home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 22

Убежище. Мысли. Воспоминания

Почти, почти что незаметно

Уходит летнее тепло,

Срываются дождинки с веток,

И ветер трогает стекло…

Т. Травник. Капля жизни

Вита лежала на коротком узком диванчике в собственном кабинете-приемной, пытаясь уснуть. Но уснуть мешали сумбурные, скачущие мысли и страх. Ее даже подташнивало от страха. Она снова и снова прокручивала одну и ту же картинку: звонок в дверь, она открывает, а на пороге отец. Смотрит, улыбаясь. Говорит шутливо: «Я вернулся, девочка. Примешь?» А она в ступоре, стоит и молчит, и только по спине ползет липкий тоскливый страх, и сердце в горле…

— Пойдем, посидим где-нибудь. Поговорим. Я многое хочу тебе сказать.

Его улыбка похожа на оскал зверя. Низкий сиплый голос завораживает. Взгляд… как острие раскаленной иглы.

…Они сидели в углу маленького скромного кафе. Он заказал белого вина. Поднял бокал, сказал:

— За нас!

Она молчала. Он словно не замечал ее каменного молчания. Улыбался, брал за руку… Его небольшая и жесткая ладонь казалась ей раскаленными углями. И говорил короткими рублеными фразами, заглядывая ей в глаза. И она, подчиняясь ритму его голоса, стала слегка покачиваться, не сводя с него взгляда. Она снова была маленьким испуганным ребенком…

— Мы уедем, моя девочка. Я покажу тебе мир. Мы семья. Храмы Индии, пирамиды Египта и Мексики — ты увидишь все. Ты забудешь этот маленький ничтожный городишко, полный предательства и обид. Мы начнем новую жизнь. Нас двое. Весь мир у наших ног.

В какой-то момент она перестала воспринимать смысл слов, остались только черные точки его глаз и ритмичный, монотонный, гудящий голос…

…Они распрощались на ее крыльце. Он прижал ее к себе, и она почувствовала запах его кожи и волос и бьющий в нос сильный запах лаванды. Она помнит, от него всегда тошнотворно пахло мятой и лавандой. Она до сих пор не выносит эти запахи — мяты и лаванды. Он прикоснулся губами к ее щеке. Губы его скользнули к ее губам, и она отпрянула. Он рассмеялся.

Выходя на улицу, он обернулся и помахал ей…

Она с трудом переступила порог квартиры. Ей было плохо. Ее мутило. Она открутила на кухне кран и стала жадно пить, не чувствуя, что холодная вода льется на грудь. Потом села на табурет и закрыла лицо руками. То, что она испытывала сейчас, умещалось в трех словах: страх, тоска и безнадежность. Она снова была маленькой и слабой, мамы не было, они были вдвоем, а за окнами была ночь. Она сидела у него на коленях, и он водил гребнем по ее волосам. От нескончаемых ритмичных движений ее клонило в сон…

…Она не помнит, сколько просидела так. Час, два… Вдруг пришло четкое понимание: нужно уходить! Немедленно! Она вскочила и побежала в спальню. Достала из шкафа дорожную сумку, стала бросать туда какую-то одежду. Вытащила из комода деньги, сунула в карман джинсов. Замерла на миг, соображая, что еще. Зубная щетка, полотенце, ночная сорочка… Бутерброд, печенье, документы…

…С чувством облегчения она переступила порог своего кабинета. Здесь он не станет ее искать. И звонить не будет — она выключила мобильник. Отрезана от всего мира. У нее вдруг мелькнула мысль о Шибаеве… Удивительно, она не вспомнила ни о нем, ни о Борисенко, своих мужчинах. Она невесело усмехнулась: кошка, гуляющая сама по себе. Одинокая независимая кошка, гуляющая сама по себе, привыкшая рассчитывать только на свои силы. Вот что ты такое. А мальчики не помогут. Этот способен на все. Ее крест, ей нести. Но это в самом крайнем случае. А пока посидим здесь. Ее вдруг обожгла мысль, что этот может прийти сюда… Если он знает, где она живет, то не может не знать, где работает. Что же делать? Недолго думая, она достала из ящика письменного стола листок бумаги и стала писать заявление об отпуске. Лариса — человек понимающий, они находят общий язык, она поймет. Ночью она будет здесь, а днем можно уйти куда-нибудь. За реку. К Магистерскому озеру. Она усмехнулась…

…Она проворочалась на неудобном диване до шести утра и встала, чувствуя себя разбитой и невыспавшейся. Свернула простыню и плед, сунула в ящик под диваном. Умылась в туалетной комнате; сварила кофе; постояла с чашкой у окна, высматривая прохожих и замирая при мысли, что вдруг увидит отца. Занесла заявление в кабинет начальницы и выскользнула из своего убежища…

День она провела на озере. Добралась по лугу, перешла на ту сторону по мосткам. Вспомнила, как Алик Дрючин провалился, и невольно рассмеялась. На месте старых прогнивших досок были прибиты новые, и она подумала, что он теперь может расхаживать по мосткам сколько душе угодно без риска снова провалиться.

Она лежала на крошечном пляжике, подставив спину по-летнему жаркому солнцу, дремала. Шелестела осока, плескала вода, и стрекотали цикады; какая-то невидимая птаха высвистывала пронзительно и тонко: фьюить-фьюить-фьюить. Она вспоминала, как Саша привез ее сюда, и она чуть не расплакалась при виде сказочного игрушечного озерца. Как она бросилась спасать его, когда он исчез под водой. Она привстала, чтобы найти глазами кипящий пузырь на середине озера. Он был там, он кипел, и она почувствовала странное умиротворение. Здесь этот ее не найдет. Он же не ясновидящий. Здесь ее никто не найдет. Она подумала, как бы удивился Саша, если бы узнал, где она прячется. Ее кольнуло чувство стыда при мысли, что он будет беспокоиться и искать, но… Разве у нее есть выбор? Она решит свои проблемы сама. Ей уже казались детскими ее страхи. Все будет хорошо! Этот уедет, в конце концов. Он поймет, что она не хочет… Его не было больше двадцати лет, он не имеет права вмешиваться в ее жизнь. Он уедет. Он поймет и уедет. И жизнь войдет в наезженную колею.

Она уснула и проспала до самого заката. Вода в озере из серебристой стала темно-голубой, ветер стих, и заросли камыша и осоки стояли неподвижно. Похолодало, и от земли потянуло сыростью. От мысли остаться здесь на ночь пришлось отказаться — дом Алика Дрючина был пугающе пустым и черным, дверь страшно заскрипела, когда она потянула за ручку. Он показался ей ловушкой, а она сама — глупым зверьком, и она выскочила оттуда, не помня себя от ужаса.

Она добралась до своего кабинета, когда уже стемнело. Долго с наслаждением мылась под краном, потом приготовила чай и сделала бутерброд из хлеба и сыра, купленных в скромной лавке на окраине. Потом задернула штору и включила компьютер. Начала смотреть какой-то сериал о девушке, о том, как ее бросил любимый человек… Вспомнила Володю Борисенко. Он пришел к ней несколько дней назад. Без звонка. Ворвался стремительно, обнял. Она столько раз представляла, как он приходит, смотрит ей в глаза, говорит: теперь можно. А он все не шел…

…Борисенко сел на диван, с улыбкой посмотрел на нее. Она опустилась в кресло напротив.

Я понимаю, что виноват, сказал Борисенко. Ты самое хорошее, что было у меня в жизни. Я не знал, что так может быть. Я помню все наши встречи, если бы ты знала, как часто я вспоминал твой голос, твои руки, твой смех… Я люблю тебя, я не могу без тебя, я виноват, но я не мог иначе… Прости меня!

Он говорил, как любит ее, как скучал, как стремился к ней, а она вспоминала, как он после близости и уверений в любви поспешно одевался, неловко путаясь в рукавах рубахи, в то их последнее свидание, как прятал глаза, как вылетел из гостиничного номера, оставив на тумбочке деньги. И она поняла тогда, что он не вернется. Это было прощание. Она помнит унижение, которое испытала, отчаяние, стыд… Она казалась себе жалкой и ничтожной. Жалкая домработница, оболганная его женой, униженная, преданная, оскорбленная… Пачка денег на тумбочке в небогатой гостинице добавляла ничтожества жалкой сцене. Любимый поднялся с колен и ушел, не оглянувшись. Она помнит, как отшвырнула деньги, как разлетелись по комнате зеленые бумажки… Она никогда не забудет, как плакала и лупила кулаком в подушку.

— Я люблю тебя, — повторил он. — Мы теперь никогда не расстанемся. Ты моя женщина. Ты моя любовь. Ты рада?

Рада? Чему? Смерти его жены? А если бы она не умерла?

Ах, если бы он не произнес этой недужной и неуместной фразы!

— Ты рада? — спросил он. Ее передернуло. Она вдруг поспешно пошла из комнаты. Вернулась с конвертом, положила перед ним на журнальный столик.

— Что это? — Он все еще не понимал, смотрел на нее с улыбкой.

Она молчала, и улыбка сползла с его лица.

— Вита, я люблю тебя! Я слабый, я дурак, я виноват, я обидел тебя… Но я же пришел! Господи, да скажи хоть что-нибудь! Не молчи! Я подохну без тебя!

Он был похож на побитую собаку, он даже стал меньше ростом. Поникшие плечи, оторопь в лице, он все еще не верил и надеялся, он не понимал. Сильный, добрый, любимый? Нет. Слабый…

Она вспомнила, как он жаловался на проблемы с фабрикой, говорил, что собирается на какие-то курсы чуть ли не экстрасенса, который кодирует на удачу, все очень хвалят. Она расхохоталась тогда и назвала экстрасенса шарлатаном. В его вере в чудо было что-то детское и трогательное. Борисенко смутился…

Саша спрашивал ее, как Борисенко относится к мистике, и она замялась, вспомнив экстрасенса. Саша… Саша сейчас мечется по городу, вне себя от беспокойства, ищет ее. Она усмехнулась. Он частный детектив, интересно, сообразит, где искать? С ним просто, он как мальчик из детства, добрый надежный друг. С ним можно бегать наперегонки, нырять в кипящий пузырь озера, запекать на костре рыбу. Те два дня — подарок и обещание, что все будет хорошо. Она не подпустит к нему зверя, зверь — ее проблема. Она сильная, она справится. А потом они снова убегут на озеро…

…Борисенко смотрел на нее, все еще надеясь. Она ткнула конверт в карман его куртки и с силой захлопнула дверь. А потом дала волю слезам, спрашивая себя, что с ней не так. Нужно учиться прощать, он любит ее… Он снится ей, она до сих пор тоскует и чувствует прикосновение его рук…

Не могу, сказала она себе. Не могу. Когда-то, глупым стеснительным подростком, переживая смерть матери и осмысливая уход отца, она поклялась себе страшной детской клятвой: она никому никогда не позволит предать себя! Она станет сильной, умной, самостоятельной и красивой. Никто не посмеет предать ее, никто больше не оставит ее… Никогда.

Ты уверена, что поступила правильно, спросила она себя. Не уверена, честно ответила она себе. Я не знаю, как правильно. Я сама неправильная, что-то во мне не так. Я не умею прощать, я не могу забыть. Я не забыла ту женщину, Лутак, обозвавшую меня клеветницей, я не забыла Ингу, оболгавшую меня, я не могу забыть одноклассника Макса, который смеялся над моей бедной одеждой. Я никогда не забуду, как любимый человек уходил навсегда, оставив на тумбочке деньги. Наверное, я урод с длинной памятью. У нормальных людей память короткая, а у меня — длинная.

Кончилось тем, что она уснула, как была, одетая…

…Она смотрела сериал, искусственный, выморочный, какие-то девушки-соперницы, какой-то негодяй-богатей, какой-то честный бедный парень, который на самом деле не бедный, а тоже богатей, но хочет, чтобы его любили не за деньги, а за так, и притворяется бедным…

Пронзительный звонок телефона заставил ее вздрогнуть. Красный телефон мигал красной лампочкой, издавая неприятный, бьющий по нервам звук. Она взглянула на часы — они показывали три ночи. Или утра. Она застыла с протянутой рукой, не решаясь, не смея взять трубку, наполняясь тоской смертной, зная, кто звонит. Она взяла ее, наконец, эту чертову раскаленную трубку, поднесла к уху и услышала голос отца…


Глава 21 Капитан и девушка | Игла в сердце | Глава 23 Покушение