home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



9 Глава

Похороны княжны Голицыной, состоявшиеся на Новодевичьем кладбище, привлекли огромное количество публики, как светской, так и делегаций от общин, заводчиков, купцов, и просто мещан города, несущих венки и цветы к памятному месту, и очень скоро монахам монастыря пришлось организовывать ещё одно, так как цветочный холм вырос уже до трёх метров.

Но в скорби по ушедшей, было ещё и сопротивление судебному преследованию боярича Белоусова, справившего по своей подруге «Кровавую тризну» как и заповедано императором Феофаном, развесившим по Смоленской дороге польских шляхтичей виновных в смерти его брата.

Протест прозвучал тем сильнее, что был поддержан не только дворянством, а буквально всеми слоями общества от общинников до светлейших князей империи.

«Обществом Помощи бояричу Белоусову, уже собрана внушительная сумма в два миллиона рублей, и взносы продолжают поступать. Связавшийся с нами знаменитый адвокат Николай Платонович Кони, уверил нас, что ни одна копейка с этих денег не будет потрачена ни на что кроме освобождения боярича или на облегчение его участи.

Влас Дорошевич, Московский Курьер 10 июня 1920 года

Российская империя, Москва, Большой Кремлёвский Дворец.

— Привезя второго секретаря посольства Барнса Фишера под видом пьяного, в снятый накануне дом, Николай Белоусов, вызнал, где находится перстень «Зелёное Сердце», а после оставил господина Фишера в доме, привязав к ногам электрические провода и включив их в розетку. Когда в дом прибыла бригада сыскной полиции, господин второй секретарь был мёртв, скончавшись от длительного воздействия электричества.

Докладывавший императорской чете глава Коллегии Внутренних Дел Александр Алексеевич Хвостов закрыл папку с документами и поклонился.

– Что же сам Белоусов? – Император Сергий, внимательно посмотрел на главу.

— Сдался полиции государь. Явился прямо на Никольскую и написал повинную. Именно благодаря этому, мы смогли обнаружить тело второго секретаря.

– Так почему он убил организатора и не тронул исполнителя? — Спросила императрица.

– Ну, на этот вопрос, и я могу ответить. – Сергий повернулся к супруге. – По нашим законам француз будет сидеть до самой смерти в остроге на цепи, или паче того в колодках, что хуже смерти. А вот второй секретарь посольства, согласно международным законам, обладает дипломатическим иммунитетом, а стало быть нашим законам неподсуден. А учитывая, что у этой нации воров и разбойников, таковые подвиги, за честь считаются, так ему бы и орден какой-никакой вручили, да отправили на тихую службу с хорошим пенсионом. — Император вновь повернулся к Хвостову. – И как же ведёт себя сей юный варнак?

— На вопросы отвечает чётко, не запирается, но, когда начинает смотреть в глаза, как-то так… – Хвостов замялся, но император не торопил его. — Знаете, государь, он похоже себя уже похоронил, и теперь это просто оболочка. Душа его, боюсь уже далеко. Даже когда его родители приезжали, я им особым образом свидание устроил не в арестантской, а в скверике у административной части. Так сидел, чисто истукан. Вроде и живой, и говорит чего-то, но там похоже всё уже отгорело.

– А что его родители? – Сергий внимательно посмотрел на Хвостова. — Я знаю его батюшку. Знаменитая личность, много сделавший для империи. Он мог бы подать прошение о помиловании. Как дважды кавалер Ордена Андрея Первозванного боярин Белоусов может обратиться ко мне напрямую. В конце концов в Галерее Славы, висит его портрет, а не мой.

— Я, в разговоре с полковником Белоусовым, вполне ясно об этом намекал, государь. – Глава коллегии внутренних дел покачал головой. – Но… это старый служака, с весьма строгими понятиями о чести. Он никогда не будет хлопотать за сына, считая это позорным.

Неделя, начавшаяся с убийства княжны Голициной, закончилась не менее потрясающе, убийством второго секретаря британского посольства, который по слухам был прямым организатором смерти Веры Всеславовны. И тут всё общество было вполне единодушно в оправдании молодого боярича, справившего по покойной княгине кровавую тризну. Одобрили даже оставление в живых непосредственного исполнителя убийства – француза Фарго, так как пребывание на вечной каторге, когда кандалы не снимались ни на минуту и хоронили вместе с каторжником, было по мнению многих куда хуже смерти.

Дело дошло до того, что Анатолий Фёдорович Карабчевский, и Николай Платонович Кони – два знаменитых российских адвоката проявили весьма деятельный интерес к будущему разбирательству, и взявшись совершенно бесплатно защищать юношу, совершенно запутали полицейское управление многочисленными ходатайствами, запросами, и отводами, а все судьи города Москвы, в письменной форме отказались вести дело, так как, по их словам, уже сформировали собственное впечатление о личности обвиняемого, и по этическим причинам не могут участвовать в суде.

Бардак продолжался ровно до того момента, когда государь-император, воспользовавшись своим правом, не взял на себя функции судьи, сформировав коллегию юристов, приглашённых из других городов России.

Но общество никак не могло успокоиться. Увидев в молодом дворянине защитника сословных правил, и вообще хороший повод для вежливой фронды, дворяне устраивали многочисленные собрания, сборы средств, и даже писали челобитные государю, прося освободить «заложника дворянской чести».

Государь на всё это реагировал с умеренным добродушием, полагая, что накал общественной срасти спадёт уже через пару недель, но волна только нарастала.

Николай ничего об этом не знал, но отношение к нему и тюремщиков и следователей было весьма мягкое, и доброжелательное. В бутырской тюрьме, Николая содержали во вполне пристойных условиях, и даже еду привозили из трактира, так что никакого утеснения Белоусов не чувствовал. Кроме того, ему дозволялось читать, для чего Обществом Помощи Узникам, доставлялись различные книги – в основном учебники и справочники, а вечерами приходил тюремный батюшка отец Евстафий, пытавшийся вести душеспасительные беседы. Но от терзавшей его тоски Николай забывался лишь, погружаясь в мир математики и сложных расчётов, исписывая горы бумаги.

В один такой вечер, Николая выдернули из камеры, провели длинными тюремными коридорами, дали переодеться в нормальную одежду, и вывели к крыльцу, где уже ожидала машина под конвоем четырёх казаков.

Покружив по городу, машина въехала в Кремль, и остановилась перед Малым Дворцом, и молодой подхорунжий, ловко соскочив с седла, распахнул дверцу, и неожиданно отдал Николаю честь. Другие казаки, с шелестом вынули шашки, и так же молча подняли их подвысь, салютуя, а стоявшие на карауле у входа вытянулись по стойке смирно словно при проходе царственной особы.

– Спасибо братцы. – Негромко, но ясно произнёс Николай, и вошёл во дворец.

Статный седой царедворец в лазоревом камзоле расшитом золотом, молча подхватил Николая и потащил куда-то вглубь коридоров, и через пять минут они остановились перед высокими белыми дверями, на которых красовался золотой двуглавый орёл.

Звякнули золочёные палаши гвардейцев, и двери распахнулись.

Женщину, сидевшую на троне, в окружении десятка ближайших помощников, Николай сразу же узнал. Тысячи фотографий, портретов, и других изображений императрицы украшали кабинеты, школы, больницы, и все учреждения, находившиеся под высочайшим покровительством.

– Государыня. – Николай, как и предписано «Уложением о воинском сословии» встал перед троном на одно колено, и склонил голову.

– Встаньте, несносный мальчишка. – Государыня Тасья, которая была всего лет на двадцать старше Николая, нетерпеливо взмахнула рукой. – Вы хоть понимаете, в какую историю нас втравили? Ссора с Британской империей, это не то, на что мы рассчитывали…

– Дозволено ли мне будет спросить, на что вы рассчитывали в отношениях с британцами? – Боярич, несмотря на сложность его положения улыбнулся. – Кровавые подонки, захватившие власть в этой стране, много раз доказывали, что нет более деятельного и постоянного врага, чем Британия. Воры, подлецы, и мрази, каких не видел свет, со дней творения.

– И вы, боярич, посчитали себя вправе вершить суд? Вместо законов божеских и людских?

Голос императрицы казалось заморозил всё в радиусе десятка метров, но Николаю было наплевать.

– Ну с законами божьими, я разберусь сам, а вот насчёт законов людских… Скажите государыня, где написано в законах наших, что убивать запрещено? Я подскажу. Нигде. А написано, что за убийство полагается такое-то наказание. По сути наше уголовное уложение, лишь список запретных удовольствий и расценки на него. Я кстати выбрал не самое дорогое, и готов оплатить полной мерой.

Свита стоявшая вокруг императрицы ахнула. Ещё никто не смел так разговаривать с государыней, тем более из преступивших закон. Они видели всякое. И ползающих на коленях, и даже на животе, рыдающих, и голосящих словно на дыбе, но такого чтобы преступник грубо нарушал не просто правила этикета, а нормы приличий…

Но императрица неожиданно для всех не взорвалась и не приказала вывести грубияна, а лишь тяжело вздохнула, раскрыла веер, и стала обмахивать разгорячённое лицо.

– Знаешь ли, что княгиня Долгорукая была моей подругой?

– Да, Вера говорила как-то об этом. – Николай усмехнулся. – Предлагала мне поступать в военную академию, и обещала протекцию.

– Не в академии тебе место, а на каторге, в цепях!

– Возможно. – Боярич с улыбкой кивнул. – Но боюсь разочаровать вас, государыня. Ни суда, ни каторги не будет.

– Это почему же? – Императрица вскинулась, словно стрелок потерявший мишень.

– Я вижу среди вашей свиты ханьца, видимо врачевателя. Он-то точно знает, что такое суванг фаньши23.

– Ляо? – Государыня бросила взгляд на стоявшего в стороне невысокого мужчину в традиционном ханьском костюме с редкой седой бородой, и небольшой шапочкой на голове.

– Да, божественная госпожа. – Он низко поклонился, шагнул вперёд, и спросил по-ханьски. – Ведаешь ли ты силу двух потоков, и пяти оснований?

– Не только ведаю, но и практикую. – Без запинки ответил Николай.

– Почему тогда не убил этого ингго рён (англичанина), отложенной смертью? – Продолжал спрашивать лекарь на ханьском.

– Его смерть должна была быть тяжёлой, и мучительной как чертоги горячего ада, куда он попадёт после смерти. И люди должны знать, кто и за что покарал эту тварь.

Ханец подошёл совсем близко, и внимательно посмотрел в глаза Николаю, а затем поклонившись, отошёл к Императрице, и произнёс так тихо, чтобы слышала лишь она.

– Этот молодой воин уже похоронил себя благословенная госпожа. – Он тяжело вздохнул. – Дух его конечно жив, но уже смирился со смертью. Не будет никакого суда, и каторги. Он сам убьёт себя, и никто этому не помешает. Ни цепи, ни замки. Для ведающего Путь Смерти, это не преграда.

С негромким треском хрустнул веер, перемалываемый в тонких, но сильных руках Тасьи.

За двадцать два года пребывания на троне, императрица успела изучить все хитросплетения властных инструментов и сейчас как никогда понимала, что если этот юноша, и впрямь сделает то, что задумал, это будет если и не катастрофа, то уж точно не победа. И возможное ухудшение отношений с Британией, по сравнению с волной недовольства, прежде всего от дворянства империи, и (ну куда же без него!) простого народа, сильно подорвёт авторитет царской власти. Уже сейчас, за боярича Белоусова, просили депутации от дворянских собраний пятнадцати губерний из семидесяти восьми, и то, лишь потому, что остальные просто не успели добраться. И она не сомневалась, что смерть Белоусова, будет преподнесена её противниками, как насильственная, и кликуши возле церквей, уже на второй день будут кричать «уморили боярича».

Тупик этот был тем неприятнее, что вот-вот должны были состояться слушания по бюджету в государственной думе, и от настроения фракций зависело прохождение вовсе не безупречного документа. И на всё это накладывалась злость от самонадеянности мальчишки устроившего самосуд, да ещё и таким образом, что лицо покойного напугало даже привычных ко всему судебных медиков, и благодарность к нему же за отмщённую подругу. Они с Верой были действительно близки, как лучшие подруги, и во всём что не касалось государственных тайн, между ними не было секретов. Естественно она рассказала о своём молодом любовнике, причём в таких красках, что царица испытала ранее неведомое ей чувство острой зависти к подруге, ухитрившейся разглядеть сей бриллиант в толпе поклонников, и гостей. Боярич и вправду был хорош. И лицом и крепкой, ладной фигурой, и даже манерами. Вёл себя уважительно, но без подобострастия, хотя понимал, что здесь и сейчас решается его судьба. Уже не волчонок, но молодой волк без страха и сомнений, убивающий врагов за свою самку.

– И что можно сделать?

– Я могу опоить его настойкой забвения, но это ненадолго, если конечно вы, благословенная госпожа не захотите видеть его беспомощным и страждущим нового глотка настойки, больше собственной жизни. Хотя… думаю он знает, что такое «Эликсир белых цветов» и может противостоять его влиянию.

– Павел Игнатьич? – Императрица повернула голову в сторону командира личного конвоя. – Сейчас Ляо даст этому мальчишке эликсир, и он уснёт…

– До утра. – Подсказал врачеватель, правильно истолковав паузу в предложении.

– Уснёт до утра. Определишь его под надзор, да глаз не спускать. А поутру чтобы был чистый, умытый да сытый. Да вызови ко мне Отца Никодима, и поторопись, он спешно нужен.

Высокий бокал с настойкой опия, Николай принял, чуть усмехнувшись и благодарно кивнув ханьцу, поднял словно салютуя императрице влил в себя терпкий напиток, а уже через пять минут крепко спал, свернувшись калачиком на широкой лавке в караульном помещении охраны.

Епископ Никодим – духовник царской семьи, вызванный приказом императрицы из Новодевичьего монастыря, примчался в Кремль и чуть не бегом поднялся в покои государыни, где она работала с документами по детским приютам. Отложив в сторону акт ревизии, она тяжело посмотрела на святого отца, жестом предложила тому сесть, и заняла кресло напротив.

– Знаешь ли, что за беда у нас приключилась?

– Ты про убитого посольского, матушка? – Священник кивнул. – Ведаю. Да и как не ведать-то? Вся Москва о том гудит. Вот уж лихо лишенько… Так ведь каторга юнаку положена за такое.

– Да, за убийство с умыслом, в цепи пожизненно. – Императрица кивнула. – Только вот уморить себя вздумал этот прохвост. А как уморит себя, так и на нас только ленивый не подумает.

– Так в цепи его принять, да держать в них до суда. А там, хоть что. Как сдадут его в арестантскую, так и спроса не будет.

– Ляо, говорит, что вюнош сей умеет прекращать жизнь по желанию, и цепи тому не помеха.

– Вот бесовство какое! – Выругался духовник. – И так плохо, и эдак. И под таким соусом, митрополит Афанасий никогда не примет его в монастырское служение. Ему-то смерть сия вообще никаким боком не нужна. А где сейчас этот пострел?

– В кордегардии под присмотром моих стражей. – Отмахнулась императрица. – Опоил его Ляо опийной настойкой, так что до утра проспит. А нам до того утра нужно обязательно придумать как так сделать, чтобы он нас в грязь не макнул.

– Да что тут смыслить. – Священник вздохнул. – Матушка его, да батюшка поди живы? Так их подговорить, чтобы объяснили своему неразумному чаду…

– Было уже. – Тасья звякнула колокольчиком вызывая прислугу, и когда служанка вошла, велела подать кларет, который Отец Никодим весьма одобрял. – Тут что-то другое надо. Может судить его наскоро императорским судом, да выслать в дальнюю обитель. А там придумать что-то. Несчастный случай, или ещё что.

– Не рискуй матушка. – духовник покачал головой. – Не приведи господь, из людишек кто проболтается, и шум будет на весь мир. Слишком это дело на виду. Не поленятся ведь ходоки съездить до обители той, да узнать, что приключилось на самом деле. А там, любое подозрение раздуют как искру на сухом сене. Такого шила в мешке не утаить. Я думаю, что нужно епископа Макария сюда вызвать. Он сейчас вроде в Загорске, и немедля послать туда твой воздушный пузырь, да пригласить сюда. Он-то, наверное, найдёт подход. Если захочет. Хотя ему именно такие и надобны. Дерзкие да скорые.

– Дак как же сделать чтобы захотел?!! – Воскликнула императрица, поднося к губам рюмку с кларетом и делая крошечный глоток.

– А ты, матушка посули его обители дары богатые, да нужду какую поправить. Казна-то не оскудеет, а дело богоугодное.

– Да знаешь-ли, что просил у меня этот ерохвост? Аэролёт ему подавай, да не всякий, а непременно Альбатрос пятой серии. А у нас тех Альбатросов на весь флот штук пять, да адмиралы вереницей ходят, выпрашивают. А он, между прочим, двести тысяч рубликов стоит!

– Дать всё одно придётся. – Отец Никодим махнул рюмку кларета словно водку, чуть прикрыл глаза и довольно вздохнул. – Сама знаешь, не для себя просит. А так и дело сделаешь, и человеку вежевство окажешь. Не простой ведь схимник.

– Да он пока адмиралом был всю кровь из нас выпил, окаянник. И чего ему не хватало? И орденами не обижен был, и имениями, а всё поперёк делал.

– Поперёк, да с пользой. – Возразил духовник. – Пуштунистан-то как замирил? И ведь ни человечка не потерял, а дело сделал. Да и в Манчжурии, и на Балтике отметился. А что не слушал твоих советчиков паркетных, так то, пустоплёты прости господи. Вояки альковные. Вот их бы да в бой послать. А он, о нужде государственной пёкся. И когда постриг принял, тоже на скамейке не сидел. Его заботами вся обитель ровно парадиз какой. Порядок, да лепота кругом. Братство оно словно столп для всей державы. И не Макария привечаешь, а всему братству почтение выказываешь. А уж об остальном сама ведаешь.

– Ведаю, – Императрица помолчала, покачивая рюмкой в руке и кивнула. – Что-ж. Быть по сему. Но повеление моё, отвезёшь сам. Отвезёшь и всё обскажешь, как есть. Говори, что хочешь, но, чтобы к утру, вы оба здесь были.


8 Глава | Серая сталь | 10 Глава