя и не понимаешь. Не до логики, не до амбиций. Растворяешься в человеке. И думаешь лишь о том, как стать ближе.


А я близости безумно хотел. Только об этом и думал. Пытка. Но тоже сладкая. Предвкушение, ожидание. Внутренний запрет. Дождаться момента. Рассказать правду. Признаться, вымолить прощение. И с каждым днем рос страх — а ну как не простит меня Мотылек? Отвергнет?

Поначалу мне было нужно, чтобы она меня захотела. Как бы не умирал от желания снять с нее трусики и возбуждать это восхитительное, сладкое девичье тело языком, пока она не начнет умолять лишить ее девственности… должен был дождаться. А когда это время пришло, и Мотылек буквально требовала меня… план с треском провалился, потому что я понял, что влюбился по уши. И в один момент все потерял…

Узнав, что я натворил, дед пришел в ярость. «Эта не девушка на одну ночь! — орал гневно. — Разве ты этого не понял? Ты заставил ее страдать!»

Дед, Таисия, родители — все оказались глубоко потрясены этой историей. Нет, они не демонстрировали мне свое презрение… Но я чувствовал, что сильно упал в их глазах. Я ощущал себя в собственной семье парией, изгоем. Вскоре дед уехал жить за границу — помирился с бабушкой. А она возвращаться в Россию не желала. Я же думал лишь о том, чтобы поехать вслед за Мотыльком, но не мог узнать адрес… Как ни бился. Пытал Лису, умолял Таисию… Но дамы были — кремень. Даже в школе, зная кучу лазеек, учителей, возможностей для подкупа… Не смог добиться. Меня словно отсекли от Мотылька бетонной стеной. И я безуспешно бился об эту стену, разбивал руки в кровь, топтал свою гордость, самолюбие. Но так ничего и не добился…

Ни единого шанса. Меня оставили в одиночестве, наедине с разъедающей болью и разрушающим желанием. Моя самая большая потеря. Нереализованная фантазия.

Губы растягиваются в невеселой улыбке. Стягиваю майку и провожу пальцами по шраму на правом боку, на всю жизнь останется со мной напоминание. Моя глупость. Упрямство. Я дорого заплатил за них. Иногда думал — не выживу. Иногда даже молил об этом. Но сразу в голове всплывала она — девочка, которую жестоко обидел. И тогда я говорил себе — ты все это заслужил, парень. Как бы я хотел загладить вину перед ней. Повернуть время вспять. Да кто не мечтал о таком хотя бы раз в жизни? Кто сумел родиться сразу с крепким умом и железной логикой? Прожить свой век без ссадин и шишек? Точно не я…

Встаю под ледяной душ — привычка, которую выработал за два года в аду. Теплая вода — редчайшая роскошь. Долго привыкал к ее отсутствию, корчился первое время под холодными струями. А сейчас — ничего не чувствую. Привык. Отлично освежает голову.

Провожу рукой по светлому ежику. Все что осталось от моих длинных когда-то волос, которые так нравились Василине… Ну все, хватит. Распустил нюни, аж самому противно. В лагере я себе такого не позволял. Но стоило вернуться домой, как воспоминания набросились, точно псы голодные.

Выхожу из душа продрогнув, но хоть немного удалось сбросить напряжение. В родном доме, спустя два года, чувствую себя странно. Не думал, что вернусь сюда. Не верил, что выживу…

Мать, конечно, с ума сходит от радости. Готовит семейное торжество… на которое меня просто воротит идти. Не хочу. Не до праздника. Вымотан настолько, что хочется лишь упасть на кровать и вырубиться. Денька так на три. А то и неделю.

Или нажраться вхлам. Хотя я забыл, каково это. Там, откуда я вернулся — спиртное — непозволительная роскошь. Чуть притупились рефлексы — значит ты слаб, уязвим. Слабая мишень, равно мертвая. Да и как смогу появиться на семейном ужине и не вцепиться в глотку Димке? Ведь именно из-за своего урода-дядьки я отпахал два года не просто в армии, а в самом пекле. «Элитные войска», которые Дмитрий пообещал моим родителям, на поверку оказались самым жестким и опасным подразделением. Там готовили не военных, а настоящих камикадзе. Полгода усиленного курса спец подготовки — и на передовую, в горячие точки, сражаться с террористами, бандитскими группировками в странах третьего мира. И не только сражаться, а работать под прикрытием, внедряться в бандитские группировки, изучать каналы поставки наркотиков. Именно в это я и вляпался. Проговорился сдуру о своем увлечении мотоциклами и спустя полгода спецкурса внедрили в банду байкеров, промышляющих наркотой. Поставки шли из Афганистана, куда мне и пришлось отправиться. Несколько раз моя жизнь оказывалась на волоске. Полгода в Талукане — самые дерьмовые воспоминания, которыми я вряд ли захочу поделиться с кем-либо. О таком маме точно не рассказывают… Она сошла бы с ума от ужаса, несмотря на то, что буквально заваливает меня вопросами. А я отделываюсь односложными фразами и словом «секретно».

О чем бы я мог рассказать? Про грязь, пыль, развалины, антисанитарию и вечно обдолбаных местных жителях? В Талукане каждый третий, даже женщины, принимают опиум, героин и марихуану. Дышат опиумом в лицо своим детям, чтобы те засыпали. Дают марихуану самым маленьким. Сначала они покупают наркотики и только потом еду. А если не могут найти деньги на наркоту — пытаются продать собственных детей или заставляют заниматься попрошайничеством. Такая жизнь делает из этих людей камикадзе — им становится все просто до лампочки. Они начинают стрелять и стрелять много.

Я провел в этом аду чуть больше полугода. Банда, в которую я попал — самая опасная в Талукане. Моей задачей было узнать о том, кто курирует их с нашей стороны. Связи, пароли. Каналы сбыта. Но мне мало что удалось. Зато в полной мере познал грязь и голод, насмотрелся на смерть и кровищу… Когда мне казалось, что хреновей просто некуда — убили моего связного. Думал, и меня там же положат… Получил ножом в бок, но все-таки смог кончить ублюдка, который следил за нами, раскрыл нас…

Воспоминания выводят из себя, бесят, они подобны тянущей застарелой ране. Психую хватаю ключи от отцовского мерса — своей машины теперь у меня нет… Димка и тут постарался, прибрал к рукам БМВ, которую подарил мне на восемнадцатилетие дед. Что мне делать со всем этим? С Димкой, который хоть и сволочь, но родственник ведь. Руки так и чешутся навалять как следует, хоть пообещал отцу, что не буду этого делать. Да и чем это поможет. Что изменит? Но и за стол один с этим ублюдком не сяду!


Стыдно перед матерью, но с семейного торжества я все же слинял…

Возвращаюсь домой уже в темноте. Бросаю куртку и ключи от машины на мраморную столешницу в кухне, достаю из холодильника бутылку пива.

— Не догадался позвонить матери и сообщить, что ты жив, а не лежишь мертвый в кювете?

Делаю большой глоток пива и смотрю на старшую сестру.

— Мобила села.

— Мы все с полудня пытаемся с тобой связаться. Ты забыл, что мама устаивала вечером семейный ужин?

— Нет, не забыл, просто решил воздухом подышать и… заблудился, так скажем.

— Заблудился ты давно, Артур… Слишком давно…

— Ага. Только давай без нотаций, сестренка! Я слишком пьян для них и слишком устал.

— Со дня твоего возвращения, все ищу и ищу подходящий момент… но он не находится. И знаешь что? Мне это надоело! — вспыхивает Таисия. — Сколько можно вести себя так по-свински, Артур? Я ведь помочь хочу… Понимаю, что ты пережил. Мне очень жаль, что с тобой столько всего ужасного произошло! Мы все это время с ума сходили… Мама на успокоительных… Отец не показывал, но переживал еще глубже. Едва удалось инфаркта избежать. А Дима… Он заплатит за все, обещаю. Я хотела, уговаривала отца в суд на него подать… уголовное дело завести… Но родители против. «Бурмистровы не выносят сор из избы» — горько усмехается сестра. — Но больше они боятся Веру расстроить. Она неважно себя чувствует. Ну и дедушку тоже. Он ведь совсем от дел отошел. Живет на Кубе с бабушкой в свое удовольствие, уже год там и сюда возвращаться не собирается.

— Вот как, — усмехаюсь.

— «Вот как»? Это все, что ты можешь мне сказать? Я так ждала тебя… И Лика… — Таисия запинается. — Нет, я понимаю, почему ты на ужин не пришел! Я бы тоже с Димкой не стала за одним столом сидеть… Я и не сидела — ушла… Но позвонить можно было, братик!! За тебя все так переживают! Почему не позвонил?

Господи, вот заладила, как попугай! Да потому что не хотел слышать разочарование в голосе матери или ощущать вину, которую она заставила бы почувствовать.

— Я хочу помочь, Артур, — Таисия мягко касается ладонью моего плеча. Но я отстраняюсь.

— Когда-то я много раз просил тебя помочь… Но ты не помогла.

Сестра вздыхает, отходит в сторону и садится за стол.

— Ты за старое? Три года прошло. Всю жизнь будешь припоминать мне, что однажды встала не на твою сторону?

— Нет, не надо было стоять на моей стороне. Ты могла просто сказать мне телефонный номер. Адрес. Я хотел все исправить…

— Ты бы только причин ей новую боль!

— Никогда!

— Но ведь сделал однажды!

— И больше не заслуживаю шанса?

Сажусь напротив, прячу руки под стол, изо всех сил стиснув кулаки, противясь желанию врезать по деревянной поверхности со всей дури.

— Для тебя это всего лишь шанс… Для нее — жизнь. Ты и так ее сломал. Нарушил планы. Вынудил уехать в другой город…

— Я понял. Урод конченый, нет мне прощения. Можешь не продолжать.

— Артур… пожалуйста, ты должен забыть ее! Она изменилась. У нее своя жизнь. Она счастлива. Столкнетесь — и равновесие снова будет нарушено…

— По себе судишь и мужу бывшему. Я — не такой.

— Знаю. Но все-таки Василине будет лучше без тебя…

Раньше, до армии, когда твердили, что Мотылек не для меня — впадал в ярость. Теперь же, после этих лет, всего, через что прошел — я был согласен с Таисией. Наконец примирился, оставил в прошлом юношеские грезы. Да и теперь уже я — не для нее. Я изменился. И то, что со мной стало… таким как Василина — точно не понравится. Даже если когда-нибудь встречу ее… а я не собирался встречать… надеялся, что этого никогда не произойдет… Но даже если вдруг случится такое — лучше нам держаться друг от друга подальше. Я планировал вернуться на службу, подписать еще один контракт. Ко всему привыкаешь. Сначала мне было там сложно, невыносимо… Но потом что-то изменилось. Теперь мне сложно здесь, в этой обычной жизни. Ощущение, что нет мне в ней места.


Странно чувствуешь себя, когда из пекла возвращаешься в размеренную беспечную жизнь. Вроде радоваться должен… а нет радости. Друзья… я слишком изменился, уже совсем не то общение, расспросы о том, где пропадал, чем занимался — лишь раздражают. Их рассказы — кажутся глупыми и неважными.

На днях позвонил Штаховский. С ним я не виделся с момента драки в школе. Крепко мы тогда друг друга отмутузили. Я вспоминал это событие с каким-то глупым удовлетворением. Хоть немного ярость выплеснуть удалось. Очень сильно нашу дружбу проклятый спор подкосил. После того, как понял, что исправить ничего не получится, долгое время не мог ни видеть, ни даже слышать о бывшем друге.

Но Якоб разговаривает как ни в чем не бывало. Словно только вчера расстались и все в норме. Да и прав он, кто старое помянет… столько лет дружили, с самого детства не разлей вода.

Незаметно для себя соглашаюсь прийти на его мероприятие. Штаховский теперь бизнесмен. Его фирма устраивает вечеринку по случаю завершения крайне выгодной сделки. Аукционный дом, которым занялся Штаховский — очень интересное и прибыльное направление. На вечеринку приглашены сливки общества со всего города. Якоб заявил, что смертельно обидится, если не приду. Плевать мне на его обиды, и все же, поддавшись уговорам матери — «Сколько можно сидеть затворником дома», тащусь туда, напялив смокинг, в котором чувствую себя по-идиотски. Отвык от подобной одежды.

Захожу в помещение, сразу пообещав себе, что просто пожму Якобу руку, поздравлю, закину в себя пару порций виски, и свалю по-тихому. Штаховский не поскупился, вечер оформлен роскошно — от вышколенных официантов, снующих туда-сюда между гостями, до живого мини оркестра в глубине зала. Играет легкий джаз. Нарядно, даже вычурно одетые дамы танцуют в объятиях кавалеров в изысканных смокингах. Вижу друга, стоящего возле барной стойки. Чтобы подойти к нему, надо пересечь танцпол. Начинаю огибать танцующих, когда меня кто-то хватает за плечо. Моментально напрягаюсь, с трудом сдержавшись, чтобы не ответить специальным приемом, которым пользовался на заданиях. Нельзя так подкрадываться к военному. Но к счастью, я трезв и осознаю, где нахожусь. Так что держу инстинкты при себе, и лишь резко разворачиваюсь. Знакомое лицо. Слишком хорошо знакомое. Соболева. Ее я меньше всего хочу сейчас видеть. Хотя не был с женщиной давно… И сейчас так некстати вспоминаю об этом. Но если я и решу сбросить напряжение — это точно будет не она…


— Привет! Боже мой, Артур! Как я рада тебя видеть! — восторженно верещит бывшая пассия. — Поверить не могу. Думала, показалось…

Опускаю глаза и упираюсь в огромный живот Ники. Вот так новость. Она беременна. Впрочем, никаких особых эмоций эта новость не вызывает. Кроме одного… я вспоминаю… другую девушку из прошлого. Ведь точно также могу встретить ее… на улице, или в магазине… а может и на таком же вот светском мероприятии. Хотя какая чушь, что ей делать в таком месте. Но самая болезненная мысль — она тоже может быть беременной. Замужней, счастливой. Но тогда мои эмоции будут другими. Я, скорее всего, жить не захочу после этого…

— Мне пора, — кидаю охрипшим, почему-то, голосом и отстраняюсь от Соболевой. Она надувает губы, совсем как раньше. А уголки глаз начинают блестеть слезами. Ну вот вам, сухарь. Обидел беременную. Но мне слишком тошно, чтобы искренне покаяться. Я и правда совсем очерствел, даже расстроенная беременная не вызывает сочувствия. Вместо этого думаю, что именно эта сука сломала мне жизнь. Разрушила все, что было у нас с мотыльком… Отворачиваюсь и протискиваюсь к бару. И про друга забыл уже. Срочно надо выпить.

— Дружище, спасибо что пришел, — Якоб подходит ко мне сам, когда я вливаю в себя уже третью порцию виски. Не слишком налегаешь?

— В самый раз. Ща домой поеду, — отвечаю хмуро. — Поздравляю, кстати. Все супер, ты круто поднялся.

— Да, бизнес это мое, — лыбится Якоб.

— А я тут призрака из прошлого повстречал, — говорю безразлично. Но Штаховский отчего-то бледнеет.

— Да ты что? И как?

— Немного удивлен. Впрочем, рад за нее.

— Серьезно? Хм, хорошо… Хотя, постой, погоди. Ты о ком?

— О Соболевой. Беременная, все дела. Замуж что ли вышла?

— А, Никуля! — в голосе друга отчего-то слышится облегчение. — Да, она прикинь, за Стеблова вышла. Помнишь такого?

— Да.

— В прошлом году поженились. Он долго за ней ухаживал. Она, конечно, по тебе убивалась, кричала что ждать будет. Но так как ты на письма не отвечал…

— Правильно сделала, что не стала ждать.

— Согласен, — кивает Якоб. — Знаешь, дружище, я тебе сказать хотел… Одну вещь. Ты не злись только…

Неожиданно Якоб замолкает. Смотрю на него, пытаясь понять, на что он отвлекся. Поворачиваю голову в ту же сторону… И забываю как дышать.

К нам идет Мотылек. Только… Так назвать ее язык не поворачивается. В ней трудно узнать ту девчонку, с которой я гонял на мотоцикле. Купался в бассейне. Которую на санках в загородном доме деда катал. Машину учил водить. Это Василина, без сомнения. Но она совершенно другая. Невероятно красивая, изысканная. Даже не бабочка. Редчайший экзотический цветок. Естественный, прекрасный, невероятный.

— Черт… — слышу будто через вату голос Якоба.

Но мне плевать, что там бормочет друг. Плевать, что я оглушен, даже если полностью лишусь слуха. Не могу оторвать взгляда. Не верю тому что вижу. Грудную клетку заполняет тепло, переходящее в жар. Пока Василина, до этого мило беседующая с какой-то незнакомой женщиной, которую держит под руку, не замечает, наконец, меня. Остолбеневшего и вперившего свой взгляд подобно путнику в пустыне, наткнувшемуся на оазис. Мотылек вздрагивает, на секунду сбивается с шага… Но сразу берет себя в руки. Гордо вскидывает голову и снова поворачивается к своей спутнице, что-то говорит той на ухо.

Бросаю взгляд по сторонам и неожиданно понимаю, что многие мужчины за стойкой бара, включая бармена, затаив дыхание, смотрят на нее. Точно увидели кинозвезду, знаменитость. Один из мужчин подходит к Василине и ее спутнице, протягивает записную книжку, и обе дамы расписываются в ней, как будто автограф дают. Трясу головой, кажется, я попал в некий сюрреалистичный мир. Может, так нажрался, что в реальности валяюсь сейчас под барной стойкой, на полу? И мне снятся дикие сны?

Но я согласен даже не сон. Пусть этот фантом подольше будет со мной. Пусть Мотылек кружит вокруг меня, хотя бы в виденьях. Соблазняет. Дразнит. Длинные темно-каштановые волосы изящными локонами распадаются по жемчужно-белым плечам, прикрытым только тонкими тесемками изысканного платья. Что за удивительное превращение произошло с моей любимой девочкой? Из мотылька она стала бабочкой хамелеоном. Самой красивой в мире, и одновременно, такой же невинной, трогательной, чистой, какой запомнил ее.

— Дружище, ты прости меня, я собирался сказать… — вырывает меня из мыслей голос Якоба. — Черт, она сказала, что не придет. Вот прямо сто процентов. Категорически отказалась. Иначе…я бы предупредил, клянусь.

— Ты общаешься с ней? — вопрошаю потрясенно. Меньше всего мог ожидать такой поворот. После того, что было в прошлом. Якоб был виноват не меньше меня в проклятом споре. Да и не нравился он никогда Василине, она всячески избегала его. Но оказывается, все может измениться очень быстро. А тебе, кретину, остается только стоять да глазами хлопать.

Вижу, что Мотылек тоже потрясена. И ее никто не поставил в известность, что, придя к Якобу, на мою рожу наткнется… Штаховский устроил шок-встречу нам обоим. Только интересно, с какой целью. Но Василина изменилась не только внешне. Она решительно делает шаг нам на встречу, позволяет Якобу чмокнуть ее в щеку, а мне небрежно кивает:

— Привет Артур. Сто лет, сто зим… Давно не виделись. Как ты?

Максимально равнодушное приветствие, а я как дурак радуюсь, что слышу ее голос, что она говорит со мной. Таким теплом обволакивает, черт, еще немного, и разрыдаюсь как ребенок. Кретин убогий. Вали скорее, пока совсем нюни не распустил.

— Привет, Василина, — удается выдавить из себя еще более охрипшим голосом. — Как дела? И правда, давно не виделись.


Кошачьи глаза скользят по мне с неопределенным, закрытым выражением. Кровь оглушительно стучит в висках. Этот взгляд выводит меня из себя. Заставляет снова вспоминать, каким жалким уродом я был, как отчаянно проклинал себя, как тосковал по ней… Но все в прошлом. Я это переборол. И не влезу снова в дерьмо под названием «чувства».

— У меня все отлично, спасибо, — но в глаза Мотылек не смотрит. Не хочет видеть меня? Наверняка вернулась в город лишь убедившись, что меня здесь нет и не будет. Интересно, кто убедил ее? Якоб? Они теперь друзья? Мир перевернулся с ног на голову, а я и не заметил…

Еще один мужчина подходит к Василине. Просит автограф, Мотылек берет предложенный маркер и расписывается на флаере. Но пижону мало, он приглашает ее на танец. Стискиваю кулаки. Сдержаться и не заехать по роже нахалу мне помогает лишь то, что смогу, когда она отойдет, допросить Якоба. А у меня к нему куча вопросов.

— Следующий танец мой, — вырывается у меня, когда Мотылек проходит мимо. Она останавливается на месте как вкопанная. Молчит, не зная, что сказать. И я молчу, потому что сам не ожидал от себя вырвавшихся слов. Кретин, ну реально. Решил ведь держаться подальше… Зачем?!


Несмотря на браваду, не собираюсь танцевать с Мотыльком. Это слишком чревато. Да и пьян уже в стельку. Опрокидываю в себя еще несколько порций виски и поворачиваюсь к Штаховскому.

— Что все это значит? — впиваюсь бешеным взглядом, наблюдая как Мотылек изящно танцует с мужчиной, так нагло влезшим в нашу беседу. А потом еще с одним. О да, популярность налицо. Сложно поверить, что в школе считалась дурнушкой. Сейчас, наверное, это видится придуманной легендой. Она так красива, что смотреть больно.

— Да не бери в голову, жмет плечами Штаховский. Ну вышло так. Она вернулась в город где-то год назад. Перевелась в универ, в который изначально планировала поступать. До всего, что мы с тобой натворили. Да ты и сам наверняка помнишь. В тот же, что и ты, финансовый. Будете теперь в одном учиться. Она, наконец, пришла к выводу, что ей наплевать, рядом ты или нет.

— Это она с тобой так откровенничала?

— Да не особо, знаешь ли, она душу любит открывать. И не так уж мы близки… Встретились где-то около полугода назад на вечеринке, на яхте. Я обалдел не меньше твоего, уж поверь. Оказывается, Мотылек стала моделью. И не какой-то, а ведущей, самой востребованной, в топовом агентстве города. Дама, с которой она пришла — его владелица. Подружки не разлей вода… А третья в их компашке, догадайся, кто? Нет вариантов? Сеструха твоя. Таисия. Мда, вот так-то, дружище. Кто б мог подумать… твоя серая мышка теперь самая желанная женщина в этом городе. Тусуется теперь с элитой города. Местная знаменитость, автографы раздает. На обложках мелькает… Несколько раз ее пыталось большое столичное агентство переманить. Но Василина не хочет переезжать. Она счастлива, живет с семьей, учится, тоже, разумеется, на отлично. Хорошая девочка. По-прежнему. Ничего не изменилось…

— Ты так и не объяснил, тебе чего от нее надо? — хмуро прерываю Штаховского. Еле сдерживаюсь, чтобы не наброситься на него. Нестерпимое желание начистить ему рожу. Потому что рассказ его меня бесит. И потому что чувствую — не просто так Якоб ошивается возле Мотылька.

— Да ничего мне не надо, ой, я тя умоляю. Баб у меня, думаешь, мало? Она конечно хороша, не скрою. Нравится мне. Только она даже разговаривать со мной поначалу не хотела. Когда на яхте встретились. Повинился перед ней. Прощения просил. Мерзко ведь тогда вышло, да? Но она говорит — ни при чем ты, Якоб. И к Соболевой — нет претензий. А вот тебя не простит. Потому что в душу влез… И так… в общем, нагадил. Попадос, мне очень жаль, братан. Но что поделать, ничего уже не изменишь. Ты вернулся, живой, этому радуйся. По-прежнему красавчик, даже лучше стал. Брутальный такой, угрюмый, серьезный. Бабы это любят. Я тебе моделек вагон подгоню. У меня с агентством Василины контракт. Реклама, съемки, вечеринки. Все на год вперед расписано….

— И она? Тоже расписана?

— Да не, ты че. Она топ. Мне не по карману, — усмехается Штаховский. — Ее для дорогих реклам снимают. Яхты, мерседесы. Только высший уровень. Но она не кичится, кстати. И сейчас мало работает — сессия на носу. Она только как подработку временную модельный бизнес рассматривает. Никакой карьеры в этом направлении. Ей это не интересно.

— Хорошо ее узнал.

— Да не особо, не напрягайся ты так! Братан, да столько времени прошло. Не может быть, чтоб ты еще злился… Ладно, остынь. Пару раз мы с ней всего лишь на вечеринках сталкивались. Это все, клянусь. Ну ты меня знаешь, врать мне незачем. Если б было че серьезное — сразу сказал бы. Думаешь не хочу потусить с ней? Да ладно, это уж совсем тупо, правда? Мужская солидарность и все такое. Не будем вешать лапшу. Я хочу ее. И если представится возможность… поухаживать — не упущу. И не надо так смотреть свирепо! На этот раз, все честно! Никаких споров. Победит сильнейший…

Хватаю Якоба за грудки. Толкаю со всей дури, так что пролетает всю барную стойку, сшибая стул за стулом. Поднимаю его, притягиваю к себе и изо всех сил бью в наглую рожу, не слушая ни криков, ни увещеваний. Пока три охранника не скручивают меня и не оттаскивают от Штаховского. Ярости и дури во мне много, но алкоголь, которым я планомерно накачивался весь вечер, притупил реакции. Я еще какое-то время машу кулаками, куда попало, но вырваться из захвата не удается. Меня выволакивают на улицу, подъезжает полицейская машина, куда меня заталкивают уже в наручниках.


Глава 18 | Отпусти мои крылья | Глава 20