home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 21

Инесса

И холод нового познанья,

Как будто третий, вещий, глаз

Глядит на рухнувшие зданья.

Нет, ненависть – не слепота.

И. Эренбург. Знакомые дома не те…

…А Монах шел не торопясь по сельской улице назад к Доктору. Перебирал в памяти рассказ Мастера, отмечал, что надо бы уточнить да разузнать подробнее. Ухмыльнулся, вспомнив, как тот переменился в лице при упоминании Инессы. Даже такого простого дядьку, как Мастер, торкнуло. А Полковник – тот вообще ест у неё с руки. И Доктор не чужд искушения, так сказать. Да и у него, Монаха, сердчишко забилось – хороша! Фантастическая женщина.

Он остановился у калитки Инессы, раздумывая, а не нагрянуть ли, да не спросить в лоб, а что, уважаемая, вы делали в чужом доме? Но куражу не было, печальный рассказ Мастера был свеж в памяти. Ладно, сказал себе Монах, вечерком и нагрянем. Расставим точки над «i», а то эта тайна портит мне кровь.

Он поднялся на веранду. Доктор крикнул из глубины дома:

– Олег, вы?

– Я, Владимир Семенович.

– Поговорили с Мастером?

– Поговорил. День прекрасный, как насчет пляжа? Приглашаю.

– Можно. Я там уже несколько лет не был. Все думаю, успею, но то лень, то книжка интересная, то яблоки собрать или калитку починить…

– А жизнь тем временем и проходит, – назидательно сказал Монах. – Выходите, жду. Расскажете про Мару. Люблю мистические истории.

… Неширокая и неглубокая Белоуска, плоские песчаные берега. Стая лебедей вдалеке. Лебедей? Монах протер глаза, присмотрелся. Гуси!

Со стоном наслаждения упал Монах на горячий песок, разбросал руки, зажмурился и замер.

Ни ветерка. Ни души. Запах реки и разогретого на солнце ивняка… Бывают же такие райские кущи.

– Олег, осторожнее с солнцем, обгорите, – сказал Доктор, выбирая себе местечко в тени. – Оно у нас коварное.

Но Монах его не услышал, он уже спал…

Доктор как в воду смотрел. Монах обгорел, да еще как! Он проснулся на закате, с трудом разлепил глаза и, кряхтя, встал. Осмотрел себя и обнаружил, что похож на вареного рака. Кожа горела, в висках стучало. Монах поискал глазами Доктора – тот дремал в тени под ивой. Монах побрел к реке, вошел в теплую воду, сделал шаг, другой, а потом упал плашмя, подняв фонтан брызг. Ему показалось, вода зашипела. Размашисто поплыл на ту сторону; на середине нырнул, зафыркал как дельфин и окончательно проснулся.

Малиновый закат, малиновые воды Белоуски, малиновый песок. Весь мир малиновый, и Монах тоже малиновый.

– По-моему, вы обгорели, – заметил Доктор. – Больно?

– Так себе, – поморщился Монах. – Бывает хуже.

Они не торопясь шли домой.

– У нас есть сметана? – спросил Монах.

– По-моему, нет. Есть мазь от ожогов, хорошо помогает, только запах неприятный.

– Тогда на ночь, – решил Монах. – Мне тут надо отскочить в одно местечко…

– К Инессе? – догадался Доктор. – Могу с вами.

– Нет, лучше я один. Я чужой, мне она больше скажет. Потом поделюсь.

– Как знаете. Может, перекусим?

– Я бы пивка выпил, – мечтательно произнес Монах. – Когда вернусь. Заодно перекусим, и вы мне расскажете про Мару.

…Инесса лежала на раскладушке под расколотой яблоней. В длинной пестрой цыганской юбке и зеленой блузке на бретельках. Ее пышные рыжие волосы были собраны в узел на макушке. Монах, уставившись на круглые, очень белые плечи и полные руки, тотчас вспомнил кустодиевскую купчиху и сглотнул невольно. Инесса села, заслышав его шаги. Сидела, расставив колени, чуть улыбалась, молча смотрела.

– Добрый вечер, – сказал Монах. – Я без приглашения, можно?

– Были на пляже? Больно? Наше солнце коварное.

Лукавый взгляд и улыбка. Монах снова сглотнул. Доктор сказал то же самое про их солнце.

– Сгорел. Уснул на берегу. Теперь щиплет. У Владимира Семеновича нет сметаны, – сообщил Монах.

– У меня есть! Пошли! – Она поднялась; он не успел протянуть ей руку. Пошел вслед, жадно ее рассматривая…

– Садитесь! – скомандовала она на веранде. – Я сейчас.

Вернулась с банкой сметаны.

– Раздевайтесь!

Монах, не теряющийся ни при каких обстоятельствах, почувствовал, что багровеет, и с трудом выдавил.

– Может, я сам?

– Не говорите глупости! Раздевайтесь! Ну!

Она подошла совсем близко, и он почувствовал ее запах – сладкий и терпкий. Стащил футболку. Инесса расхохоталась:

– О! Путешественник фри! Хоть сейчас подавай на стол.

Он, недолго думая, сгреб ее и прижался ртом к ее губам. Она ответила! Монаха тряхнуло. Поцелуй был хорош!

– Ну, ну… – Она оттолкнула его. – А как же сметана? – Смеющееся лицо, смеющиеся глаза…

Она зачерпнула горстью сметану, приказала:

– Стоять! – и стала размазывать по груди Монаха. – Не больно?

– Восхитительно! – пробормотал он.

– Теперь лицо! Хорошо, что у вас борода. Обгорели только лоб и скулы.

Она гладила его по лицу, глядя дерзко, прямо; глаза у нее были зеленовато-карие, губы красные, выпавшие из прически рыжие завитки рассыпались по шее и плечам. «Ведьма, – подумал Монах. – Таких сжигали на костре…»

Он снова потянулся к ней, и тут она вдруг сказала:

– Я ожидала вас раньше, Олег. Где же это наш философ и путешественник, думаю. Неужели ему неинтересно, что я делала в доме жертвы?

– Вы знали? – Монах опешил.

– Знала. Кстати, спасибо, что постучали в окно, а то могло бы получиться неловко.

«Да уж!» – подумал Монах и спросил:

– Как вы догадались?

– Интуиция. Так интересно или нет?

– Интересно.

– Тогда я сейчас соображу чего-нибудь на стол, и мы поговорим. Чай, кофе, вино? Есть орешки. Больше ничего, я на диете.

– Вино и орешки, – сказал Монах.

… Они сидели за столом на веранде, выжидательно глядя друг на дружку. Монах пригубил вино, закусил орешком. Кашлянул. Инесса усмехнулась…

– Мы с ней учились в одной школе, она на пару лет моложе. Я ее не помню. Она же меня узнала и потому упомянула о Кирилле. Не постеснялась, дрянь! – Инесса говорила неторопливо, размеренно, словно выучила речь заранее. Спокойно, без эмоций; только вздрагивали ноздри тонкого носа. Монах не сводил с нее взгляда. – Мы с ним дружили с детства, жили в одном дворе и вместе ходили в школу. Нас называли женихом и невестой. После восьмого класса я поступила в музыкальное училище, а потом в консерваторию в столице. Мои преподаватели были уверены, что меня ждет оперная сцена. Кирилл поступил в политех, и мы мчались друг к дружке при первой же возможности. Так продолжалось почти два года, а потом отношения пошли на спад. Мы стали видеться реже, у меня появился молодой человек, Андрей, и я собиралась сказать Кириллу, что все, амур пердю, останемся друзьями. Он тоже стал реже приезжать, наверное, чувствовал что-то… так мне казалось. Собиралась, но не успела. Когда в один прекрасный вечер я вернулась домой после свидания, моя квартирная хозяйка сказала мне, что приехал мой парень. Зашел, подождал и пошел мне навстречу. Я похолодела. Мы с Андреем чуть ли не час стояли во дворе, болтали и целовались. Кирилл, скорее всего, нас видел. Он так и не появился больше и не позвонил. А я ему позвонить не посмела, за что казню себя всю жизнь. Спустя месяц я узнала, что он умер. Покончил самоубийством. Повесился. Я была в отчаянии, винила себя в его смерти, бросила консерваторию, мучилась страшно, стала истеричкой. Не хотела жить. Андрей поддерживал меня, и мы в конце концов поженились. Он заканчивал факультет международных отношений, и через год мы уехали в Австрию. Я думала, все забудется, новые люди, новая обстановка, но ошибалась. Родился сын Владислав, которого отдали сначала моей маме, потом родителям мужа. Андрея я не любила, наши посольские раздражали меня сплетнями и жлобством. Я нашла какой-то местный захудалый волонтерский театрик с пестрой труппой, стала петь, завела роман с австрияком-пианистом, красавцем с манерами наследного принца, правда, страшно скупого. Потом с дирижером, потом с нашим атташе, сопливым мальчишкой. Муж пил, я не отставала. Мне было все равно. Чем хуже, тем лучше. Спохватилась, когда пропал голос. Испугалась, но приняла как кару. Муж попросил развод, я согласилась. Вернулась домой. Лечилась. Поступила в нашу оперетту… вместо Ла Скалы. Были какие-то мужчины, все или дураки, или хамье. С сыном отношения не сложились. Его воспитала семья мужа, он пошел по стопам отца, служит в Лондоне. Последний раз мы с ним виделись два года назад. – Она помолчала. – И все это время, лежа без сна, я говорила с Кириллом. Спрашивала – зачем? Как ты мог? Просила прощения. Обвиняла его, что не поговорил со мной, не подошел, не дождался! Что сломал мне жизнь. Я не могу поддерживать отношений с мужчиной, я не могу полюбить, я полна яда и горечи. Жизнь прошла в дурацких метаниях, в чувстве вины, в оплакивании погибшей любви. Впустую.

Инесса снова замолчала. Монах налил в бокалы вина. В природе уже наступила ночь. На западе светилась темно-красная зарница, а над головой уже посверкивали звезды. Посвежело. Инесса сидела ссутулившись, обхватив себя руками. Монах протянул ей бокал. Они чокнулись. Инесса выпила залпом.

– Иногда я думаю, что Кирилл был любовью всей моей жизни…

Монаху показалось, что она сейчас расплачется. Но Инесса не расплакалась. Она хлопнула ладонью по столу и воскликнула:

– И тут появляется эта дрянь и говорит, что Кирилл погиб из-за нее! Она, видите ли, его бросила, и он ушел из жизни. Как будто хвасталась. Прекрасно зная про нас. Вся школа знала, что мы вместе. И она швыряет мне в лицо, что встречалась с ним, отбила, до сих пор хранит его любовные письма. И я поняла, почему он был сам не свой! Он не знал, как сказать мне, что у него новая любовь… Письма, говорит, всегда со мной, подчеркнуто так, с ухмылкой. Победительница. И ни малейшего сожаления, ни горечи… Ничего! Уела соперницу. Дрянь, дрянь! Подлая грязная дрянь! Поверите, я могла бы ее убить тогда! Рука не дрогнула бы. Вся моя жизнь псу под хвост из-за… этой!

Инесса закрыла лицо руками и заплакала. Монах молчал, не зная, что сказать. Инесса вытерла слезы, высморкалась в салфетку, протянула Монаху пустой бокал. Они снова выпили.

– И вы пошли за письмами? – Ему казалось, он понял.

– Глупо, да? Какие к черту письма? Ей хотелось уколоть меня побольнее, вот и придумала про письма. А я чувствовала, что, если не проверю, не будет мне покоя. Да и другого случая не будет. А может, просто бабское любопытство… вроде как в замочную скважину подглядываешь. Сейчас уже не понимаю, как я могла? Побежала, как дурная малолетка. Когда вы постучали, я чуть в обморок не грохнулась от ужаса! Выскочила, ноги ватные, ныряю в кусты… – Она засмеялась невесело. – Думала, вы сразу учините мне допрос, по горячим следам…

– Руки не дошли, – сказал Монах. – Как вы догадались, что это я?

– Я вас видела, вы стояли в кустах, большой такой…

Монах хмыкнул:

– Это вы ее? Вы ушли следом.

Инесса не удивилась.

– Нет. Я бы не смогла. Но дала себе слово, при случае залепить ей по физии или вцепиться в патлы. И пусть бы только попыталась дать сдачи! Я бы ее… уничтожила! У меня масса больше. («Да уж, – подумал Монах. – Дорого бы я дал, чтобы увидеть эту картинку».) – Ударить смогла бы, а убить и тащить зачем-то в овраг… Ее ведь в овраге нашли? Это какую же силищу надо иметь!

Они молчали. Ночь становилась темнее. Инесса принесла из дому банку со свечкой. Вокруг них образовался шар подрагивающего света. Монах не сводил с нее взгляда. Сейчас она была другой – черные провалы глаз, глубокие трагические тени на лице…

– Вы должны быть ей благодарны, – вдруг сказал он. – Она освободила вас. Спустила с поводка. Не поздно начать все сначала. Пусть прошлое хоронит своих мертвецов.

– Думаете?

– Уверен. Это помилование.

– От кого?

– Не знаю. От кого-то или чего-то, отвечающего за миропорядок и правосудие. Оно, это нечто, взяло и послало ее.

– Вы верите, что оно есть?

Монах пожал плечами.

– Я верю, что случайности неслучайны. Не все, но многие. Докторова Мара, я уверен, тоже не случайна. Все имеет смысл, всюду знаки и тайны, которые можно разгадать, если хорошенько подумать. Вот и смотрите на все под этим углом.

Инесса опустила глаза, задумалась. Над банкой вились мелкие ночные бабочки.

– Удивительно, – сказала вдруг Инесса, и Монах вздрогнул. – Они же ночные, зачем им свет? Летят и сгорают.

– Вот вам еще одна тайна, – сказал Монах.

Инесса рассмеялась…

… Монах, стараясь не заскрипеть, осторожно поднялся по ступенькам на веранду. Окна в доме не светились. Он вздрогнул, услышав голос Доктора.

– Олег! Я думал, вы не вернетесь… – Владимир Семенович сидел в кресле в темноте. Монах рассмотрел на столе перед ним бутылку коньяку и бокал. – Хотите кушать? Я нажарил котлет и сварил картошку.

– Хочу! Я сам накрою, сидите, Владимир Семенович. Извините, что так поздно, – покаянно сказал Монах.

– Пустяки. Кстати, ваш друг, журналист, вернулся?

– Леша? Вернулся. Я позволил себе пригласить его к нам на ужин, не против? На завтра. Проведем выездное заседание Клуба здесь.

– Конечно! Буду рад. Я ведь каким-то образом неофит, имею право участвовать.

– Я сейчас, только душ приму. Весь в сметане.

– Она намазала вас сметаной? – Доктор рассмеялся.

– Доктор, кто такая Мара? – вспомнил Монах.

– Если бы я знал! – воскликнул Доктор. – Сестра-хозяйка считала… да и весь городок, что это ведьма, после смерти застрявшая между мирами – ни туда ни сюда. Ее звали Мара. Умерла сто лет назад, в Троицу, и с тех пор всякую Троицу в больнице умирал безнадежно больной. Она самолично приходила за ними, ее видели. Я тоже видел. Маленькая старушка в черном, с пучком зелени, непременно кот с ней. В коридоре больницы. Оглянулся, кто, думаю, такая, а ее и след простыл. И в ту же ночь у нас умерла бабушка девяноста лет. Накануне сказала мне, что устала и хочет уйти.

– То есть Мара – ангел смерти? Вы действительно ее видели?

– Видел… кажется. Правда, пребывая слегка на рауше – отмечали праздник, да от разбросанной в коридоре травы запах был одуряющий. Не знаю, то ли да, то ли нет. Есть многое на свете… сами знаете. – Он помолчал. – Так и живем в пограничье. Кто-то верит, кто-то нет. Между мирами, а узнать не дано…


Глава 20 Мастер | Плод чужого воображения | Глава 22 Клуб на природе