home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 19

Римма. Свидание в казенном доме

Они сидели рядом, держась за руки.

– Риммочка, – говорил Игорь, – я еще раз виделся с Рыдаевым, он настроен очень оптимистично.

– Я знаю, – отвечала Римма безучастно, – он был здесь вчера.

– Самое главное, держись. Все проходит, пройдет и это. Знаешь, это, как испытание… Мы выйдем из него, вот увидишь. Самое главное, что мы вместе. Я люблю тебя! Если бы ты знала, как я тебя люблю!

Игорь говорил, боясь остановиться, и гладил Римму по голове. Ее прекрасные волосы были перехвачены резинкой, висели жалким хвостиком. Она похудела и осунулась. Он испытывал жалость и вину за то, что через час, когда закончится свидание, он поднимется и уйдет на волю, а она останется в тюрьме, и толстая тетка, читающая газету в углу комнаты и притворяющаяся, что не смотрит на них, отведет ее в камеру. И Римма, такая избалованная, тонкая и брезгливая, такая любимая, вернется в камеру, где, кроме нее, живут еще пять девушек, воровок и проституток, которые ругаются матом и скандалят.

– Я тебя люблю, слышишь? – Он вытер слезы с ее лица своим носовым платком. – Это самое главное! Ты понимаешь, что это самое главное?

– Игорь, – перебила она, – а ты понимаешь, что я убийца? И ничего уже с этим не поделаешь, ничего не исправишь и ничем не поможешь.

«Не говори так! Ты не виновата. Это я один во всем виноват. Я буду тебя ждать», – хотел сказать он, но не сказал. Нехорошая это была фраза. Глупая и жестокая. Один древний грек сказал, что нет ничего смешнее и недолговечнее клятв влюбленных. Вместо этого он сказал:

– Риммочка, мне придется уехать с туром. Я не хотел, но Сережа заболел, и придется мне.

– Куда? – спросила Римма.

– Недалеко. В Италию, на неделю, – сказал Игорь и тут же пожалел о сказанном. – Даже не на неделю, а на пять дней всего.

Ему все время казалось, что он говорит что-то не то. Италия была символом свободы и радости бытия. В Риме – жарко, женщины в открытых платьях… Узкие улочки Вечного города, кафе в уютных закоулках, запах кофе и свежих булочек… Он вспомнил, как кричал, врываясь к ней домой: «О, Рим великий и могучий! Презренный раб припадает к твоим стопам…» Как же давно это было! Они собирались в Италию вместе…

Римма сидела, прижавшись щекой к его плечу. Игорь чувствовал ее теплое дыхание. Она молчала.

– Ты знаешь, маме лучше, – сказал он, меняя тему. – Она уже встает. Сегодня выходила в сад, сидела на веранде. Тетка соорудила ей постель на топчане, и, если будет тепло, она может спать прямо на веранде.

– Твоя мама никогда меня не простит, – сказала Римма.

– Не думай об этом. Моя мама способна понять… Мы уедем отсюда, когда все закончится.

– Куда?

– Да мало ли… Куда угодно!

– Ты не сможешь их оставить… ты же сам знаешь, что никогда их не бросишь.

– Риммочка, давай не будем об этом, ладно?

– Ладно, – печально согласилась Римма. – А как твой брат?

– Держится молодцом. Да, ты знаешь, к нам вчера забрались воры. Какая-то нелепость, честное слово!

– Как – воры? – Римма отодвинулась от Игоря и заглянула ему в лицо.

– Обыкновенно! Взломали дверь в кухню, она уже много лет не отпирается, мы ходим через веранду, и влезли. В гостиной все вверх дном.

– Ночью?

– Нет, днем! В том-то и дело, что днем! Ничего уже народ не боится. Мама спала, ничего не слышала. Она от своих лекарств все время спит. Тетка ушла в магазин…

– А брат?

– Ты же знаешь, он ни на что не реагирует. В его комнате, кстати, тоже все вверх дном и в теткиной.

– А что взяли?

– Ничего! Там и брать-то нечего. Мы отделались легким испугом. – Игорь шутит, радуясь, что сумел заинтересовать Римму. – Самая ценная вещь – музыкальный центр Станислава. Его не взяли. Наверное, потому что он страшно громоздкий, не унести.

– А брат не испугался? Он же видел их? Они его не тронули?

– Не тронули, к счастью. Станислав, наверное, даже не заметил их. Можешь себе представить, я прихожу – батюшки-светы, дом полон полиции, тетка вызвала. На улице – полицейские машины, все суетятся, бегают, звонят по телефону. Соседи собрались, чуть не весь поселок, глазеют, возбудились, галдят. Театр прямо! Менты эсбэшников вызвали. А те арабиста привезли…

– Зачем арабиста?

– Станислав все время повторяет какую-то фразу на арабском. Я даже запомнил… сейчас… Вала талбису аль-хакка… бил-батим ва-тактуму, аль-хакка… аль-хакка… – торжественно произнес он, запнулся, подумал немного. – Дальше не помню! Как заклинание из арабских сказок, из «Тысячи и одной ночи». На брата иногда находит – он был переводчиком у Медведева. Арабист этот, и так и этак, все пытался разговорить брата, подходы искал. С ним психиатр приехал, тот, что когда-то чуть ли не целый год у нас и дневал, и ночевал. И ничего! Станислав смотрит мимо них и бормочет: «Вала таблису аль-хакка… аль-хакка…»

– А что это значит?

– Как будто бы изречение из Корана. Что-то вроде: не скрывай правды и не прячь истины…

– А чего они все так переполошились?

– По старой памяти. После того случая с братом, в Вене, они время от времени наведываются. Как, что? Может, ему лучше стало? Ведь никто до сих пор не знает, что там произошло. Ты знаешь, мне иногда кажется, что… – Он осекся.

– Что?

– Ты только не смейся. Мне иногда кажется, что Станислав все понимает.

– Как понимает?

– Бывает, он так смотрит на меня…

– А почему же…

– Не знаю! Может, боится. То есть он не в себе, конечно, но… Не знаю! Может, ему все надоело, а так никто его не трогает, никто не пристает. Живет в своей скорлупе, слушает любимую музыку…

– Какую музыку?

– Классику. Я думаю, он много знает… вернее, знал. И после того случая в Вене испугался и ушел в себя.

– Кого же он боится? Тех людей?

– Не знаю. Он устал, разочаровался… Знаешь, всегда существовали человеци, которые уходили из мирской жизни. Уставали от людей и уходили в отшельники. Так и Станислав. Ушел в отшельники. Иногда я ловлю на себе его взгляд… вполне осмысленный. Я его очень любил, да и люблю, конечно, но сейчас он как растение. Он всегда был для меня старшим братом, образцом для подражания. У нас разные отцы. Отец Станислава утонул, когда брату было пять. От потрясения он перестал разговаривать. Мама рассказывала – молчал почти год. Как сейчас. А я появился, когда ему было уже двенадцать.

– А что случилось с твоим отцом?

– Инфаркт, четыре года назад. Знаешь, я Станислава любил больше, чем отца. Отец был очень строгим, я его побаивался. Да и на работе вечно пропадал. Станислав возился со мной, водил в детский садик, научил кататься на коньках, плавать. Мы с ним однажды реку переплыли, а кто-то рассказал маме. Мама всегда боялась реки. Она отругала нас и взяла честное слово, что мы больше не будем, – Игорь улыбается и вздыхает. – Брат был… удачным человеком! Я им страшно гордился!

– Удачливым? – переспрашивает Римма.

– Нет, именно удачным! Таким, который удался. В нем не было изъянов – он был очень красив. И, кроме того, была в его характере какая-то… изначальная мудрость. Хотя считается, что мудрость присуща старикам. Он был очень доброжелательным, спокойным, уверенным в себе. Терпимым. Тетка маме всегда говорила: «Очень уж взрослые у тебя парни, не по возрасту, надежные. (Я за компанию с братом попал!) Повезло тебе с детьми!» Слышишь, Рим? – Игорь, улыбаясь, смотрит на Римму. – Тебе тоже повезло со мной. Вот и держись за меня, поняла? Всю жизнь. Не выпускай!

– Ты тоже очень красивый, – Римма погладила его по щеке.

– Нет, – засмеялся Игорь, – мне далеко до Станислава. Для меня он всегда был божеством. Я рос дохлым, неуверенным в себе маленьким пигмейчиком, болел часто… Станислав – личность. Может, именно поэтому он и Лида были так близки.

– Лида любила его?

– Да! Она очень его любила.

– А тебя?

Игорь не стал уходить от ответа.

– Я светил отраженным светом, – сказал он просто. – Мы же братья.

– Вы с ним похожи?

– Нет, пожалуй. Знаешь, они действительно любили друг друга. Они были, как две половинки яблока. Понимали друг друга с полуслова, с полувзгляда. Однажды я без стука влетел к нему в комнату, вижу, она ему говорит что-то, за руку держит, а Станислав ей в лицо смотрит. Его обычно невозможно отвлечь от музыки, он ни на что не реагирует. Можно кричать на него, трясти – он даже головы не повернет, не шевельнется – сидит, уставившись перед собой. А тут – смотрит на Лиду, на губах улыбка… Может, ее голос так на него действовал или прикосновение. А может, понимал ее, и она об этом знала.

– Твоя семья никогда меня не простит, – сказала Римма и заплакала.

– Риммочка, то, что произошло, – несчастный случай, ты не виновата. Лида была незаурядным человеком, но… я ведь знаю, какой она могла быть! Она очень переживала смерть мужа, потом еще и Станислав… В ней чувствовались надлом… недоброта, горечь. И я могу понять, как произошло то, что… произошло. Лида могла уничтожить словом, взглядом. Она была беспощадной.

– Я тоже не подарок.

– Это точно, та еще ягода. Вот и высеклась искра. – Он прижался губами к ее лбу, вздохнул.

– Ты знаешь, – сказала Римма, – я бы отдала жизнь, чтобы этого не было… Всю жизнь, которая мне еще осталась! Я все время вспоминаю, как это произошло… Я позвонила ей, мне было так стыдно за ту дурацкую сцену в «Арарате»! Я очень боялась, думала, она со мной говорить не захочет. Но, к моему удивлению, она прекрасно держалась, сказала, что принимает извинения. Я была уверена, что она меня обругает, а она… Ну, мне стало еще гаже, убить себя готова была. А она говорит: приходите ко мне, хотите? Так приветливо и добродушно. И я, как глупая рыба, проглотила наживку…

Римма рассказывает это не в первый раз, каждый раз переживает заново и плачет…

– Она меня приняла очень любезно, даже слишком, кофе предложила. А улыбка у нее была нехорошая. Я сразу почувствовала себя неуютно, снова стала извиняться. А она говорит, какие пустяки, я не в претензии, даже забавно было. Вы замечательно смотрелись. Знаете, говорит, мы с покойным мужем, генералом Медведевым, полжизни мотались по всему миру, всякого навидались. И однажды где-то, кажется, во Франции, попали на митинг какой-то политической партии. Выступала дама, их идейный вождь… Потрясающая женщина! Столько страсти было в ее голосе, лицо перекошено от ненависти, слюной брызжет. Вы мне ее напомнили, говорит. И все это с улыбочкой, а глаза – бешеные. И тут я подумала, что не нужно было мне приходить, что не простила она мне ничего и никогда не простит и не забудет, а, главное, никогда она мне тебя не отдаст. А позвала, чтобы унизить и посмеяться…

Игорь покрепче прижал Римму к себе. Он явственно представил себе описанную сцену, узнал в ней Лиду, безудержную в страстях, в любви – о чем он знал, и ненависти – что он мог себе представить.

– Она завела себя, стала кричать, что я тебе не пара, что у тебя это несерьезно, что у тебя в каждой поездке новые подружки, которые должны знать свое место. И вообще каждый человек должен знать свое место и не высовываться. Я встала с кресла и пошла к двери. Она побежала за мной, схватила за руку, шипит: «Сидеть! Вы меня выслушаете до конца!» Пихнула назад в кресло, глаза жуткие. Ходит взад-вперед, как тигрица, и говорит, говорит…

У меня в глазах потемнело… Она ко мне спиной – а я шнур с портьеры рванула. Руки со шнуром под столом держу… а когда она снова спиной повернулась, я набросила этот шнур… Она упала на колени… хрипит… рвет с горла шнур… А я, как ненормальная, тяну, себя не помню, а потом вижу – у нее слезы катятся… Опомнилась, разжала руки, она и упала, а я бросилась бежать, и только одна мысль молотком бьет: лишь бы меня не увидели и не поймали! В прихожей схватила красную шапочку с козырьком, натянула… Всю дорогу бежала, не могла остановиться…

Римма закрывает лицо руками. Толстая женщина, читающая газету в углу, поднимает голову. Игорь, прижимая к себе Римму, делает знак, что все в порядке.

– Риммочка, успокойся, родная, успокойся, – уговаривает он Римму, гладя ее по спине. – Забудь об этом. Я принес тебе книги, – не самая удачная фраза, но что ж тут скажешь? – Да, ты знаешь, – вспоминает он, – мне твой Волоша Смолянский звонил. Спрашивал, не надо ли чего. Очень переживает за тебя. Он сказал, что заходил в «Вернисаж», пообщался с твоей помощницей. Как ее? Ирочка?

– Ирочка, – отвечает Римма.

– Там, сказал, все нормально, велел не беспокоиться. Ирочка справляется, тебя ждет. Твои старички кукол шьют. Ирочка получила новую партию фарфора из Чехии. Какого фарфора, кстати? Посуды?

– Нет, я же тебе рассказывала! Фарфоровые головки и ручки, – отвечает Римма. – Их раскрашивают в художественных мастерских, а старички шьют одежду.

– Ну, видишь, там все в порядке! – Игорь морщится от своей чересчур бодрой интонации. – И Людмила звонит каждый день, очень переживает…

– А Антон?

– Антон? Не помню, нет, кажется… Риммочка, у меня мобильник барахлит, люди жалуются, не могут дозвониться…

Игорю не хочется рассказывать, что Антон позвонила лишь однажды и выпалила:

– А я всегда знала! Риммка – ненормальная, я всегда говорила! Она и своего мужа, Виталика Щанского, чуть не довела до самоубийства! Красавица! Все ей можно! Она…

Он не стал слушать дальше, отключился.

– Риммочка… – говорит он виновато. Сейчас предстоит самое трудное – прощание. – Риммочка, нам пора…

Римма обнимает его, прижимается лицом к груди…


* * * | Два путника в ночи | Глава 20 Подруга детства Элла, она же ведьма