home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 19

Будни

Цветы увяли.

Сыплются, падают семена,

Как будто слезы…

Мацуо Басё (1644—1694)

Утром все прошло без следа. Как и в прошлый раз. Остались лишь легкая слабость и ощущение полета. Юлия «летала», с трудом удерживаясь от желания хвататься за стены и окружающие предметы.

– Я превращаюсь в ведьму, – сказала она себе. – Письмо отравило меня. Или мексиканский жук. Или вместе. Ядом-аконитом. Ведьмы им намазываются, а мне он попал прямо в кровь.

Голова кружилась, мир покачивался, но в ощущениях этих не было ничего нового – у Юлии всегда было низкое давление и часто кружилась голова. Она убедила Алекса отправиться на работу. Он уже пропустил три дня, и Юлия видела, как он переживает. В офисе на хозяйстве оставались двое все тех же разгильдяев-хакеров с ограниченным чувством ответственности – Артем и его дружок Никита. Они были хотя бы знакомым злом. Юные дарования дали честное слово, что больше не будут, и попросили прощения у соседей.

Алекс настаивал на посещении врача, но Юлия сказала «нет» с твердостью, которой сама от себя не ожидала.

– Все пройдет, – сказала она Алексу, а про себя добавила: «Я скоро привыкну к мысли о письме. Мало ли подонков на свете!»

На другой день после повторного обморока Алекс остался дома. Приготовил завтрак – чай и бутерброд, черный хлеб и сыр, заставил ее съесть.

– Не могу, – отказывалась Юлия. Ее подташнивало.

– Отвезу в больницу! – пригрозил Алекс.

Он не позволил ей встать с постели, притащил в спальню свой ноутбук и тихонько щелкал клавишами. Юлия рассматривала его серьезное лицо, нахмуренные брови с чувством умиления. Она поймала себя на том, что стала какой-то плаксивой и сентиментальной в последние дни. Слезы все время наворачивались ей на глаза. Ее безмерно трогало то, как Лапик во сне подергивает лапами – бежит за кем-то, как он повизгивает от радости, когда она говорит ему: «Лапочка моя, ласточка моя, мой славный мальчик».

Она с чувством просветленной радости рассматривала спящего Алекса в свете ночника и прислушивалась к его дыханию. Она вспомнила эпизод из романа известного французского писателя о любви не очень молодой женщины и очень молодого человека. Он целовал женщине руки, а той казалось, что молодой конь ест с ее ладони. Когда Алекс брал руки Юлии в свои и прижимался к ним теплыми губами, ее охватывало чувство удивительного умиротворения и последней пристани, за которой больше ничего нет. И не нужно было ничего больше. Ей казалось, что молодой конь ест с ее ладони.

Алекс работал, а Юлия смотрела на него. Иногда он поднимал голову, встречался с ней взглядом и говорил: «Что, Юлюшка?» Она улыбалась в ответ: «Все хорошо».

На обед Алекс разогрел бульон, налил в чашку. Приподнял Юлию с постели, подложил под спину подушки.

– А ты? – спросила Юлия.

– И я, – ответил Алекс и отправился в кухню за чашкой для себя.

Он сидел на краешке кровати, и они вместе пили бульон. Лапик, напоминая о себе, шумно вздыхал и даже подвывал негромко. Они смеялись над песиком. Меж ними возникло такое чувство единения, при котором не нужны слова, а достаточно одних взглядов.

Потом Алекс снова уселся за работу. За окном засинели ранние декабрьские сумерки и пошел снег. Сначала летели мелкие невесомые снежинки, а потом повалил серьезный тяжелый снег и началась метель, закружила, завеяла. Юлия подошла к окну, стояла бездумно, всматривалась в мутную белесую пляшущую пелену…

Около пяти позвонила Ирка. Юлия ни словом не обмолвилась о втором обмороке. Ирка сказала, что приедет прямо сейчас, но Юлия ответила, что не нужно, она простыла, кашляет и чихает. И Алекс отпаивает ее горячим бульоном.

– Алекс дома? – удивилась Ирка.

– Дома, – ответила Юлия. – Сочиняет новую программу, на работе не получается, все время мешают.

– Медовый месяц, – хмыкнула Ирка, – часть вторая. Вечная весна. Марик не звонил?

– Не звонил.

– Вы что, отключались? Я все утро названивала, и ни ответа, ни привета. Что-то Марик наш задергался. Смотрит на меня как на врага народа. Ты не тяни с разговором, чем раньше, тем лучше. Он сейчас так обижен, что способен на все.

– Не отключались, может, просто не слышали. Поговорю, – пообещала Юлия. – Завтра. Или послезавтра.

Около семи Алекс наконец захлопнул лэптоп и потянулся.

– Юльця, не хочешь подышать воздухом? – предложил.

Юлию обдало жаром – Алекс никогда не называл ее «Юльця». Так называл ее только Женька.

– Хочу!

Они вышли на крыльцо. За пределами дома была уже ночь. Снежинки прикасались к лицу быстрыми движениями, как будто птица тюкала клювом, оставляя после себя ощущение несильного ожога. Через минуту-другую лицо горело, как от крапивы. Ветер шумел в невидимых верхушках деревьев. Мелодично звенели китайские колокольчики над дверью.

– Как хорошо! – воскликнула Юлия. – Пошли!

Взявшись за руки, они спустились с крыльца и неторопливо побрели по засыпанной снегом дорожке в сад. Сюда не доходил свет фонаря, и снег светился голубоватым сиянием. Воздух сладко таял в гортани. Они обошли вокруг дома, проваливаясь в сугробы, которые намело с подветренной стороны. Потом Юлия упала, оступившись. Рухнула в сугроб, как срубленное дерево. Алекс упал рядом. Не разнимая рук, молча, они лежали в сугробе, и снег постепенно засыпал их. Вкрадчивый холод легко и незаметно забирался под шубу Юлии. Ей не хотелось шевелиться. И вместе с тем чувство, что она может каждую минуту подняться, придавало дополнительную сладость ощущению слияния с метелью. Ей стало казаться, что она угадывает определенную мелодию в завываниях ветра. Мелодию и ритм. Метель бросала горстями снег и пела.

«Если остаться здесь, – думала лениво Юлия, – если остаться… к утру засыплет совсем, и никто не узнает, где они. Никому не придет в голову, что они лежат под снегом, рядом с домом, как… как… в могиле? Нет! Не хочу!»

– Алекс! – позвала она. – Ты где?

Алекс не отвечал.

– Алекс! – позвала она громче. – Мне холодно!

Алекс по-прежнему молчал.

– Я хочу чая! – закричала Юлия. – С малиной! И жареной картошки, – прибавила она через долгую минуту. – Если ты сию минуту не встанешь, я уйду одна!

Алекс перевернулся, подул ей в лицо, сдувая снежинки. Она видела над собой его блестящие глаза и блестящие зубы. Он смеялся. Она потянулась к нему лицом. Губы его были холодными и шершавыми. Жесткий подбородок царапнул ей щеку.

– Юлька! – прошептал Алекс. – Юлька, я так тебя люблю! Не пугай меня больше!

– Не буду, – прошептала она едва слышно. – Я больше не буду.

…Он чистил картошку, потом крупно нарезал ее в сковородку. Юлия наблюдала за его неторопливыми движениями, по-мужски скупыми. Женщина в кухне ведет себя иначе. Она делает сразу много дел – чистит, жарит, моет, переставляет, роняет на пол, достает посуду. Алекс работал красиво. Накрыв сковородку крышкой, он достал тарелки, потом стал резать хлеб. В его движениях были неторопливая уверенная обстоятельность и сила. «Такой идет до конца», – подумала вдруг Юлия, испытывая странное томление. Ей хотелось подойти к Алексу, прижаться лицом к его спине, как раз между лопаток. Почувствовать его запах и ровное биение сердца. Она полулежала на диване, сонная, укрытая пледом. Ей было уютно и тепло, обветренное лицо горело.

– Я хочу вина, – сказала Юлия. – Красного!

Они пили вино и ели жареную картошку. Картошка была жестковата. Юлия ловила на себе взгляды Алекса. Давно она не чувствовала подобного голода. Да что это с ней?

– Я буду жарить картошку каждый день, – сказал вдруг Алекс. – Два раза в день, хочешь?

– Хочу, – отвечала Юлия с набитым ртом.

Алекс легко поднялся со своего места, обогнул стол и сел на пол у ног Юлии. Обнял ее колени. Ей показалось, что он сейчас заплачет.

– Скоро весна, – сказала она ни к селу ни к городу. – Совсем скоро. И дни станут длинными. И жизнь будет бесконечной. И мы снова куда-нибудь уедем.

– Конечно! – прошептал Алекс. – Совсем скоро…

Он сидел на полу и, видимо, не собирался вставать. Юлии стало смешно.

– Алекс, вставай! – она подтолкнула его коленом. – Картошка стынет!


На другой день Алекс перед работой принес ей чай с ромашкой, коснулся губами лба. Сказал, что вернется пораньше и будет звонить. Юлия видела через окно, как он вывел из гаража машину. Мотор работал бесшумно. День был сероватый, нехолодный. Она видела мокрые дорожки в саду. В сугробе, в котором они вчера лежали, осталась едва заметная ямка. Он осел и словно провалился. Машина мелькнула на улице и исчезла за поворотом, оставив за собой сизый шлейф дыма. Юлия испытала странное чувство освобождения. Она была как человек, который силится вспомнить что-то важное, сосредоточенно прислушивается к себе: вот-вот, кажется, удастся ухватить мысль-воспоминание за хвостик, но она все не дается, прячется, как юркая змейка. Мелькнет – и нет, как и не было. Позвонила Лиза Игнатьевна – звонок заставил Юлию вздрогнуть всем телом. Экономка доложилась, что не придет, так как тетка совсем плохая, оставить ее не на кого, а в больницу не берут, потому как кому теперь нужны старики?

– Потом, – сказала Юлия сосредоточенно, – потом! – и положила трубку.

Бесшумно, на цыпочках, словно боясь потревожить кого-то, кто находился в доме, она вернулась в постель, укрылась с головой одеялом и стала прислушиваться к тому, что происходило внутри ее организма. Чьи-то невесомые пальцы мягко сжимали затылок. Возникла боль в горле. Чувство беспокойного ожидания. Чувство шевеления волос на голове. Чувство раздвоения. Распада на две величины. Одна – Юлия. Другая – Неизвестно-кто. Неизвестно-кто сидел тихо, притаившись, в глубине сознания. Смотрел пристально, иногда моргая веком. Юлия затаила дыхание, боясь спугнуть его. Напряженный обострившийся слух выхватывал из пространства всякие невнятные шумы, скрипы, шорохи в стенах, в полу, на чердаке – они постепенно превращались в отчетливые мерные шаги и тяжелое дыхание постороннего человека. И еще странный, смутно знакомый звук присутствовал. Шелест, мелкий скрежет жестких… крыльев?

– Жуки! – догадалась Юлия.

Жуки шуршали лапками, тысячи жуков, река жесткокрылых, рогатых и пучеглазых жуков текла внутри стен… Жуки терлись друг о друга лапками и крыльями и издавали скрежещущий жестяной звук…

…Она сидела на большом камне, на другом камне, напротив, сидела… большая ящерица… Юлия попыталась вспомнить, как она называется. Слова со скоростью света проносились в ее голове, но нужного все не было. Отдельные, не связанные друг с другом слова… некоторые из них были незнакомы. Они повторялись снова и снова, словно неслись по кругу. Игуана! Ящерица называется игуана. Она должна быть разноцветной, как на картинке в энциклопедии, сине-зеленой, с золотистой головой и желтыми глазами. Та, что сидела напротив, была серой с прозеленью и сливалась с камнем. Юлия не сразу ее заметила. Она сидела на камне, наблюдая за Алексом – тот летел на самый верх пирамиды, как камень, выпущенный из пращи. Он звал ее с собой, но она только покачала головой. Глаза ее скользили рассеянно по туристам, каменным столбам, пирамиде и вдруг наткнулись на внимательный взгляд серой, как тень, неподвижной рептилии. Юлия вздрогнула и судорожно втянула в себя воздух. И тут же рассмеялась громко. Игуана не шевельнулась.

Алекс махал ей с вершины пирамиды. Она помахала в ответ и взглянула на часы – до отхода их автобуса оставалось около часа. Она покосилась на игуану. К ее изумлению, игуаны на камне не было. Она исчезла! Юлия всматривалась в груду камней, ожидая, что рептилия «проявится», как на картинке-шараде, испытывая странное чувство оторопи и нереальности.

Гомон толпы вдруг словно отодвинулся и растворился, и Юлия впала в странное состояние сродни трансу. Перед ней были джунгли – мощные деревья, перевитые лианами, пышная зелень, экзотические цветы; планерами парили в воздухе большие птицы. И вдруг она увидела людей – темно-коричневых, обнаженных, в одних набедренных повязках, с блестящими черными волосами, связанными на затылках в пучки; с раскрашенными синей краской лицами; с луками и стрелами за плечами, – они неторопливо бежали цепочкой, ныряя в зелень, пропадая из виду и выныривая снова. Она видела их отчетливо, до мельчайших деталей – серьезные высокоскулые лица, раскрашенные синей краской, равномерное «конвейерное» движение, нырки в зелень и выныривания…

Она очнулась и вскрикнула, когда Алекс тронул ее за плечо.

– Уснула?

– Ты? – удивилась Юлия. – Уже спустился?

– Напрасно ты не поднялась, оттуда шикарный вид. Идем?

– Куда? – не поняла она.

– К автобусу, у нас десять минут. Ты что, уснула?

– Десять минут? – Юлия взглянула на часы. – Но…

Она осеклась и удивленно осмотрелась. Воинов с луками больше не было, вокруг были толпы гомонящих туристов. Пятьдесят минут провалились в небытие, не иначе, – в прошлое или параллельную реальность…

На выходе они забрали заказанные календари. Приветливый парень с интеллигентным лицом, настоящий майя – низкорослый и широкий, с носом в одну линию со лбом, – пожелал им счастливого пути. Юлия вдруг испытала страстное желание рассказать ему о своем видении, они встретились глазами, сцепились на долгий миг, что-то промелькнуло в его взгляде. В следующую секунду толпа увлекла их и вынесла за ворота музея…

…Шорох, шорох, шорох… Тысячи жуков, трущихся жесткими крылышками…

Юлия напряженно прислушивалась. Постепенно перед ее глазами развернулась плоскость, заполненная серым мутным светом… Далеко впереди, на горизонте была неясно обозначена тонкая светлая линия, водораздел между верхом и низом, землей и небом, и по ней бежала неторопливо цепочка темно-коричневых воинов с луками.

Острые пики низкорослой колючей травы, ровная, как стол, поверхность – отдых глазам. Тишина и покой. Справа – тысячелетнее дерево-великан, темное, почти черное. Толстый, в глубоких рытвинах ствол, могучие ветки и гигантский шар кроны, в которой не вздрагивал ни один лист. Бегущие воины на горизонте…

Юлия шагнула в серо-лиловый мир и пошла по едва заметной тропке, посыпанной песком. Она знала, что идти нужно к дереву, от него свернуть влево и еще раз влево… Там – роща, а в ней старый дом с серыми мраморными ступенями в глубоких трещинах. Из трещин тянется белесая сухая трава, звенит легко. Это Женькин дом. Он теперь там живет. Юлия знала, что нужно прийти к дому, сесть на верхнюю ступеньку, где когда-то сидел Женька. Она знала также, что сейчас его там нет, и ей нужно подождать. Самое главное – добраться до дома. И тогда все станет на свои места, как кусочки мозаики. Что-то произойдет, завершится цикл. Какая-то истина откроется…

Она не то шла, не то летела, не касаясь дорожки. Дерево приближалось, и было видно уже, что оно исполинских размеров. Внутри дерева, в ветках возились невидимые зверьки или птицы, и слышны были оттуда разные мелкие звучки – легкий свист, царапанье, возня. Там был дом или даже целый город со своими обитателями. Юлия задрала голову вверх, и в лицо ее, словно там, наверху, только того и ждали, посыпались мелкие кусочки коры и листьев, перышко опустилось, коснулось губ… Она засмеялась и смахнула с лица паутинку. Она чувствовала себя дома. Можно было сесть под дерево или даже лечь. В этом мире некуда спешить и невозможно опоздать. Полоска на горизонте не менялась и не гасла, была по-прежнему светлой розово-желтой, как брюшко лосося, как… как ракушка моллюска изнутри. И там неторопливо бежала цепочка людей с луками.

Легкие прозрачные невразумительные сумерки стояли вокруг, небо и земля ничем не отличались друг от друга, и только светлая полоска с бегущими воинами разделяла их…

Далекий звук, напоминающий хлопок, долетел до Юлии и выдернул ее из уютного лилового мира.

«Калитка, – подумала она. – Почта. Письмо!»

Она выбралась из постели и стала одеваться.

Конверт был светло-голубой, длинный, нестандартный. Вместо обратного адреса – крохотное сердечко из красной блестящей бумаги – привет от друга-доброжелателя. Она держала конверт в руке, забыв о принятом решении рвать подметные письма, не читая, испытывая болезненное любопытство, смешанное со страхом, и нетерпение. Ей казалось, что тот, кто прислал письмо, наблюдает за ней, и она невольно оглянулась. Он был здесь, его злоба и ненависть жгли ее. Она села за стол, положила конверт перед собой. Посмотрела в сад. За окном было очень тихо и сумрачно. Природа затаилась, ожидая перемен. В стекло ударила белая крупинка, одна, другая. И вдруг – словно пригоршню крупы швырнули – застучало в стекло мелко и жестко. Юлия взглянула на конверт, удивившись, что он не исчез и все еще лежит на столе перед ней. Попыталась представить себе этого… Взяла письмо в руки, резким движением надорвала. Вытащила листок и впилась в него глазами.

«Подумать о душе никогда не поздно. Ведьм сжигали и сжигают на кострах за колдовство и мерзкий грех прелюбодеяния, и они в муках умирают, выдохнув из себя черное облако души. В наказании – возмездие. Муки совести, муки души и тела… Маятник судьбы со свистом рассекает воздух, лезвие его остро и сверкает. Тысячи глаз стерегут всякое движение. Нет спасения. Боль, мрак, смерть…»

«Психопат! Это написано психопатом! – подумала Юлия почти с облегчением, не зная, смеяться ей или плакать. Первое письмо было как пощечина, а это… какая-то дешевка! Не может нормальный человек писать такие письма. Или это чья-то дурная шутка? Чья? «В наказании – возмездие!» Так и несет дешевой мелодрамой. «Грех прелюбодеяния» – разве сейчас так говорят? «Подумать о душе» – неужели верующий? Фанатик? На сей раз напечатано на компьютере. Не вяжется – старомодный стиль письма и компьютер. Вот! Не вяжется! Фальшь, подделка… Человек надел маску, чтобы его не узнали. Придумал слова, придумал образы. Кто он? Мужчина, женщина? Тысячи глаз стерегут…

Юлия невольно оглянулась. Может, видеокамера? Глупости! Паранойя начинается. Зачем он это делает? Неужели она – самая большая грешница? Или… у него скрытый умысел? Маска с прорезями для глаз, на голове капюшон, он не хочет, чтобы его узнали. И это самое страшное – он говорит чужим голосом с чужими интонациями, он не хочет быть узнанным. Значит, они знакомы? Юлия перечитала письмо еще раз.

Кто?

А что значит «смерть»? Почему смерть? Он ей угрожает? А боль? Какая боль – физическая или душевная? А при чем мрак? Могила? Письмо уже не казалось ей безобидной дешевкой, в нем была явная угроза. Юлия представила себе маятник, со свистом несущийся откуда-то прямо на нее…

И муки совести… почему, что он знает? Почему он написал «муки совести» и «муки души»? Откуда он знает…

Она вернулась в постель, свернулась клубочком, подтянув колени к подбородку. Крепко сжимая в руке смятый листок бумаги. Напрасно она сожгла первое письмо! Оно было написано совсем в другой тональности. А может, их двое? Что там было… Что-то о деньгах, за которые можно купить молодого любовника, и о старых бабах, падких на молодую плоть. И подпись была – благожелатель. А это, новое – без подписи вообще. И тон другой. Первое – злобное, второе – угрожающее.

«Мне плохо, – подумала Юлия. – Я чувствую, как чья-то злая воля убивает меня. Она разлита в воздухе, она заглядывает в окна, она притаилась в углах. Я сейчас уйду… насовсем…»


предыдущая глава | Ошибка Бога Времени | Глава 20 Опоздали!