home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 28

Опасное и дурацкое предприятие

Когда они добрались домой, Монах усадил Доктора в кресло, сказал:

– Я на минуточку, Владимир Семенович, отдыхайте! – спрятал в сенях пластиковую сумку с вещдоками и исчез.

Он пробежал по дорожке, выскочил в калитку и нырнул во двор соседской дачи. Отметил с удовлетворением, что машины Дениса на месте нет. Поднялся на крыльцо и надавил на кнопку звонка, как делает всякий опытный грабитель перед тем, как вломиться в чужой дом. Приложил ухо к двери, но ничего не услышал. Еще раз с тем же результатом надавил на кнопку, после чего заподозрил, что звонок не работает. Застучал в дверь сначала косточками пальцев, потом кулаком. Ни движения, ни шороха внутри. Все было тихо в доме. Он был пуст, что и требовалось доказать. Пнув напоследок дверь ногой, Монах вытащил из кармана куртки пилку для ногтей и, сопя, принялся ковырять инструментом в замке, рассчитывая, что тот окажется таким же ветхим, как и дом. Он не ошибся – после недолгих усилий дверь с неприятным скрипом подалась, и из черной щели на Монаха дохнуло застарелым сигаретным дымом и сыростью. Он оглянулся по сторонам, проворно юркнул внутрь и прикрыл за собой дверь, которая снова противно скрипнула. Монах постоял в крохотном коридорчике, прислушиваясь. Вспомнил Инессу, подумав, что идет по ее стопам, и Добродеева, пожалев, что того нет рядом. От напряжения у него звенело в ушах. В доме стояла враждебная тягучая тишина, от которой Монахов инстинкт самосохранения замигал красными лампочками, а по спине пробежал липкими холодными лапками озноб. Он вспомнил, как постучал в окно, предупреждая Инессу о возвращении хозяев, и снова пожалел, что не дождался журналиста – тот постоял бы на стреме. Но что сделано, то сделано. Никто ему стучать в окно не будет, а потому остается надеяться, что Денис в ближайшее время не вернется. Перед глазами Монаха промелькнула картинка из мультика про глупого енота, который где-то там застрял и дрыгал лапками, пытаясь выбраться. Монах тут же представил себя на месте неудачника, дрыгающего лапками, и снова пожалел, что не дождался журналиста. Но делать было нечего, и он, стараясь ступать бесшумно, двинулся из коридорчика в ту дверь, что была ближе. Она вела в комнату. Гнетущая сырость, неприятный запах застоявшегося сигаретного дыма, ветхая мебель, тусклые окна с серыми тряпками занавесок – их даже не удосужились вымыть. Паутина в углах. Хаос и запустение.

Он вспомнил, что Иричка хотела продать дом, а Денис сказал ни за что, потому что память про деда. «Дурак, радовался бы, что нашлись желающие», – подумал Монах.

За стеклом буфета можно было рассмотреть бедную посуду. Монах потянул ручку отсыревшего буфетного ящика и увидел в открывшуюся щель «столовое серебро» – ржавые от сырости вилки и ножи. На скособоченном журнальном столике лежал неожиданно яркий неуместный здесь иллюстрированный журнал и стоял немытый пустой стакан, а на полу валялась пустая водочная бутылка. На спинке дивана громоздился ворох какой-то одежды. У внутренней стены зиял черной закопченной пастью полуразрушенный камин с двумя-тремя посеревшими и полусгнившими от времени поленьями. Неожиданно чужеродно смотрелась на его полке бронзовая статуэтка женщины. Монах подошел ближе. Похоже, антик – цоколь серого мрамора, пышное платье, высокая прическа. Откуда она здесь?

Следующей комнатой была спальня Ирички, судя по ярко-красному халатику и изящным домашним туфелькам у кровати. Тусклое зеркало на стене, серая тряпка, закрывающая окно, ваза с засохшими цветами на прикроватной тумбочке. Монаху показалось, он уловил сладкий удушливый запах духов. Похоже, сюда со дня смерти хозяйки никто не входил. Это была комната, в которой Монах увидел через окно Инессу. Она искала что-то в тумбочке. Монах недолго думая потянул дверцу и увидел внутри кипу старых журналов и газет. Больше ничего там не было.

Ему пришло в голову – если семейство переехало сюда, то, видимо, с деньгами у них было туго. И еще он подумал, что, возможно, Иричка мирилась с обстановкой и сидела здесь, чтобы принимать возможных покупателей. Иначе… непонятно. Любой дешевый мотель был бы поинтереснее, чем это. Значит, намерение продать участок было серьезным? Кто-то из соседей сказал, что земля здесь дорогая. Все-таки деньги! Как всегда. А то, что дом в таком состоянии, не беда. Дом недолго снести и выстроить палаты, было бы желание…

Следующая комната совсем крохотная, без окон. Скорее, кладовая, чем комната. Чулан с голой лампочкой на ветхом шнуре, свисающем с потолка. Неширокая кровать, пара подушек, на обеих спали, судя по вмятинам от головы, две простыни… И что бы это значило? Они спали вместе?

И на этой же кровати она сидела, мертвая…

Он вспомнил грубо размалеванное лицо Зины… Почему она так себя изуродовала? Ненавидела себя и мстила за глупые надежды и ожидания? Издевалась над собой? И осколки разбитого зеркала на полу…

Она сидела, опираясь на спинку кровати, подложив под себя подушку, а другая, на которой ночью покоилась голова Дениса, лежала рядом. В свадебном платье, сшитом собственными руками, в белых ни разу ненадеванных туфельках, в венке из белых лилий… Невеста!

Монах словно почувствовал тошнотворный запах увядших цветов. Он почувствовал головокружение и схватился на спинку кровати. Перед его глазами поплыли картинки. Он словно смотрел кино…

…Она не находила себе места. Стемнело, а Дениса все не было. Обещал быть к ужину, но так и не появился. Не отвечает по телефону. Только бы ничего с ним не случилось! Дура! Замолчи, накличешь! Что может случиться? Он сильный и умный, он понимает, что они близки не только телом, но и духом, что она, Зина, всегда была за него, поддерживала, утешала, гладила по головке. Утирала слезы… Да, да, было и такое! Когда он получил откровенные фотографии Ирички с любовником! У него был нервный срыв, он рыдал как ребенок, цеплялся за нее, Зину, называл Ирину всякими гадкими словами… А потом потащил ее в постель, и она не смогла отказать. Это было много лет назад, она думала, что они разведутся, но все тянулось и тянулось, у Ирины были мужчины, у Дениса женщины, а она всегда была якорем. Женщины приходят и уходят, а якорь остается. Она была якорем и ждала. Лежала ночью, прислушивалась, гадала: придет или не придет? Иногда ей казалось, что Ирина обо всем догадывается – сестра смотрела на нее с гнусной ухмылкой, стремилась уколоть и унизить, подчеркнуть, что она неудачница, уродина, приличный мужик не глянет. Она терпела, держалась рядом, а время шло. Раньше она ненавидела сестру, теперь себя. Жалкая неудачница! Всю жизнь любить… Нет, обожать, покрывать, оправдывать, злорадствовать… Радоваться изменам! Да, да, радоваться, что не приходил ночевать, следам помады на воротнике рубашки, постоянным звонкам каких-то шлюх! Радовалась ревности сестры, утешала, злорадствуя в душе. И ждала. Все время ждала. Радовалась ласкам Дениса, небрежным, нечастым, его ленивым заверениям в любви, мелким подаркам и знакам внимания… Когда она забеременела, он сказал, что рад, конечно, но не время пока, надо подождать, пока решится с его работой, с проектом, с замыслами, а еще о неготовности стать отцом. Нес что-то вовсе запредельное, а она верила – художник! Богема! Плакала в подушку, скрутившись в комок, и прислушивалась к шагам в коридоре. Купила шелковое постельное белье, красивую ночную сорочку, дорогие духи… Лжесвидетельствовала, переодевшись в чужое платье, вытаскивала любимого. Дура! Трижды дура. Осталась у разбитого корыта.

Она потянулась за айфоном, набрала Дениса. Щелчок – тишина. Он не хочет с ней говорить. Она сидит в этом жутком доме в красивой ночной сорочке, в атласном халате, ждет, поглядывая на часы. Вздрагивает от шорохов и скрипов на чердаке, в подвале, в стенах. Кутается в шерстяную шаль… Как здесь холодно и сыро! Она помнит, как Денис стал на колени, схватил ее руки… Он был напуган, у него дрожали губы, он не мог выговорить ни слова. Она не понимала, чего он от нее хочет! Но изнутри уже поднимался тоскливый ужас и осознание, что случилось непоправимое.

Он настаивал, она плакала. Он убеждал, просил спасти ради их будущего. Он говорил, что это был несчастный случай. Они поссорились в машине рядом с поселком, он резко вывернул руль, колесо влетело в выбоину, и Ирина ударилась головой о приборную панель, он сначала не понял, а потом увидел кровь. Не понимая, что делает, поехал через рощу, и там… Она закрыла уши ладонями, ей было страшно, она не хотела слышать…

Он смотрел на нее умоляющими глазами, и она сдалась. У нее дрожали руки, когда она надевала на голову парик с белыми локонами и шляпу, неумело красила губы и щеки… Руки так дрожали, что она не сумела затянуть молнию, и Денису пришлось помочь. Платье было Иричкино, она любила синее с белым, у нее таких несколько. Под ним было ее собственное. Он все рассчитал и предусмотрел.

Подойдешь к калитке и помашешь рукой, повторял он. Понимаешь, к калитке! Помашешь и иди дальше! Ничего не говори, не здоровайся, махни и сразу уходи! Поля пониже, вот так, голову не поднимай! Локоны закрывают лицо. Пройдешь до рощи, сбросишь платье и сразу обратно! Тебе хватит пятнадцати минут. И не реви! Все у нас получится. Мы прорвемся. Он больше не плакал, он был деловит и собран. Она, едва живая от ужаса, по его команде прошлась по комнате, он смотрел оценивающе. Она хотела спросить, где Ирина, но не посмела. Где-то в роще. Там полно оврагов…

Она вдруг вскрикивает – из темного угла на нее выплывает лицо Ирины! Сестра издевательски улыбается, знакомым жестом откидывает белые локоны, смотрит пристально… Лицо покачивается, у него нет шеи и туловища, оно напоминает белый воздушный шарик, на котором нарисованы ярко-красные губы и широко открытые ярко-голубые глаза…

Зина сглатывает от ужаса, крик рвется из глотки, но звука нет. Нет даже хрипа. Она перестает чувствовать свое тело…

Она приходит в себя от ледяного холода и понимает, что лежит на полу. Снова набирает Дениса и снова щелчок и тишина. Она не сдается. После третьего или четвертого раза она слышит его голос. Похоже, Денис сильно нетрезв и раздражен. Да, кричит он. Чего тебе? Занят! Да, занят! Чем? Работой! До завтра. Ей показалось, она слышит женский смех…

Она все еще сидит на полу. Опираясь о край кровати, поднимается, открывает шкаф, достает белое платье, сшитое собственными руками. Платье расшито по лифу бисером – бледно-розовым и бледно-голубым. Свадебный наряд. Она надевает платье, садится перед зеркалом и начинает рассматривать свое заплаканное бледное лицо. Уродина! Ей никогда не шло белое. Не судьба, видимо. Она отшвыривает зеркало, звякает разбитое стекло. Она видит на полу десятки сверкающих крошечных зеркал, острых, как лезвие ножа…

…Монах внезапно словно проснулся. Не сразу понял, где находится. С силой потер ладонями лицо.

Спальня Зины… Здесь она сидела и звонила Денису, а он сбрасывал звонки. Какова ирония! Она мечтала о том, что когда-нибудь она и Денис будут вместе, а Иричка… исчезнет! Испарится. И вот сестры больше нет, а Денис не стал ближе.

Монах представил себе, как она сидит перед тусклым зеркалом, размалевывая себя – нарочито грубо, выбирая самые яркие краски, ненавидя себя, а потом швыряет его…

Вспомнил, как встретил ее в роще, и только тогда рассмотрел хорошенько. Серая шейка! Никакая, перепуганная, в осознании своей жертвы… Понимала ли она, что приза не будет? Начинала ли прозревать? Видимо, так, если сделала то, что сделала. Бедняга!

Это было последнее, о чем он подумал. Видимо, его подвело бурное воображение и он слишком увлекся, так как не почувствовал и не услышал ровным счетом ничего: ни мелкого звучка, ни шелеста, ни скрипа двери. Разве что легкий порыв сквознячка, но осознать, что это было, он уже не успел. Удара по голове он тоже не почувствовал. Потеряв сознание, Монах тяжело осел на пол, привалившись спиной к кровати, и перестал быть…


Глава 27 Поиск | Плод чужого воображения | Глава 29 Дом печали