home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 17

Старт

Через день опять была суббота.

Пятница была как пятница, я поработал, пообедал, поспал, а потом пошёл купаться. Упырь встретил возле гэпа и попёрся за мной, я так устал, что не стал ничего придумывать.

И ещё. Я впервые посмотрел на него спокойно. И вовсе не потому, что я смирился.

Мы устроились на старых бонах и тупо лежали, поворачиваясь на солнце, оно было включено сегодня не на всю катушку – ожога можно не опасаться. Под вечер, правда, немного похолодало, и мы надели рубашки.

Досидели до самой вечерней сирены. Сирена над рекой, это красиво. Но мы не уходили – мне домой не хотелось, дома ничего интересного не было, а Упырь сидел не знаю зачем. Он сегодня не очень много нудил, только под конец что-то завёлся, стал рассказывать, как они с отцом собираются плыть по северным рекам и для этого запаслись специальными финскими блёснами особой, аэрокосмической формы. Эти блёсны должны были излучать особую энергию, которая неотразимо воздействовала на психику рыбы, возбуждала неукротимые пищевые рефлексы.

Сирена провыла, и рыболовы вдоль реки стали собираться, почему-то у нас всё делается только до девяти, после сирены все отправляются по домам. И мы отправились, причём Упырь тащился за мной почти до дома, говорил, что его мама сегодня готовит лазанью, а он её терпеть не может…

Солнце, вода и болтовня Упыря меня утомили так, что я уснул, едва добравшись до постели. Да, неделька выдалась нелёгкой.

Проснулся рано. Ну, для субботы рано, в восемь. И удачно. Вокруг не было никого, ни Сеньки, ни Вырвиглаза, ни Упыря, я был в счастливом одиночестве. Несколько минут я наслаждался этим одиночеством, потом…

Земля дрогнула.

Койка подпрыгнула, с полки покатились карандаши, из щелей между досками потолка посыпался всякий прах и дохлые пауки. Стёкла звякнули и продолжали звенеть, будто кто-то колотил по ним мелкими злыми молоточками.

Я выскочил из постели и выбежал на улицу. Утро. Передо мной пробежала пучеглазая курица, в соседнем дворе ошалело орали овцы и испуганно фыркал поросёнок. Я задрал голову.

Сначала ничего не было видно, затем в синеве загорелась яркая белая точка, секунду точка висела, затем стремительно двинулась наискосок, все быстрее и быстрее распарывая небо на неравные половины.

Потом грохнуло ещё раз, сильнее, стёкла чуть не выскочили, а животина во всех окрестностях завыла уже хором.

Зенитная ракета. А может, и не зенитная.

В газете ещё три месяца назад писали про то, что скоро, буквально в ближайшем времени, в лесу возобновятся ракетные базы, что не стоит пугаться при громких звуках и колебаниях почвы – при стартах ракет это нормальное явление. Не стоит также заходить в лесу в запретные зоны, определённые знаками. А всем владельцам спутниковых навигаторов следует во избежание неприятностей с областным отделом ФСБ зарегистрировать приборы. В случае появления в городе или в окрестностях подозрительных лиц следует незамедлительно сообщать по контактным телефонам. Ну и так далее. Население должно с пониманием относиться, обороноспособность страны растёт, и не радоваться этому могут лишь лица с отсутствием патриотических корней…

И вот пуски возобновились.

Это было довольно странное зрелище. Чем-то это напоминало самолёт. Когда высоко идёт реактивный самолёт, за ним остаётся след. Реверсивный, кажется, так называется. У ракеты он был мутный и толстый, какой-то опасный с виду. Да и сама ракета была какой-то опасной – летела быстро, и непонятно, что она там в своей морде несёт, то ли стальные шарики, то ли уран-238.

Беспокойно она летела.

Тишина была разрушена, и я сразу испугался. Что сейчас на улице засвистят, что послышатся из прихожей скучные шаги или вломится нагло брат с похоронными планами. Я поспешил выскочить из койки, умылся быстро и, не позавтракав, свалил.

И никто мне не встретился. Ни Вырвиглаз, ни Упырь, что само по себе было необычно и являлось добрым предзнаменованием.

Я направлялся к Катьке.

Почему не пошёл вчера? Надо было дать Катьке время. Чтобы она успокоилась, остыла. Я знаю Катьку, она злиться начинает быстро и так же отходит быстро. Дня ей вполне хватило бы. Ну, конечно, надо было принести ей подарок, лучше всего шоколадку, шоколад – лучший друг девушек.

Я купил две – одну большую, другую маленькую. Так всегда стоит делать. Во всяком случае, по уверению Вырвиглаза. Сначала забрасываешь маленькую, затем большую. А вообще, не надо делать из извинения фейерверк, всё должно быть чинно и как бы невзначай. Пёр мимо, запнулся, заглянул, извинился. Даже не так, извиняться не надо, надо вести себя как ни в чём не бывало. Легко. Так и буду. Загляну в музей, скажу: «Как дела, Родионова?» Она, конечно, вспомнит про батор, а я скажу…

Интересно, что сказать? Как объяснить? Я стал вспоминать, что в подобных случаях говорят. Обычно говорят: «Это совсем не то, что ты подумала…» – но тогда всё мало чем хорошим заканчивается, надо придумать что-нибудь поинтереснее…

Что тут теперь придумаешь?

Разве что так вот. Сказать, что пошли не в батор, а в… Блин, у нас и пойти толком некуда. Сказать – на кладбище, так не поверит, что на кладбище ночью делать? Хотя один раз с Вырвиглазом мы на кладбище ходили. Вырвиглаз тогда рассказал, что у нас на кладбище стало появляться привидение какой-то бабы, и если этой бабе кинуть пресныш с яйцом, то она скажет, будешь ли ты богат или нет. А поскольку ему одному идти было страшно, он четыре дня долбал меня этим ночным кладбищем, до тех пор, пока я не согласился. Мы купили в «Кулинарии» два пирожка с рублеными яйцами и попёрли на кладбище, причём не на новое и благоустроенное, а на старое, заросшее строевым лесом. Это была неприятная и совсем не познавательная экскурсия. Никаких светящихся баб мы не увидели. Зато на нас напала небольшая стая на редкость агрессивных кладбищенских псов, и до утра нам пришлось спасаться на тополе.

Катьке можно сказать, что мы на самом деле собирались пойти на кладбище, искать одолень-траву, а чтобы никто не подумал, что мы психи, сказали, что пошли в батор. Это может сойти…

Я вдруг понял, что это никуда не годится. Катька далеко не дура, а значит, история про одолень-траву это лажа. Враньё лишь ухудшит мое положение. Поэтому лучше сказать правду. И повиниться. Сказать, что был неправ, ну и так далее… И что до батора я, разумеется, не добрался, а, устыдившись, вернулся менее чем с полдороги…

Придумать покаянную речь я так и не смог, решил, что разберусь на месте. Погляжу на Катьку и сразу придумаю, что сказать. Перед музеем я напрягся, захватил побольше воздуху – для психической устойчивости, напустил на лицо обыденности, да только всё это зря. В музее Катьки не было. Её краеведческие подружки сообщили мне, что кто-то там к Родионовым приехал, и она сегодня не работает. Я послал девицам воздушный поцелуй и направился к Катьке, на Кирпичный.

Там много домов осталось, и все теперь родионовские. Самый красивый дом на самом краю, возле леса. В грибной год можно боровики собирать чуть ли не за забором. Когда-то дом строили на две семьи, но потом Родионовы распространились и на вторую половину, так что теперь у них семь комнат, два гаража и большой сарай. А во дворе альпийская горка – несколько здоровенных валунов, а вокруг цветочки разные произрастают. Живописно. Рядом настоящая жаровня, столик, стулья, раскладной навес, всё для отдыха граждан. И никаких огородов поблизости, одна травка. А что вы хотите, двадцать первый век.

Родионовы отдыхали. За столиком сидела сама Катька, а напротив неё какой-то мурод в оранжевой кожаной куртке, явно не из нашего города. Это я сразу заметил, ну, что он чужой. Даже не по куртке, куртку можно и прикупить. И не по широким малиновым шнуркам, у нас некоторые тоже такие шнуруют. А по роже. Рожа у него была другая. Слишком подвижная и наглая. Наверное, москвич. Такие мордочки в Костроме не в ходу, или из Москвы, или с Дальнего Востока. И сидел так нагло, развалившись, пил из длинного стакана колу, и причём со льдом, дело у нас невиданное. Как бы лишний раз доказывая, что Родионовы – люди современные и продвинутые.

Катька с такой же рожицей тянула что-то такое зеленоватое, не знаю, капустный сок, что ли. Видимо, этот тип был Катькиным брательником. Четвероюродным, из дружественного Талды-Кургана. Идиллия. Завтрак на траве, блин.

Катька меня увидела.

– Заходи, Слащёв, заходи, – совершенно спокойно сказала она. – Мы тебя тут ждём давно.

Я вошёл на территорию родионовского фамильного гнезда.

Ну да, настоящее гнездо. Родовое. Вот взять наш дом. Дома. И новый, и старый. Дома как дома, не самые плохие. Но совершенно никакие. Ну, живут какие-то. Слащёвы, Соловьёвы, Сарапульцевы, без разницы, в нашем доме может жить кто хочет. Хоть Мурадян какой-нибудь. А вот когда видишь дом Родионовых, сразу ясно, что жить в нём могут только они. Хорошо иметь такой дом. Настоящий. В котором пьют колу со льдом.

К столику я подошёл расхлябанной походкой, без приглашения устроился рядом с Катькой.

– Привет, Екатерина, – сказал я. – А не познакомишь ли ты нас? А?

– Это Вова, – представила Катька, – это Слащёв.

– Никита, – добавил я. – Так меня зовут.

Мы пожали руки.

– А Вова, он кто? – спросил я. – Кузен?

– Брат. Троюродный.

– Ясно, – кивнул я. – Это хорошо. А у меня троюродный брат в цирке работает.

Это я не знаю, зачем сказал. У меня нет никакого троюродного брата. Тем более в цирке, я вообще цирк не уважаю.

– Как дела? – не в тему спросил этот Вова.

– Ничего, нормально. А у тебя?

– Тоже. Чем занимаешься?

– Он друг, – влезла Катька. – Мальчик.

Спокойно, сказал себе я. Равнодушие, сказал я себе. Хотя, если честно, хотелось добраться до Катьки через стол, вытянуть её на себя и как следует боднуть.

Но я только улыбнулся.

– Да вижу, что не девочка, – сказал этот Вова. – А чего делаешь?

– Я же говорю, – повторила Катька. – Он мальчик. Друг.

– В смысле?

Я молчал.

– Видишь ли, Владимир, наш Никита профессиональный друг. Есть такая профессия.

Интересно, всё-таки откуда она знает? Догадывается? Или кто раззвонил? Мать могла разболтать Сарапульцевой, а что известно Сарапульцевой, то известно всем… Но наверное, всё-таки догадалась.

– Это очень новое, перспективное направление, – продолжала Катька. – Есть целая куча людей, в основном это ненормалы разные. Психические или физические. И эти ненормалы никак не могут найти себе друзей. И тут появляется наш Слащёв. И начинает дружить. Не за деньги – упаси бог – за перспективы.

– Как это? – Вова поглядел на меня с интересом.

– Ну, очень просто. Есть друзья перспективные, а есть друзья бесперспективные. Вот есть тут, например, один дурачок, его зовут Вырвиглаз. Так вот он бесперспективный друг. Ему нечего терять, кроме его прыщей. Матери у него нет, а папаша всего лишь водила, с ним дружить бесперспективно, с него нечего взять…

Я с ним не дружу по другой причине совсем, говорил, по какой. Потому что с ним дружить нельзя.

– Нищий во всех смыслах этого слова…

Родионова продолжала, я не перебивал, пусть. Надо быть спокойным. Тогда никто не поверит, вернее, не отнесётся ко всему этому всерьёз, мало ли что люди болтают?

А мне плевать. Что люди подумают. Плевать.

– А есть другой мальчик, его зовут Денис. У него папа богатенький, а самое главное, влиятельный. Он может помочь в жизни, может помочь выбраться на поверхность…

Катька ткнула пальцем в солнце.

– И что? – поинтересовался Вова. – Здесь есть рынок? Ну, для перспективной дружбы?

– Представь себе. Есть.

Мне было обидно. Самую чуть. Когда много больно, то чувствовать перестаёшь, привыкаешь. Я привык, адаптировался, мой болевой порог повысился, это биология.

Вот, например. Как-то раз, два года назад, Вырвиглаз решил стать каратистом. Прочитал в журнале, что Витя Цой был каратистом и всех крушил направо-налево своей чугунной рукой, сам решил пойти по его стопам. А для каратиста что главное? Держать удар. Тебе бьют в голову какой-нибудь маваши-гери, а голова у тебя настолько деревянная, что вражеская нога отскакивает и по пути ломается. А верный способ придать телу мышечную твёрдость – набивать его. И Вырвиглаз стал набивать. Вырезал себе из берёзы дубинку на манер бейсбольной биты и принялся лупить себя по бокам, по рукам, по ногам, короче, по всем поверхностям.

Примерно с месяц после начала упражнений Вырвиглаз ходил весь синий и жёлтый, потом синяки рассосались и тело действительно укрепилось. Боль чувствовалась гораздо меньше, Вырвиглаз научился прикладывать к себе зажигалку, ложиться спиной на битые бутылки и обливаться холодной водой.

Узрев видимые результаты подобной практики, Вырвиглаз решил не останавливаться на достигнутом и набить ещё и кулаки, чтобы потом ломать ими стены зданий и косые мышцы вражеских животов. Кулаки он набивал о чугунную сковородку, и скоро они приобрели угрожающую выпуклость и твёрдость, при каждом удобном случае Вырвиглаз их демонстрировал. Всё шло нормально, Вырвиглаз успешно продвигался по стезе экстремального членовредительства и скоро научился бы уже бить о голову бутылки и ломать кирпичи, но тут с ним приключилась незадача. Не знаю где, я думаю, на помойке где-то нашёл, но Вырвиглаз обзавёлся рукописным манускриптом, в котором излагались тайные приёмы борьбы тсу-до и методы их изучения.

В частности, для того чтобы воспитать в руках особенно зверскую твёрдость (Вырвиглаз уверял, что люди, добившиеся такой твёрдости, могут легко рубить ладонью не только дрова, но при желании без проблем сносят врагу голову), надо бить ребром ладоней по ножу. Сначала по тупой стороне, а потом по острой. Главное, терпеть. Кровь течёт, а ты терпишь и бьёшь, бьёшь. Вырвиглаз принялся бить ладонью по ножу и закончилось это для него госпитализацией и операцией.

Через месяц Вырвиглаз из больницы вышел, манускрипт сжёг, а карате забросил. Но сам пример его был показателен – бей ежедневно по лбу твёрдой деревянной, а потом железной ложкой и через полгодика начнёшь безболезненно колоть фундук.

Или, наоборот, будут тебя ежедневно лупить по лбу, и лоб твой со временем закалится и даже кокосовый орех тебе не покажется непосильной задачей.

Со мной что-то подобное случилось. Чувства притупились, лоб окреп.

И вообще, Катька, она не так всё поняла. Совсем. Не так. Она думает, что я из-за выгоды с Упырём вожусь…

А это даже и лучше. Пусть именно так и думает. Потому что правда гораздо гаже. Пусть думает, что за деньги. Отлично. Как это она там сказала? Профессиональный друг? Ну пусть. Пусть я буду профессиональным другом. Пусть отваливает, корова…

– Он – профессиональный друг, а его брат – профессиональный могильщик, – сказала Катька.

Ну да. А мой отец – профессиональный предатель. А моя мать…

– Ну да, – спокойно сказал я. – А что такого? Дружу. Дружу. И ты права, за интерес дружу. Денис мне поможет. Поступить в институт и уехать из этой дыры.

Катька вытаращилась на меня так, как будто у меня из носа выполз жук-рогач со всем семейством.

– Так-так, – сказала она. – Значит, ты не пошутил… Ну ты и…

Катька презрительно плюнула на землю и принялась тянуть через соломинку зелёную бурду.

И тогда внутренний Вырвиглаз, гадкое чудище с раздвоенным языком, пришло на помощь. Я сказал:

– Да брось, Катендра, я тебя простил. Киска, всё рулём.

Катька поперхнулась.

– Она у меня такая ветреница…

Катька закашлялась.

– Прикинь, Вован, – я приобнял Родионову за плечи, придвинулся поближе, – потащились позавчера на точку, поплясать малёхо. Ну пляшем, немного отдыхаем, потом я пошел в «Замок» лимонадика прикупить, короче. А там очередь, байкеры местные пиво жрут, ну, пришлось постоять. И вот я возвращаюсь назад, думаю, сейчас хорошенько телом попрыгаем, станцуем джаз… Возвращаюсь, а птичка-то и улетела! Оказывается, пока я боролся с пестяковскими байкерами, эта красавица ушла гулять с баторцем!

– С кем?

– Это такая местная банда, они всю округу в страхе держат. Мерзкие типы, все больны туберкулёзом. В открытой форме.

Вован поглядел на Катьку насторожённо.

– Потом так нагло заявляется как ни в чём не бывало, говорит, что ходила с подружкой разговаривать. Я ей говорю – поопасалась бы с такими подружками разговаривать, у таких подружек у каждой первой туберкулёз, палочки Коха так и роятся, как осы на арбузе. А она и отвечает, ничего, говорит, туберкулёз мне не страшен, я жареную собачатину ем регулярно…

– Сволочь… – восхищённо прошептала Катька. – Какая сволочь…

Дотянуться до, зацепить за шею, цап, и носом о столешницу, раз, два, три. Хотя такое её поведение понятно. Объяснимо. После того, как я на её глазах отправился в батор…

Интересно всё-таки, зачем я туда попёрся?

– Ну, ты и сволочь, – повторила она.

– Да ладно, – улыбнулся я. – Подумаешь. Вон корейцы всегда тузиков едят и ничего, телевизор «Самсунг» в каждом втором доме…

– Скотина… – Катька начинала краснеть. – Гадина…

– И вот не знаю, что теперь делать? – сказал я. – Может, посоветуешь?

Вован поглядел на Катьку. Вырвиглаз во мне не унимался, Вырвиглазу было мало.

– Мне её прошлый хахаль говорил, что она такая, – вздохнул я. – Он её увёл у предыдущего хахаля, сказал, что пообещал ей каждую неделю покупать две шоколадки.

– Какой хахаль? – оторопело спросила Катька. – Какой ещё хахаль?

– Как какой? Егор Стульчаков, он на АРЗ живёт. Он раньше ещё с Топаловой дружил. Так вот, тот хахаль, что был до меня, стал дружить с Катендрой за две шоколадки…

– Что?! За две шоколадки?

Теперь она ошалела ещё больше, вслед за рогачом из моего носа вылезла сколопендра, а потом ещё вылетел дракон.

– За две, – подтвердил я.

И в подтверждение вышесказанному я достал из кармана шоколадки. Две.

Катька остолбенела.

– Да-да, – сокрушался я, – чёрного кобеля не отмоешь добела…

– Это я кобель?! – взвизгнула Катька. – Это ты кобель поганый!

– Спокойно, Катендра, тут же все свои люди…

Она попыталась влепить мне пощёчину, но я уклонился.

– Да не парься ты, Катюха, – продолжал я, – у всякой девчонки есть свой Стульчаков…

– Га-а-а-д!

Рассвирепевшая Катька прыгнула, выставив на полкилометра свои крепкие ногти. И я снова увернулся, а она принялась за мной гоняться, стараясь вцепиться мне в волосы, ну, или по-другому как уязвить. Мы бегали вдоль стола, я был шустрей и уворачивался легко, и смеялся, и показывал язык, скоро Катька устала и остановилась.

– Сволочь, – сказала она. – Сволочуга…

Вован смотрел на нас непонимающе. Никак не мог просечь, что тут происходит – дружеские пляски или на самом деле конфликт. Тогда я избавил его от сомнений.

– Плохо в вашем роду воспитывают женщин, Вован, плохо, – сказал я.

– Он чего? – спросил у Катьки этот болван.

Из центра приехал, а тормозит. Поэтому я вызывающе рассмеялся.

– Он дурак, – ответила Родионова. – Врежь ему.

– На самом деле дебил… – сказал этот мурод и приблизился. – И дерьмо.

– Как ты сказал тебя зовут по-настоящему? – спросил я. – Дерьмо? Не скажу, что очень приятно…

– Это ты дерьмо, – уточнил Вован. – Такое же дерьмо, как твой дед.

Тогда я его толкнул. Старался попасть так, чтобы этот кузен потерял равновесие, но Вован устоял и толкнул меня в ответ. И я устоял.

– Руки, что ли, чешутся? – спросил он.

Катька молчала, смотрела за всем этим.

Я вернулся к столу, налил себе колы, отпил немного, затем плюнул в стакан, затем плеснул в Вована.

Тут уж он не стал терять никакого времени, кинулся на меня. Кажется, он был каратистом. Или кунгфуистом, ну, короче стиль цапли или стиль пьяной девочки, я в них не разбираюсь, он замяукал и стал руками совершать глупые движения прямо у меня перед носом. Я мяукать не стал, сразу треснул ему по фанере. Он чуть-чуть сбил мою руку, но я всё равно попал. Тогда Вован рассвирепел и кинулся на меня с воодушевлением. Он шипел, рычал и слюной брызгался, движения его были бестолковы, но всё-таки кое-что он умел, особенно ногами. Если от рук я ещё как-то отбивался и даже наносил ответные удары, то копыта его наносили вред несомненный. Этот гад исхитрялся и всё время бил своим тупым ботинком в голень, прямо в кость, зараза. Очень больно.

Когда он влупил мне в голень раз восемь, я сам рассвирепел и решил по-быстрому перевести дело в партер, схватил этого дурня поперёк тушки и уронил. Боднул затылком в подбородок и принялся лупить, стараясь попасть по ушам и по носу. Иногда проходило.

Ну, потом, когда мы начали кататься по клумбе, ломать цветы, горшок какой-то разбили и перемазались торфом, потом появился брат Катьки. Не Пятак, боксёр который. Он постоял над нами, позевал, потом наклонился и быстро ткнул кулаком сначала в этого Вовку, затем в меня.

Не знаю, как Вовке, а мне досталось в печень. Короткий, несильный, хлёсткий удар, очень болезненный, по-боксёрски профессиональный. Я ойкнул, отцепился от Вована и с трудом поднялся на ноги. Вовка тоже поднялся.

– Кто ж так дерётся? – насмешливо сказал брат. – Надо так.

Он сделал какое-то почти невидимое движение, и муродский Вовка снова оказался на поломанной клумбе. Повернулся, лениво выбросил в сторону моего живота левую руку, я закрылся и тут же получил в лоб тыльной стороной ладони. И тоже сбрыкнулся.

– Ладно, лопухи, – миролюбиво сказал Катькин брат. – Если хотите, приходите завтра в РСУ, позанимаемся. – И, повернувшись в Катьке, добавил: – Растёшь, сестрёнка. Мужики из-за тебя бьются. Поздравляю.

Легко взбежал по крыльцу, исчез дома. Катька поглядела на нас, а потом на меня персонально.

– Точно дурак, – сказала она в мою сторону.

Я с удовольствием отметил, что оранжевая куртка Вована почернела, и так хорошо почернела, что вряд ли её теперь получится отстирать, разве что в химчистке.

– Вали отсюда, придурок, – сказал Вован.

Я пожал плечами.

– Кать, да брось ты, – сказал я. – Ничего страшного. Я тебя простил. Давай завтра сходим в пончиковую.

– Пошёл ты, – устало сказала Катька. – Сам. В пончиковую…

Ну да, и нет у нас никакой пончиковой.

– Да брось…

– А, – Катька махнула рукой и направилась к дому.

Кузен Вован за ней. Внутренний Вырвиглаз хотел что-то крикнуть им вслед, но я заткнул его. Я не знал, что думать. Примирения не получилось. Напряжённость не была снята… Я вообще не знаю, что такое получилось, дрянь какая-то… Наговорил гадостей…

Мне стало так противно, что я решил об этом всём не думать. Достал из кармана шоколадки. Они были смяты в некрасивые комки, фольга и бумага прилипли, я взял их и стал жевать вместе с фольгой. Во рту образовался сладко-железный ком, он не разжёвывался, хрустел и лязгал, переминаясь. Редкостная дрянь.

Потом я остановился у колонки и постирал куртку и немного протёр штаны. Чище не стало. Ну и ладно. В голове было жарко, это, наверное, от злости. Я подобрал с земли толстую щепку, загнал её над трубой – чтобы вода текла непрерывно. Сунул голову под воду и держал, держал, пока не почувствовал, как холод проходит до самых пяток, а из них дальше, в землю.

Там же, возле колонки, я понял вдруг ещё кое-что. Что на Кирпичном рядом со мной был совсем не внутренний Вырвиглаз. Нет, не он.

Это был я. Я сам. Вот так.


Глава 16 Батор | Мертвец | * * *