home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 34. Катастрофа

Если мне живой не встретить

Птиц, вернувшихся на небо,

Брось одной из них, что в красном,

Поминальный мякиш хлеба…

Эмили Дикинсон. [Стих] 182

Вера отложила книгу и погасила настольную лампу. Закрыла глаза и попыталась представить себе бескрайнее зеленое поле и бескрайнее голубое небо. Мама говорила, что картинка помогает уснуть. У мамы была бессонница, но она не хотела принимать снотворное, боялась привыкнуть. Бедная мама! Вера почувствовала, как защипало под закрытыми веками. Бедная… как отец мог бросить их? А потом стало еще хуже… лучше бы он не возвращался! Они не спали вместе… он перестал обращать на нее внимание. Мама рассказала ей перед смертью, она словно оправдывалась. Она старалась… Господи, как она старалась! Открытый дом — отец любил гостей, его любимые блюда, любимые рубашки… она сама их гладила! Даже эта чертова персидская сирень! Мама ее ненавидела — чувствовала, что проклятый куст как-то связан с циркачкой. Может, потому и с дядей Витей… Вера до боли сжимает кулаки… кто ее осудит? Только не она, Вера. Бедная мама! Жить с такой тяжестью на сердце, с такой болью… жить рядом с любимым человеком, зная, что он помнит ту, разлучницу, жить рядом, а не вместе. Да еще чужой ребенок… Почему они не расстались? Боль прошла бы со временем… Любила? Видимо, любила, раз принесла такую жертву. Надеялась, была согласна на все, ждала, что отец вернется по-настоящему. Не дождалась. Терпела около себя дядю Витю, приняла от него помощь, возвысила до себя… Возвысила? Попала в ловушку, уж он-то постарался. Веру передернуло. Сволочь! Друг отца… предатель! Бедная, бедная мама! И что в итоге? Вера в той же ловушке, и выхода у нее нет. Ее судьбу решает это ничтожество дядя Витя. Вера угрюмо усмехнулась… ей повезло больше! Ее судьбу решают два ничтожества: дядя Витя, доставшийся ей по наследству от родителей, и Володя, друг сердечный, ее личное приобретение… и не понять, кто гаже. Как она могла докатиться до него… Злой гений! У мамы — дядя Витя, у нее, Веры, — Володя. Судьба. Проклятая судьба! Если бы не Паша…

Вера помнит ту ночь… она гонит от себя воспоминания, но они возвращаются снова и снова. Ночью. Когда она лежит без сна…

…Паши не было, она прислушивалась, безрадостно раздумывала о своей жизни и в сотый раз спрашивала себя: что делать? Прекрасно понимая, что решать будет не она, что все решено и ей останется только принять. Ни слезы, ни просьбы не помогут. Даже ненужная и недужная связь с Володей не помогла! Страшная месть не состоялась. Кому мстить? Паше наплевать, он давно перестал ее замечать. В коллективе шепчутся, Любочка уводит глаза, прекрасно зная о его прыжках на стороне… верная подруга! А у него то командировки, то деловые встречи чуть не до утра. И выражение скуки и раздражения, когда она расспрашивает, настаивая на праве жены знать. Только в лицо не зевает… Господи, какое унижение! А бросить все нет сил, нет мужества, страшно… У них с мамой одна судьба.

Она лежала, прислушиваясь… шум мотора! На сверкающем циферблате, встроенном в массивный розовый солевой кристалл, три ночи. Она слышала, как хлопнула входная дверь — муж даже не пытался вести себя тише. Хлопнула входная дверь, хлопнула дверца холодильника. Звякнуло стекло — наливает вино! Жажда после любовного свидания… хоть бы приличия соблюдал, животное! Она почувствовала вдруг такую ненависть, что перехватило дыхание…

Муж, оступаясь, поднимался по лестнице в супружескую спальню. Она представила, как он развязывает и бросает на ступеньки галстук, расстегивает и стаскивает с себя рубашку, как пошатывается и цепляет перила… Заваливается в спальню, споткнувшись о порог, включает свет, швыряет на туалетный столик часы и портмоне… Она наблюдает за ним из-под полуприкрытых век. Муж отправляется в ванную комнату. Она слышит, как там льется вода, как что-то падает и муж чертыхается, потом смеется. Он вообще охотно смеется…

Он выходит, завернутый в полотенце; на лице довольная ухмылка; на плечах капли воды… Доволен собой, полон собой, ее, Веру, не замечает, хотя сейчас уляжется в супружескую кровать… отвернется, захрапит. А перед сном будет вспоминать ту, с кем спал час назад… А она, законная, будет лежать рядом с чужим телом, глотая слезы и сжимая кулаки от ненависти…

Вера вскакивает с кровати, кричит:

— Где ты был? Ты знаешь, который час?

Голос визгливый, тонкий… Разве не понятно, где именно он был? С кем из ее подружек? Или у него новая, незнакомая ей… Паша ухмыляется, рассматривает себя в зеркало.

— Где ты был? — кричит Вера. Она стоит перед ним с перекошенным лицом, в нарядной ночной сорочке, взмахивает руками… на пальцах сверкают кольца… она забыла снять их. — Ненавижу! Предатель! — Голос срывается на визг. Она бросается на Пашу, намереваясь вцепиться ногтями ему в лицо. Он перехватывает ее руки, сжимает и заламывает. Вера кричит от боли и пытается вырваться. Он отбрасывает ее от себя. Она падает на кровать и рыдает в бессильной ярости.

— Совсем головой поехала? — спокойно говорит Паша. — На людей бросаешься… это что у вас, фамильное? Мамаша, сестрица, отец, все с прибабахом. Семейка!

Он продолжает рассматривать себя в зеркало, приглаживает влажные волосы, сбрасывает на пол полотенце. Стоит перед зеркалом нагой — крупный, прекрасно сложенный, довольный собой самец…

Вера вскакивает, хватает тяжелый кристалл соли и бьет изо всех сил. Раз, другой, третий…

Потом долго сидит, тупо глядя на него, на кровь на полу, на влажное полотенце, на разлетевшиеся по спальне розовые кристаллы соли. На все еще тикающие часы — крошечное металлическое сердце, вырвавшееся на свободу. Блестящие стрелки показывают четыре утра. Она тянется за мобильным телефоном; помедлив, набирает знакомый номер…

Сейчас она не может вспомнить, что чувствовала тогда: страх, сожаление, безнадежность. В памяти нет ничего. Пустота. Пустота, тишина и ночь. И окровавленный человек на полу. И она, сидящая на кровати в одной ночной сорочке, продрогшая и жалкая…


…Она вздрогнула от стука в дверь. Прислушалась. В дверь постучали кулаком. Дядя Витя? Ночью? Она поднялась, нашарила тапочки, спустилась на первый этаж. Подошла к двери и замерла, не решаясь спросить: кто?

— Вера, открой! — В дверь снова заколотили кулаком.

Вера распахнула дверь и закричала шепотом:

— Какого черта? Что тебе надо?

Володя был пьян, улыбался широко и бессмысленно.

— Пришел к любимой женщине… вот! — Он протянул ей растрепанный букет. — Соскучился! — Он попытался ее обнять.

— Ты пьян! — Вера отпихнула его и попыталась захлопнуть дверь.

— Веруня, я тебя люблю! — Володя уперся в дверь и боком влез в прихожую. — Ты не рада?

— Тише! Разбудишь! — Вера попятилась, испытав мгновенный укол страха — таким она его еще не видела, и сбавила тон: — Не мог подождать до утра?

— До утра, до утра… — Володя махнул рукой. — Ты ж бегаешь как кошка, тебя ж не поймаешь… то посетители, то времени нет, то занята. Вот пришел поговорить… о делах. Ты ужинала? А я не успел! — Он захихикал. — Меня приглашали, но я отказался… чессслово! Пожрать есть? Как моя Ленка, справляется? Если чего, скажи, я ей живо мозги вправлю! Пусть спасибо скажет… Я прихватил шикарный коньячок, миллионс… этот… миллио-нер-ский, вот! Сейчас мы с тобой за нас… примем. У нас сегодня праздник! Ты даже не представляешь себе, какой у нас праздник! Можно в кухне, я пацан не гордый.

Он схватил Веру за руку и потащил в кухню. Она, испытывая странную неуверенность, покорно шла за ним, все еще держа в руке облезлый букет. Ей было страшно. Она вспомнила, как приходил дядя Витя, тоже с букетом, как они сидели в кухне… тоже не гордый, можно и в кухне, и коньячок принес, как он лебезил, вспоминал родителей и потом сказал… Так и врезал! Дал по морде. Показал, кто в доме хозяин. А она промолчала. А теперь этот… друг сердечный, тоже с коньячком, заявился как к себе домой… и она снова промолчит. Бег по кругу. Судьба. Ловушка.

Она вдруг оглянулась — ей померещился скрип двери. Прислушалась. Все было тихо. В холле горел бра-ночник, создавая пещерный полумрак. Дом спал. Глубокая ночь. Померещилось. Глюки от бессонницы. Какого черта ему надо? Пьян, не похож на себя, способен на все…

…Они сидели за столом. Володя жадно ел мясо и хлеб, чавкая и роняя изо рта куски; запивал коньяком. Вера пить отказалась. Он говорил бессвязно, она смотрела на него, не вслушиваясь. Растрепанный, с багровым перекошенным лицом, с мокрым красным ртом, он нес уже совсем запредельное, что-то о новой жизни, о том, что у него все схвачено, что теперь все будет по-другому… по-новому, он смеялся и грозил кому-то пальцем… Раскуривал одну за другой сигареты, щелкая зажигалкой, не сразу попадая и скользя пальцем, чертыхаясь, и тут же гасил, тыча окурком в тарелку…

Веру мутило от сигаретного дыма, от его тяжелого дыхания и запаха едкого отвратительного пота…

— Ты мне еще спасибо скажешь… Верочка! Мы с тобой… я тебя люблю! Верка ты моя ненаглядная… чессслово! Пашка дурак! Такая женщина… Ты меня любишь? Скажи! — Он смотрел на нее бессмысленными белыми глазами. — Скажи! Я для тебя на все… поняла? Вот этими руками… — Он протянул к ней растопыренные пальцы.

— Хватит пить, — сказала Вера устало. — Иди спать, утром поговорим.

— С тобой? — он захихикал. — Пошли! — Он попытался встать и тут же упал обратно на стул. — Черт!

Он навалился на стол, голова свесилась на грудь, и он вдруг захрапел. Вера сидела неподвижно, ожидая неизвестно чего, не зная, что делать. Уйти? Оставить, пусть проспится? Манжеты Володиной рубахи были испачканы… Вера присмотрелась… кровь? Ее окатило волной ужаса. Она схватила его кожаную папку, раскрыла, оглядываясь на него, вытряхнула какие-то бумаги, среди них — конверт с датой, знакомый почерк… не может быть! Она оглянулась на спящего Володю и вытащила из конверта листок. Впилась взглядом. Пробегала строчки, не понимая, выключив сознание, перечитывая каждую по нескольку раз. Каллиграфический почерк дяди Вити, сейчас так уже не пишут, знакомые словечки… она словно слышит его голос — жирный противный сиплый голос. Строчки плясали у нее перед глазами, и не желал вырисовываться смысл. И мысль билась: нет, неправда, не верю! Он сказал, что есть доказательство, письмо, спрятанное на всякий случай… и ухмыльнулся. Она думала, он пугает, врет, она гнала от себя дурные мысли… Она уговаривала себя, что он врет и пугает. Не посмеет! Отец и Лобан зачинали бизнес вдвоем, они вдвоем лезли в грязь, с них обоих спрос. Ей и в голову не приходило, что речь идет совсем о другом! Об убийстве… Убийстве? Нет! Тысячу раз нет! Не хочу! Господи! Бедная мама! Неправда! Она впилась взглядом в строчки, а голос дяди Вити бубнил в уши:

«По просьбе моей доброй знакомой Тамары Мережко я привез ее в дом ее мужа Владимира Мережко по улице Сосновой, номер 16. Поставил машину за два квартала, и она ушла. Было половина первого ночи. По ее словам, она хотела поговорить с мужем, который бросил семью и ушел сожительствовать с любовницей. Она прибежала через полчаса и сказала, что случилось несчастье, очень плакала и рыдала. Я ничего не понял и пошел посмотреть. Владимира Мережко не было дома, его гражданская жена Тарнавская Виктория лежала на полу в белом халате без признаков жизни. Халат был весь в крови. Я попробовал у нее пульс и понял, что она мертвая. Рядом лежало орудие убийства, нож, тоже в крови. Тамара плакала и повторяла, что она не хотела. С ней началась истерика, и мне пришлось ударить ее. Тогда она замолчала. Я понимал, что надо вызвать милицию, но мне было ее жалко. Я принял решение, за что прошу прощения у Бога. Мы спрятали тело под цементом на другой стороне, где был ремонт. Я сделал раствор и залил, а потом закрыл мусором и досками. В большой комнате, сразу налево в углу. Нож положил туда же.

Я сделал это ради дружбы с Тамарой и Володей, понимая, что произошла трагическая случайность. Тамара сказала, что та женщина обозвала ее по-всякому и она не сдержалась. Я ни о чем ее больше не спрашивал, мы об этом не говорили никогда. Я виноват только в том, что любил Володю и Тамару и желал им счастья, а та женщина была в их жизни помехой.

Удостоверяю написанное, Виктор Андреевич Лобан, номер паспорта такой-то, проживающий по такому-то адресу…»

Вера без сил опустилась на табурет. Она вспомнила вдруг страх матери, ее частые слезы, ее ненависть к Татке… Она смотрела на Татку, и в ее глазах было что-то… Господи! Она думала, это ревность и обида брошенной жены… Вера содрогнулась, представив себе, что испытывала мать, видя ребенка той женщины в своем доме, видя тоску мужа по утраченной любви… Раскаивалась ли она? Чувствовала ли вину? Или лишь одну ненависть? Если это правда… Бедная мама! Господи, за что? Проклятое письмо!

Мысли рвались, не додумывались до конца, ее трясло в ознобе, ей было страшно, она задыхалась…

Володя шевельнулся и пробормотал что-то; Вера едва сдержала крик — ей показалось, что за столом сидит дядя Витя. Она вдруг представила, как вырывается из хватающих липких лап дяди Вити… или Володи… отдирает их от себя, и уже непонятно, чьи они… Железные когти впились в ее кожу и плоть, она корчится от боли и рвется, а внутри растет тоска смертная и понимание, что не вырваться… Уже не вырваться…

Она схватила нож. Сжимая нож и опираясь на стол свободной рукой — ей казалось, она падает, летит вниз, — она смотрела на спящего, испытывая такую испепеляющую ненависть, что меркло в глазах. С остервенением она воткнула нож в листок, пригвоздив к столешнице. Уставилась бессмысленно. Рванула, выдирая лезвие из твердого пластика, чувствуя, что теряет сознание. Подошла к плите и повернула тумблер. Вспыхнул синеватый огонек, и она поднесла к огню листок. Смотрела завороженно, как огонь пожирает одну за другой строчки письма дяди Вити. Запахло горелой бумагой; по кухне полетели черные бабочки из пепла…

Она включила газ на полную мощность, все четыре конфорки и духовой шкаф. Слушала, как с легким шипением рвется наружу смертоносная сладковатая тошнотворная смесь, от которой царапало в горле…

Словно очнувшись, она бросилась к двери, опрокинув стул. За дверью стояла босая Татка, в глазах ее был ужас; Вера закричала отчаянно и взмахнула ножом, отталкивая ее:

— Пошла вон! Уходи!

Володя очнулся и зашарил рукой по столу в поисках сигарет. Нашел, щелкнул зажигалкой раз, другой…


…Поселок наполнился ревом сирен пожарных машин и машин «Скорой помощи». Пожар удалось потушить только через три часа. Полностью выгорело левое крыло дома, обрушилась кровля, вылетели и оплавились стекла. Останки дома стояли черные и страшные, зияли черными провалами окон. И всюду черные хлопья пепла, черные траурные бабочки — на земле и в воздухе…

Двоих увезли в черных пластиковых мешках, двоих забрала «Скорая». Кто выжил и кто погиб, было непонятно, поселок полнился слухами. Героиней стала домработница Лена, приехавшая утром на службу, рассказывающая всем желающим, что собиралась вчера заночевать в доме, да, видимо, бог не допустил и сохранил. Гомонящий и возбужденный народ, живо обсуждающий страшное происшествие, разошелся только к полудню…


Глава 33. Майор Мельник. Дела давно минувших дней | Яд персидской сирени | Глава 35. Прошлый август. Безнадега