home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



13 ССОРЫ ЗА СТЕНОЙ

Ателье, где я находился и где предстояло пробыть еще какое-то время, представляло собой довольно просторное помещение со стеклянным потолком. Две двери в противоположных концах ателье вели в маленькие спальни без окон. Богуцкие приготовили мне раскладушку. После казарменных нар, на которых раньше спал, эта постель показалась мне необыкновенно удобной. Сам факт, что я не вижу немцев, не слышу их криков и не приходится опасаться, что каждую минуту любой эсэсовец может меня избить или даже убить, давал ощущение счастья. Я старался не думать о том, что ждет впереди и доживу ли вообще до конца войны.

Известие, которое однажды принесла Богуцкая, прибавило сил: она сказала, что советские войска отбили Харьков. Но что будет со мной? Приходилось считаться с тем, что мое пребывание в мастерской не продлится долго. Перковский должен был в ближайшие дни найти жильца, хотя бы потому, что немцы объявили перепись населения, во время которой полиция станет обыскивать квартиры и проверять, все ли там зарегистрированы и имеют право на проживание. Почти каждый день приходили новые кандидаты, чтобы осмотреть помещение. Тогда я прятался в одной из спален, запирая дверь изнутри.

Две недели спустя Богуцкий договорился с Рудницким, бывшим директором музыкального вещания Польского радио, моим довоенным шефом, и как-то вечером тот пришел ко мне в сопровождении инженера Гембчинского. Я должен был переселиться во флигель этого же дома, в квартиру супругов Гембчинских. В тот же вечер я смог, впервые за семь последних месяцев, коснуться клавиш рояля. Семь месяцев, за которые я потерял всех, кого любил, пережил ликвидацию гетто, разбирал стены, а потом — таскал известь и кирпичи. Я долго отнекивался, но потом все же уступил уговорам пани Гембчинской. Огрубевшие пальцы с трудом двигались по клавишам, а звук казался раздражающим и чужим.

Этот же вечер принес еще одну сенсацию. Гембчинскому позвонил его друг, человек, обычно хорошо информированный, и сообщил, что на следующий день ожидаются облавы по всему городу. Мы все были в ужасной тревоге. Но, как часто случалось в те годы, то была ложная тревога. На следующий день к нам заглянул наш старый знакомый с Радио, с которым мы потом сдружились, — дирижер Чеслав Левицкий. Он согласился поселить меня в своей однокомнатной квартирке без кухни, где сам не жил, на Пулавской улице, 83.

В субботу, 27 февраля, в семь часов вечера, когда стемнело, мы покинули квартиру Гембчинских… На площади Унии мы взяли рикшу и без приключений добрались до Пулавской. В подъезде никого не было, мы быстро взбежали по лестнице на пятый этаж.

Небольшая квартира оказалась уютной и красиво обставленной. В нише располагался вход в туалет, напротив — внушительных размеров встроенный шкаф, а рядом газовая плита. В комнате стояли большой диван, шкаф для одежды, полочка с книгами, столик и удобные кресла. В маленькой библиотечке было много нот и партитур; нашлось там и несколько научных книг. Я чувствовал себя как в раю. В первую ночь почти совсем не спал, потому что хотел насладиться лежанием на настоящем диване с прекрасными пружинами.

На другой день пришел Левицкий со своей знакомой, пани Мальчевской, и принес мои вещи. Мы обсудили проблему моего питания и то, как мне следует вести во время переписи населения, которая ожидалась завтра. Я должен был весь день пробыть в туалете, запершись изнутри на ключ, так же, как недавно в алькове художественной мастерской. Мы предполагали, что, даже если полицейские во время переписи вломятся в квартиру, они наверняка не заметят маленькой двери, за которой я спрячусь. В крайнем случае они примут ее за закрытую дверцу стенного шкафа.

Я ни в чем не отступил от нашего стратегического плана. Нагрузившись книгами, с самого утра я отправился в это помещение, не рассчитанное на длительное пребывание, и терпеливо пробыл там до самого вечера, уже с полудня мечтая только об одном — расправить ноги.

Все эти предосторожности оказались излишними: никто не приходил, кроме обеспокоенного Левицкого, который заглянул под вечер полюбопытствовать, как я. Он принес водку, колбасу, хлеб и масло. То был царский ужин.

Перепись населения была предпринята для того, чтобы разом выявить всех евреев, скрывавшихся в Варшаве. Меня не нашли, и это вселило новую надежду. Договорились, что Левицкий, который жил довольно далеко отсюда, будет навещать меня два раза в неделю и привозить еду.

Следовало чем-то заполнить время тоскливого ожидания между его визитами. Я много читал и учился готовить вкуснейшие блюда по рецептам жены доктора Мальчевского. Приходилось все делать бесшумно, ходить на цыпочках, медленно, чтобы, упаси боже, не удариться обо что-нибудь рукой или ногой. Стены были тонкие, и любое неосторожное движение могло выдать мое присутствие соседям. Я слышал абсолютно все, что происходило у них, особенно у тех, что слева.

Судя по голосам, там жила молодая пара. Каждый вечер они начинали с нежностей вроде «песик» и «котик», но этой гармонии уже через четверть часа приходил конец, разговор шел на повышенных тонах, а шкала эпитетов расширялась, распространяясь не только на домашних животных, но и на крупный рогатый скот. Потом, кажется, наступал акт примирения. Голоса на какое-то время стихали, и в финале звучал третий голос — рояля, по клавишам которого молодая жена ударяла, фальшивя, зато с чувством. Но это бренчание длилось недолго. Звук обрывался, и взвинченный женский голос начинал сначала:

— Я не буду больше играть! Ты всегда отворачиваешься, когда я играю…

Далее снова следовала серия из жизни животных.

Слушая все это, я думал с душевным волнением, как был бы счастлив, если бы у меня здесь оказалось пианино, пусть даже такое расстроенное, как то, за стеной, которое служило причиной семейных ссор.

Проходили дни. Регулярно, два раза в неделю, меня навещали пани Мальчевская или Левицкий, принося еду и последние политические новости. Ничего утешительного: к сожалению, советские войска оставили Харьков. Союзники оставили Африку. Проводя дни в размышлениях из-за вынужденного безделья, я все чаще возвращался памятью к пережитому ужасу, убитым родным, и все большее впадал в отчаяние и депрессию. Глядя в окно на обычную уличную жизнь и попрежнему спокойно разгуливающих по улице немцев, я начинал думать, что это — навсегда. Что же тогда будет со мной? После стольких лет бессмысленных страданий меня все же найдут и убьют. В лучшем случае я успею покончить с собой, чтобы не попасть в лапы немцам.

Настроение поднялось, когда началось большое наступление союзников в Африке, приносящее одну победу за другой.

Был жаркий майский день, когда ко мне неожиданно явился Левицкий. Я как раз варил себе суп. Взбежав на пятый этаж, он никак не мог отдышаться и не сразу сумел выдать новость, ради которой пришел сюда: немецко-итальянская оборона в Африке сломлена полностью. Если бы все это произошло раньше! Если бы союзники победили сейчас в Европе, а не в Африке, я бы еще обрадовался. Тогда, может быть, восстание горстки оставшихся в живых евреев в варшавском гетто имело хотя бы минимальный шанс на успех.

Вместе с хорошими новостями, которые приносил Левицкий, становились известны страшные подробности трагической схватки с немцами моих братьев, решивших хотя бы напоследок, пусть даже ценой собственной жизни, оказать им активное сопротивление, вступив в неравный бой, чтобы выразить свой протест против немецкого варварства. Из подпольных листков, которые до меня доходили, я узнал о вооруженном восстании евреев, о боях за каждый дом, за каждую улицу, а также о больших потерях немцев, которые в течение нескольких недель не могли, несмотря на применение артиллерии, танков и авиации, сломить повстанцев, значительно уступавших им в силе.

Никто из евреев не давался немцам в руки живым. Когда те занимали какой-нибудь дом, остававшиеся в нем женщины несли детей на последний этаж и бросались с балкона вниз. Вечером, перед сном, высунувшись из окна, я видел на юге Варшавы отблески огня и тяжкие клубы дыма, застилавшие прозрачное небо, усеянное звездами.

В начале июня ко мне неожиданно, в необычное для него время — прямо в полдень — пришел Левицкий. Но на этот раз без хороших новостей. Он был небрит, под глазами круги, как после бессонной ночи, и вид имел встревоженный.

— Одевайся! — приказал он шепотом.

— Что случилось?

— Вчера вечером мою комнату у Мальчевских опечатало гестапо, они могут прийти сюда в любую минуту. Надо немедленно бежать.

Бежать? Среди бела дня? Для меня это равнялось самоубийству.

Левицкий потерял терпение.

— Поторопись, наконец! — настаивал он.

А я, вместо того, чтобы собирать сумку, не двигался с места. Ему захотелось меня как-то приободрить, вселить мужество.

— Тебе нечего бояться, — говорил он, нервничая, — все готово, недалеко отсюда тебя ждут и проводят в безопасное место.

Но у меня все равно не было желания никуда идти. Будь что будет! Левицкий скроется, и гестапо его не найдет. А я, в случае чего, предпочитаю покончить с собой здесь, чем снова скитаться, — просто уже нет на это сил. Каким-то чудом смог его в этом убедить. На прощание мы обнялись, почти уверенные, что никогда больше не увидимся, и Левицкий ушел.

Я стал кружить по комнате, которую до сих пор считал самым безопасным местом на земле, — теперь она казалась мне клеткой. Я был в заперт, как зверь, и приход мясников, которые с удовольствием меня прикончат, был лишь вопросом времени. В тот день, в ожидании смерти, которая все медлила, я, ни разу в жизни не бравший в рот сигареты, выкурил, наверное, сотню, из тех, что оставил Левицкий.

Я знал, что обычно гестапо приходит вечером или рано утром. Не раздеваясь и не зажигая света, я всматривался в решетку балкона, которая виднелась через окно, и прислушивался к малейшим звукам, доносившимся с улицы или с лестницы. В ушах все время звучали слова Левицкого. Уже взявшись за ручку двери, он вдруг обернулся, подошел ко мне и, еще раз обняв, сказал:

— Если они появятся и ворвутся в квартиру, прыгай с балкона. Они не должны взять тебя живым! — И добавил, чтобы мне было легче на это решиться: — Я им тоже не дамся — у меня всегда с собой яд.

Было уже поздно. Движение на улице совсем затихло, в доме напротив гасли огни — один за другим. Немцев все не было.

Я чувствовал себя совершенно измотанным. Уж если им суждено прийти, пусть это случится как можно скорее. Я не хотел ожидать смерти так долго. Спустя какое-то время пришло в голову, что не обязательно прыгать с балкона. Мне подумалось, что лучше повеситься, такой способ свести счеты с жизнью, не знаю уж почему, показался мне более легким и быстрым. Попрежнему не зажигая в комнате света, я принялся искать веревку. Наконец мне удалось найти довольно крепкий кусок на стеллаже за книгами. Я снял картину со стены над полкой, проверил, крепкий ли крюк, сделал петлю и стал ждать. Гестапо не пришло.

Не пришло ни утром, ни в последующие дни. Лишь поздним утром в пятницу, ближе к полудню, когда после бессонной ночи я лежал одетый на диване, снаружи донеслись звуки стрельбы. Я быстро подошел к окну. По улице, растянувшись по всей ее ширине от дома до дома, двигалась цепь жандармов, беспорядочно стреляя в разбегавшихся людей. Потом подъехали на грузовиках эсэсовцы и окружили большой отрезок улицы, где стоял и мой дом. Гестаповцы входили группами поочередно во все дома и быстро возвращались, выводя из них мужчин. Вошли они и в наше парадное.

Теперь уже не было ни малейших сомнений в том, что меня найдут. Я пододвинул кресло к книжной полке, чтобы легче дотянуться до крюка, приготовил веревку и подошел к двери, чтобы прислушаться. С нижних этажей доносились крики немцев. Через полчаса все снова утихло. Я поглядел в окно: блокаду сняли, а грузовики СС уехали.

Значит, пронесло.

После этих дней постоянного наряжения меня ждала новая беда: голод, который не доводилось испытывать и в худшие времена лишений в гетто.


12 МАЙОРЕК | Пианист | 14 МОШЕННИЧЕСТВО ШАЛАСА