home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 31

Глеб Кочубей и ночь

У черной скалы на вершине холма,

Где не видно земли, где вечная мгла,

Где кажется, будто приходит конец,

Есть сумрачный остров разбитых сердец.

Ира Вайнер. «Остров разбитых сердец»

Активисты гомонили весь день, потом отправились в кафе и гомонили там тоже. До упора. Настроение у всех было приподнятое, планов – громадье, жизнь – интересна, прекрятнадцатого века, до сих пор не найденная. Федора Алексеева с ними не было – он откланялся раньше.

Ляля Бо и Глеб Кочубей сидели чуть в сторонке, за отдельным столиком, и она рассказывала о себе и о театре. Глеб слушал; был он по-прежнему молчалив и печален. Ляля Бо по ходу рассказа много смеялась, а один раз даже всплакнула. Пожалела, что в новой пьесе, которую собирается ставить Виталя, только одна женская роль, да и то для старухи, а вообще пьеса классная. Но трудная. Практически два актера, шикарные диалоги, юмор и танцы, и нужно уметь танцевать. «Шесть уроков танцев». Пасторшу будет играть Мила Авдеева, комическая старуха, народная, хотя стерва и пьющая. Все удивляются, какого рожна она забыла в Молодежном. А она из-за Витали. Последняя любовь и восхищение… Ляля Бо вздохнула. Постарайся ей понравиться, Виталя ее очень ценит.

Он вообще режиссер от Бога, у нас все ребята классные, рассказывала Ляля Бо. Одна семья, хотя не без приколов. И тесно – тут бы и пригодился «Приют». Арик, ты его уже знаешь, – очень мнительный и обидчивый, с дурацкими комплексами, упаси бог зацепить! Жабик – свой в доску и без комплексов, но… нужен присмотр. Без царя в голове. Способен на все: и галоши гвоздями прибить, и написать что-нибудь мелом на спине. Мила однажды его побила зонтиком – он нашел ее шиньон, надел и таскал, а она заливала, что волосы у нее свои. Жабик потом час стоял на коленях, просил прощения и целовал подол ее платья. Представляешь?

Ляля Бо все говорила и говорила, вводя Глеба в подводные течения театральной жизни – голос ее напоминал журчанье ручейка, – и его стало клонить ко сну.

Они расстались, когда уже стемнело. Жабик настойчиво приглашал Глеба к себе, но тот снова отказался. Странное дело, его тянуло в «Приют». Ляля Бо расцеловала его на прощание и перекрестила – как на войну отправляла. И он пошел к себе. По дороге с удивлением осознавая, что думает о «Приюте» как о родном доме, а привидение, пугавшее его в первые дни, уже кажется нестрашным, почти членом семьи. Оно не угрожало, не сбрасывало его с лестницы, не душило подушкой. Оно присутствовало где-то на заднем плане и не давало потрогать себя рукой. Оно создавало фон и ауру «Приюта», а каковы были его намерения, одному Богу известно. Глеб стал думать о нем как о реальном человеке. Голос, как определила романтическая Ляля Бо, принадлежал Амалии Шобер. Бедная Амалия Шобер, жертва несчастной любви, покончившая с собой и теперь бродящая неприкаянно по старому дому! Она сама, наверное, боится и шарахается от всякого звука. А еще ее, наверное, тянет к людям, так как она устала от одиночества…

Он толкнул заскрипевшую калитку и зашагал по тропинке к дому. В саду стояла темень – хоть глаз выколи. Глеб слышал, как где-то там, высоко в ветках, возятся и попискивают птицы. Ему почудилось движение у правого крыла дома, и он вздрогнул. Стал так пристально всматриваться в слабо белеющие стены, что зарябило в глазах. Но, видимо, померещилось – вокруг было тихо и сумрачно.

Он отпер дверь, чувствуя чье-то неуютное и недоброе присутствие за спиной, и, намеренно неторопливо проворачивая ключ, запер ее, хотя больше всего ему хотелось рвануть в свою келью и забаррикадироваться стулом. Светя фонариком, поднялся по визжащей лестнице. В келье зажег свечку. Неровное пламя отразилось в темном оконном стекле. Там также отразилось его лицо – черт нельзя было разобрать, только провалы глаз. «Как череп», – подумал Глеб, отводя взгляд.

Он достал початую бутылку коньяку, уже не в силах выдерживать сосущую тоску, выгрызающую внутренности, предвестницу знакомой жестокой депрессии. Подумал, что сорвался и стремительно летит в бездну… И вдруг вспомнил подвал дома, куда заглядывал недавно и откуда лезла сырая удушливая чернота; отвинтил пробку и стал пить из горлышка – задерживая дыхание и обжигая горло…

…Свеча таяла и потрескивала, догорая. В окно заглядывала ночь, и колючая звезда пробилась сквозь ветки деревьев. Дверь вдруг медленно приотворилась, и в Глебову келью бесшумно вплыла женщина. Была она тонкая и высокая, в длинном серо-лиловом платье, с распущенными волосами. Постояв на пороге и рассмотрев горящую свечу, спящего на разоренной постели мужчину и собственное отражение в ночном окне, она подошла к столу и опустилась на табурет. Глеб был похож на покойника – мертвенно бледный, с густой синевой во впадинах глаз, со сложенными на груди руками…

Женщина наклонилась над спящим и прошептала:

– Вы живы?

Эти слова произвели магическое действие – Глеб открыл глаза и затуманенным взором уставился на женщину. Лицо ее виделось ему неясно, в дымке. Оно словно переливалось мелкими искорками, и это мешало его рассмотреть. Глеб попытался поднять руку и прогнать видение, но рука ему не повиновалась. Огонек свечи дергался, догорая, отчего странно менялась ее мимика. Казалось, женщина гримасничает – то улыбается, то хмурится. Он пристально смотрел ей в глаза, она притягивала его как магнит железо.

– Вы живы? – повторила она едва слышно, и Глеб скорее догадался, чем расслышал ее слова.

– Жив, кажется… – пробормотал он.

– Послушайте… – Она оглянулась на дверь. – Сейчас погаснет свеча… Послушайте! Вам нужно уйти. Завтра же. Уходите. И больше не возвращайтесь. Никогда. Никогда. Никогда. Обещайте, что не вернетесь… Пожалуйста!

– Почему? – удалось выговорить ему, и он не узнал собственный голос. Он все тянул к ней руку, но его рука ловила лишь воздух.

– Так нужно. Пообещайте.

– Кто вы? Амалия?

– Уходите, я вас умоляю!

– Почему?

– Иначе вы умрете. Здесь плохо.

– Кто вы?

Она приложила палец к губам, призывая к молчанию, словно прислушивалась. Он подумал, что она слышит звуки и голоса других сущностей, недоступные ему. Вдруг она поспешно кивнула, легко поднялась и поплыла к двери. На пороге обернулась и прошептала:

– Уходите! Здесь смерть! – и снова приложила палец к губам: молчите!

И словно в ответ на ее слова послышались звуки органа. Медленные, глубокие, бравурные, они продирали до костей, летели ниоткуда и леденили кровь. Это был траурный марш…

Глебу показалось, что женщина вскрикнула и покачнулась. Спустя миг ее не стало, только сквознячок мазнул по лицу…

…Глеб очнулся от беспамятства на рассвете. В комнате стоял зеленый полумрак, а через закрытое окно слышались птичьи голоса. На столе кривым грозящим перстом торчал потухший огарок свечи, фантастической фигурой растеклась по столу лужа застывшего воска. Рядом с ней лежала скомканная тряпочка, клочок ткани. Глеб бессмысленно уставился на него, протянул руку и взял. Это был крохотный дамский платочек, обшитый кружевом. Шелк, когда-то кремовый, выцвел и изветшал, в сером кружеве светились прорехи. Глеб понюхал лоскуток – он пах тлением и сухими травами. В уголке серым шелком была вышита микроскопическая буква A.

«Амалия Шобер!» – догадался он и вспомнил женщину, которая приходила ночью. В колеблющихся серо-лиловых одеждах, с длинными волосами и неясным переливающимся лицом в искорках, с глубокими тревожными провалами глаз. Он помнил, как она оглядывалась и призывала его к молчанию, прикладывая палец к губам. Ему показалось, он еще различает слабый аромат духов… Она что-то говорила… Шептала своим невесомым слабым голосом… Просила и предупреждала. Он попытался вспомнить… Что-то о смерти. Да! Она сказала, что ему нужно уйти из дома, иначе – смерть.

Ему нужно уйти из дома, иначе смерть! Он отчетливо вспомнил сумрачные звуки траурного марша, которые были ответом на слова Амалии…

Глеб рывком сел. Затылок взорвался болью. Он задел ногой пустую бутылку, она с грохотом выкатилась на середину комнаты, заставив его вздрогнуть. Его трясло.

Глеб достал спортивную сумку и начал бросать туда вещи.

«Хватит!» – острой иголкой билось в висках. Хватит! Есть ситуации, с которыми нельзя и не нужно бороться, а нужно принять их и уйти. Забыть. Куда угодно – к Жабику, в гостиницу, в парк на скамейку, к черту в преисподнюю! Подальше отсюда. Сколько угодно отрицай, но ведь она приходила! И Голос был! И сквозняки, и захлопнувшиеся двери! И сгоревший в камине последний Шобер, и надгробия в саду. И траурный марш, как пик и финал безумия…

Рвать отсюда без оглядки! Это не его, Глеба, тема. Пусть этим занимаются философ Федор Алексеев и материалист Виталя Вербицкий, а также трепетная лань Ляля Бо, которая своим женским чутьем угадала имя. Амалия. Хотя, возможно, Анна. Или Алина. Или Ангелика. Или еще как-нибудь. Любое имя, которое начинается на А. Ариция, Аэропа, Андромеда, Авдотья…

А также Жабик, увидевший висельника…

Они все – как ребятишки, прыгающие по старым могилам, не понимающие, с чем связались. С него, Глеба, хватит.

Он спустился по визжащей лестнице, отпер дверь, ступил на крыльцо. Неторопливо пошел по заросшей дорожке к калитке. От калитки обернулся и произнес:

– Прощай, «Приют»! Оставайся с миром.

Он открыл калитку, чувствуя на своей спине взгляд дома – его окон со старыми тусклыми стеклами, – укоряющий и сожалеющий. Глеб замедлил шаг, чувствуя себя дезертиром; сунул руку в карман и нащупал бесплотный кусочек ткани…


Глава 30 Кое-что о женской интуиции, а также логике | Дом с химерами | Глава 32 Другая женщина