home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 32

Король умер. Да здравствует король!

Прохоров слабел с каждым днем. Он с трудом поднимался по утрам, долго одевался. Медяк окончательно превратился в его камердинера и няньку. Прохоров ловил на себе его озабоченные взгляды. Медяк не пытался делать вид, что ничего не происходит, не пытался подбадривать, нет, он молчал, как всегда. И Прохоров был благодарен ему за это. Их связывали годы… дружбы? Близости? Даже трудно сразу найти слово, которое передавало бы смысл их отношений. Прохоров в свое время спас ему жизнь. Медяк в ответ служил… да, наверное, все-таки служил! Служил ему верой и правдой. Не имея семьи или друзей, он был привязан к Прохорову всей душой. Делил с ним власть, можно сказать, ибо ни одно решение Прохоров не принимал, не посоветовавшись со своей правой рукой Медяком.

В то утро он остался в постели дольше обычного. Бенджи похрапывал рядом, грея ему бок. Зоя сделала укол морфия. Боль отступила, забилась вглубь и тихо притаилась там. Он читал книгу историка-математика Сорокина, когда Медяк поскребся в дверь и сообщил, что пришел Коломиец. Прохоров отложил книгу. Медяк помог ему сесть, подложил под спину подушки. Заботливым жестом поправил ворот пижамы. Отошел на задний план и пропал.

Прохоров был рад гостю. Коломиец нравился ему. Напоминал о тех временах, когда он был молод. Времена, когда человек был молод, всегда хорошие.

– Рад, рад, инженер Коломиец, – говорил он, протягивая руку гостю. – Присаживайтесь. А я вот расхворался не ко времени…

Коломиец подержал в ладони сухую горячую руку Прохорова и сел, испытывая неловкость от своей неуклюжести и неумения сказать что-нибудь жизнеутверждающее. Глядя на Прохорова, бледное, восковой прозрачности лицо его, он вспоминал покойную жену, свой тоскливый страх и ночные бдения у ее постели… Вспомнил, как она умирала, долгую многочасовую ее агонию…

– Садитесь, рассказывайте, как там… в миру, – говорил Прохоров.

– В миру нормально, – отвечал Коломиец. – Жарко, все цветет, почти лето.

Он одернул себя, подумав, что Прохоров умирает, а умирать, когда все цветет и весна, наверное, труднее, чем осенью или зимой. Он мучительно искал слова, но ничего не приходило ему в голову. По легкой усмешке Прохорова Коломиец понял, что тот догадался о его мыслях, и стал медленно багроветь. Прохоров, понимая его состояние, пришел на помощь.

– А я вот чтением увлекся, – сказал он, вытаскивая из-под Бенджи книгу. – Никогда раньше времени не хватало, а сейчас вроде как есть… Занимательный парень этот Сорокин. Хотя не историк, а математик. А история – его хобби. Идеи у него довольно странные с точки зрения ортодоксальной исторической науки. Вот, например, он считает, что никакого татаро-монгольского нашествия не было, а князья нанимали кочевников воевать соседей. Кочевники не сами пришли, а были в алчности призваны князьями. Интересно, правда?

– Я, кажется, где-то читал об этом, – пробормотал Коломиец.

– За приумножение богатств продали родину. Не ведая, что творят.

Помолчали.

– Ну, ладно, это все философия. Нам с вами нужно обсудить насущные проблемы. Я болен, Василий Николаевич, и кто знает, что будет завтра, – он поднял руку, предупреждая готовые вырваться у Коломийца слова протеста. – Может случиться что угодно. Гражданская война, например. – Он невесело засмеялся. – За престол, за передел. Черный передел! Правда, основной претендент, Сеня Мамай… знакомое имя? – Он посмотрел на Коломийца. Тот кивнул. – Несчастье с ним случилось. Погиб в автомобильной катастрофе.

– Когда? – спросил Коломиец.

– Позавчера, – подал из своего угла голос Медяк.

– Ну, да, позавчера. Здоровый, крепкий мужик… дружок Иванов, – сказал Прохоров, и в голосе его, как показалось Коломийцу, прозвучали нотки удовлетворения. – Остальные – мелочь, шестерки. Урвут кусок из Мамаева наследства и успокоятся. Сына я отправил в Англию. Мал еще, глуп и слаб. Только под ногами путается.

«Зачем он это все мне говорит? – думал Коломиец. – Это не мои проблемы».

Он чувствовал себя неуютно и терялся в догадках, что нужно от него Прохорову. Никогда раньше он не приходил сюда один, без Ивана. В последнее время, как ему казалось, отношения между Иваном и Прохоровым осложнились. Иван как-то отозвался о Прохорове пренебрежительно, сказал, что тот стар и не понимает особенностей текущего момента. Живет старыми совковыми понятиями. «А наше время – это время молодых!» – сказал он, причисляя себя, разумеется, к этим самым молодым.

Ну, да это их проблемы. У него, Коломийца, и своих предостаточно. Неизвестно, сколько ему еще гулять на свободе.

Убийца! Коломиец никогда не был открытым человеком, и собственные проблемы переживал в себе, не умея рассказать о них даже Лизе. Как-то раз попробовал было, да она отмахнулась, сказав: «Глупости! Не бери в голову».

По ночам Коломиец долго не мог уснуть, раздумывая о жизни. Подводил итоги. Он даже не спрашивал себя, что же делать дальше? Он знал, что уйдет от Ивана, к которому, чем дальше, тем больше испытывал чувство гадливости за вранье, жадность, беспринципность. Хотя, о каких принципах речь? У кого они теперь есть, эти принципы? А у него самого они есть? Он Ивану не судья. Он никому не судья.

Раньше, до… убийства, он почти решился уйти на незначительную должность в антимонопольный комитет, куда звал его бывший сокурсник, а сейчас… А сейчас он себе не принадлежит, и в перспективе у него – казенный дом.

Он был так уверен, что его вот-вот арестуют, что каждый вечер вяло удивлялся: вот, еще один день прошел, а он на свободе. Тюрьма не пугала его. Иногда мелькала мысль, что поскорей бы… и что это, может, к лучшему. За него будут думать. По утрам будут построения, переклички, или как там у них заведено. Он будет работать в ремонтных мастерских, делать дело, которое знает. Смысла в его жизни немного. Плывет себе по течению, всякий может подобрать. Иван вот подобрал…

Тоска… Он пытался представить семью убитого человека, его жену, ребенка, возможно, но выходило плохо. Он думал, что напрасно взял с собой пистолет. Пацанизм какой-то! Ведь он не собирался никого убивать. Оружие придавало ему уверенности. Блестящая игрушка так ловко укладывалась в ладонь, нагревалась от его тепла, казалась живой и была словно частью его самого. Иногда он думал, что любое оружие совершенно с инженерной точки зрения, если, конечно, не думать о его назначении. И атомная бомба тоже совершенна и красива с точки зрения науки. Ученый, механик, ремесленник с любовью создают свое детище, которое потом используют для убийства.

Мысли текли неторопливо, перескакивая с одного на другое. Иван не был до конца откровенен с ним и втайне крутил свои подлые и нечистые дела.

«Ну и правильно, – думал Коломиец, нисколько не обижаясь на родственника, – меньше знаешь, спокойнее спишь».

Он убил человека. Убил, защищаясь. Значит, он имел моральное право на убийство. О господи, договорился! Моральное право на убийство! Но ведь, если бы он не убил, то убили бы его. Не обязательно. Не посмели бы. Все-таки он друг хозяина, доверенное лицо…

Он уставал от этих мыслей, доходил до полного отупения и постоянно ожидал, что за ним вот-вот придут. Даже уверил себя, что испытает облегчение и сам с готовностью протянет руки, чтобы на них надели наручники. Он видел такую сцену в кино. Герой протягивает руки, и полицейский надевает на них наручники. Правда, в кино герой был обвинен напрасно, на самом деле он не был виноват.

– Василий Николаевич, – вдруг позвал его Прохоров, и Коломиец вздрогнул. – Вы где?

– Извините, – пробормотал он. – Задумался.

– Проблемы? – Прохоров испытующе смотрел на гостя.

– Да! – решился Коломиец. Помедлив, сказал: – Я убил человека.

Наступила странная тишина, которую Коломиец принял за осуждение. Только Медяк шевельнулся в своем углу. Потом Прохоров сказал:

– Я выиграл.

Коломиец, недоумевая, посмотрел на него.

– Я выиграл, – повторил Прохоров. Он оперся руками о постель, пытаясь подтянуться и устроиться поудобнее, но силы отказали ему, и он упал обратно на подушки. Закашлялся надрывным, рвущим слабые легкие, кашлем.

Медяк бесшумно вынырнул из своего угла, подставил таз, прошептал Коломийцу:

– Кликните Зою, вторая комната налево, быстрее!

Коломиец, натыкаясь на мебель, поспешил прочь. В коридоре рванул на себя одну дверь, другую и увидел Зою. Сказал, запнувшись и краснея, как мальчик: «Пожалуйста, Валерию Андреевичу плохо!»

Но она уже поняла, зачем он здесь. Сорвалась с постели, где лежала одетая, сунула ноги в тапочки, схватила со стола коробку и выбежала из комнаты. Коломиец посторонился, пропуская ее. Уловил знакомый легкий и нежный запах ее духов.

В коридоре он уселся в большое позолоченное кресло, уперся локтями в колени, уставился в пол. Ему слышно было, как в комнате Прохорова двинули стул, потом что-то упало, звякнуло стекло. Все эти звуки напомнили ему последние дни Лизы.

Медяк возник перед ним бесшумно, как привидение:

– Пойдемте, Василий Николаевич, нам нужно поговорить. – Голос его был тих и бесцветен. Таким же бесцветным было его лицо. Запомнить его было невозможно. Человек-невидимка.

– Как он? – спросил Коломиец.

– В порядке, спит. Прошу, – он указал рукой в конец коридора, где, как знал Коломиец, находился кабинет хозяина.

– Послушайте, – вспомнил Коломиец, уже на ходу, – почему он сказал, что выиграл?

– Мы держали пари, – ответил Медяк, – признаетесь вы в убийстве или нет. Я ставил против, Валерий Андреевич – за. Он выиграл.

– Откуда вы знаете?

Медяк не ответил, лишь пожал плечами. И Коломиец поежился, почувствовав себя маленьким и ничтожным, куклой на веревочках, за которые дергает кто-то, прячущийся в тени.

– Зачем я вам? – спросил он прямо, решив, что хватит играть в кошки-мышки.

– Сейчас объясню, – также прямо ответил Медяк, нисколько не удивившись вопросу. И, когда они уже вошли в кабинет, сказал: – Вам не следует беспокоиться, Василий Николаевич. Человек, которого вы убили, защищаясь, был очень плохим. Я бы сказал, что он был в большей степени зверем, чем человеком. Валерий Андреевич просил передать вам, что снимает этот грех с вашей души. Ну, да я думаю, он и сам вам об этом скажет. Я полагаю, человечество должно быть вам благодарно за ваш рыцарский поступок.

И снова Коломиец удивился тому, как говорит этот незаметный человек. Посмотрел подозрительно, не издевается ли. Но в пустых невыразительных глазах Медяка не было насмешки.

– Пожалуйста, – сказал он, указывая на диван, – усаживайтесь поудобнее. Разговор предстоит долгий.

– А тот человек, на даче? – спросил Коломиец. – Что там произошло? За что его убили? Откуда у него документы генерала Медведева?

– Тот человек был близким другом генеральши Медведевой. Его не убили, Василий Николаевич, он умер от сердечного приступа. Как к нему попали документы? Не знаю. Никто не знает и уже не узнает. Возможно, Медведева отдала их ему на хранение. А может, он сам их взял… Брат его был связан с генералом, и он подумал… ну, скажем, что имеет на них право. Не знаю. Да и неважно это теперь, поверьте!

Они помолчали.

– Зачем я вам? – снова спросил Коломиец.

– Больше нет никого, – просто сказал Медяк. – Знаете, как бывает, – людей много, а личностей нет. Больше просто некому. Родственник ваш, Трубников Иван Федорович, передумал баллотироваться в мэры. Оно и к лучшему, человек он никчемный. А вы… Валерий Андреевич вас очень уважает. Правда, до выборов осталось совсем ничего, но ввиду того, что выбыл один из кандидатов, я думаю, разрешат зарегистрировать нового.

– А если я откажусь?

– Вольному воля, спасенному рай. Только вы не спешите, Василий Николаевич. Мы поговорим с вами, обсудим все честь честью. И вы подумаете. Обязательно подумаете, а потом будете решать. На все воля Божья. Принуждать силой вас никто не станет, разумеется. Дело сугубо добровольное. Человек должен понимать, на что идет. Управлять городом – это вам не заводом руководить. Поговорим, и вы подумаете. Обещаете?

Коломиец с удивлением вслушивался в слова Медяка. «Воля Божья», «вольному воля, спасенному рай», «честь честью» – эти слова, уместные в устах человека интеллигентного и верующего, старой закваски, были неожиданны в устах Медяка, который, как чувствовал Коломиец, вел жизнь далеко не праведную и интеллигентом не был. Равно как и Прохоров.

«Праведную – не праведную! – подумал он. – Кто им судья?»

Только не он, Коломиец.


* * * | Два путника в ночи | Глава 33, Она же эпилог. Весна