home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Больница

Я пыталась выбраться из непроглядной черной тьмы, ощупью ища путь в странном тумане, окутывающем мозг. Но как я ни старалась, вокруг был только мрак. Мое тело было тяжелым, руки бессильно лежали вдоль боков. Где я? Туман клубился и становился все гуще, и я почувствовала, как мой разум начинает блуждать – это было намного легче, чем пытаться хоть на чем-то сосредоточиться. Но я знала: я находилась где-то из-за чего-то важного. Кто-то ждет меня. Я хотела вернуться, но не знала как.

Я попыталась сосредоточиться, но у меня ничего не вышло: я ничего не могла вспомнить. Мой разум был просто… пуст. Я чувствовала тихий шепот каких-то мыслей, но каждый раз, когда силилась ухватиться за них, они исчезали, как призраки.

Поскольку разум не реагировал на мои усилия, я решила посмотреть, могу ли я заставить двигаться свое тело. Я глубоко вздохнула и попыталась почувствовать пальцы. Они были на месте – я чувствовала, как на один из них что-то давит, но они отказывались хоть немного пошевелиться. Я попробовала пошевелить ступнями, но не смогла заставить двигаться и их. Я точно не могла видеть, я это знала, но, может быть, я могу слышать?

Едва я успела об этом подумать, как до меня донесся далекий шум – короткий писк. Затем еще один такой же, и еще. Теперь, когда я это осознавала, прерывистый звук казался мне громким, как барабанный бой. Я слушала его, и он становился все быстрее, пока я не начала задыхаться. Я снова попробовала дышать глубоко, и в конце концов писк вернулся к прежнему ритму. Однако я не могла заставить его смолкнуть, как бы я ни сосредоточивала на этом свои силы. Жаль, что я не могу вернуться в безмолвный туман – он все-таки меньше меня раздражал.

Потом я постепенно осознала, что откуда-то исходит и второй прерывистый звук – до него было дальше, чем до того, который я услышала первым. Затем что-то заскрипело – как резиновые подошвы на линолеуме.

– О боже, – сказал дрожащий голос, – о боже…

– Что с вами, миссис Мойз?

– О боже, о…

– Вам все еще больно?

– Где я нахожусь, дорогуша? – спросил слабый голос.

– Вы в больнице, миссис Мойз. Не пытайтесь встать. Вы в отделении реанимации и интенсивной терапии. Вы всех нас так напугали. Ваша семья ждет за дверью, если вы хотите их видеть. Привести родных к вам?

– О дорогуша, думаю, да…

Когда скрипучие шаги затихли вдали, я услышала еще один звук – почти беззвучные рыдания, как будто кто-то плакал так долго, что у него почти пропал голос.

– О Алекс, вернись к нам, – прошептал женский голос. – Это мама, – сказала женщина, и ее голос дрогнул. – Я не знаю, можешь ли ты меня слышать, но врачи не могут с уверенностью сказать, что ты не можешь. Я буду говорить с тобой, пока… – Ее голос пресекся, и я ощутила на своей руке что-то мокрое.

После короткой паузы и шмыганья носом голос продолжил:

– Как бы мне хотелось узнать, что именно случилось возле пагоды с тобой и Грейс. Грейс ничего об этом не помнит. Сотрудники службы «Скорой помощи» считают, что, возможно, вы надышались какими-то ядовитыми парами или токсичным веществом, но все ваши анализы отрицательны. Мне бы просто хотелось знать причину – может быть, тогда мы смогли бы найти способ тебе помочь.

Я попыталась очистить мозг от наползающего на него тумана. Мама? Грейс? Я чувствовала, что должна знать этих людей, но там, где в моей голове должны бы были находиться их образы, не было ничего. Что именно я делала возле пагоды? И какой такой пагоды? Мои мысли вновь начал окутывать туман, но я заставила себя продолжать слушать.

Прерывистый писк опять становился все чаще, и из-за чего-то, сказанного кем-то, я почувствовала в голове звон. Существовала какая-то связь между этим писком и тем, что я услышала.

– Нам прислали еще множество открыток, – мягко продолжал женский голос, – и громадное количество цветов, но нам не разрешают принести их сюда. Есть огромная открытка от твоего класса – позже я зачитаю тебе все послания – и очень милая открытка от Роба. – В голосе послышалась задумчивость. – Когда он говорил со мной, было видно, он чем-то очень расстроен. Вы с ним опять поругались? Я думала, вы расстались, но, по-моему, он все еще очень тобой увлечен. – Голос ненадолго замолк. – Похоже, он думает, что и ты была очень расстроена, но я не верю, что ты могла бы совершить какую-то глупость. Только не ты. Ты всегда так полна…

Внезапно голос задрожал, и она опять зарыдала. Что же все-таки случилось? Кто такой этот Роб и что между нами произошло? И почему это ее так огорчает?

В конце концов рыдания прекратились, и она задышала ровнее.

– Прости меня, – тихо сказала она. – Я не должна этого делать. Но ты же меня знаешь… Просто это так тяжело. Мы не имеем ни малейшего представления о том, что именно с тобой произошло. Если бы мы это знали, возможно, смогли бы тебе помочь, как-то подлечить тебя и отвезти домой… – Ее голос опять дрогнул, и я поняла, что она старается вновь овладеть собой.

Я снова услышала прерывистый писк, и в моем ничего не понимающем затуманенном мозгу пара фрагментов пазла наконец все-таки встала на свои места. Я находилась в больнице, и, по-видимому, прогноз в отношении меня был неутешительным.

Но со мной было все в порядке – мне просто нужно сказать этой женщине, что она сидит не у той кровати, что я просто почему-то не могу пошевелиться. И как только я с этим справлюсь, я смогу продолжить… продолжить что? У меня появилось неясное чувство, что со мной и в самом деле что-то ужасно не так.

Я попыталась сосредоточиться. Женщина заговорила снова, но уже другим тоном.

– Нет, я не заметила в ней никаких изменений.

– Это очень странно, – сказал еще чей-то голос. – По распечаткам видно, несколько минут назад ее сердечный ритм резко участился. Вы уверены, что не изменился цвет лица или…

– Я все время смотрела, не появятся ли какие-нибудь изменения, но она остается такой же. Вы думаете, учащение сердцебиения – это хороший знак? – с надеждой спросил первый из голосов.

– Боюсь, он скорее свидетельствует об ухудшении. Возможно, организм перенапряжен, а учитывая ее состояние, это плохо. Мы говорили о возможности…

Женщина перебила его, и в голосе ее зазвучало отчаяние:

– Но не так же скоро? Я… я полагала, что у нас будет больше времени. Времени для того, чтобы понять, что делать.

– Как мы вам уже говорили, делать прогнозы очень, очень трудно, – успокоительно произнес второй голос. – В наши дни при помощи аппаратов можно поддерживать жизнь в пациентах с синдромом необратимого поражения мозгового ствола – таких, как Алекс, – бесконечно. Но вы же понимаете, надо смириться с тем, что даже если мы сможем понять, что именно случилось тогда, от этого ей все равно уже не станет лучше. – Его тон изменился, стал мягче. – Я видел ее томограммы. – Значит, он врач.

Не может быть, чтобы они говорили обо мне. Наверно, они перепутали кровати, подумала я. Со мной все в порядке – просто я не могу двигаться и по-настоящему ясно мыслить. Наверняка на моих томограммах видно, что на самом деле у меня все нормально. Но что, если они и правда говорят именно обо мне? Что они со мной сделают, если им не известно, что я могу их слышать? Если они не знают, что я могу думать? Я попыталась оставаться спокойной. Второй голос опять что-то мягко говорил, и мне надо было сосредоточиться.

– Вам известно, что Алекс дала согласие на внесение ее имени в регистр доноров органов для трансплантации, когда получила временные водительские права? – Этот вопрос был задан с запинкой.

Последовала пауза. Затем первый голос заговорил снова, и в нем слышалось столько муки, что было вообще чудом, что эта женщина все еще способна продолжать разговор.

– Мы с ней говорили об этом. Она была так уверена, что хочет иметь возможность кому-то помочь, если… – Ее голос пресекся.

– Я понимаю, как вам тяжело, но вы должны об этом подумать. То, что случилось с Алекс, повредило только ее мозг. Все остальные органы находятся в идеальном состоянии, и она могла бы стать прекрасным донором. – Его голос вновь зазвучал мягче. – Есть множество других родителей, которые надеются на чудо.

Они опять замолчали, потом женщина издала звук, полный такого глубокого, такого безысходного отчаяния, что я почувствовала, как от жалости к ней у меня разрывается сердце. Она больше не могла говорить, но я чувствовала, как она раскачивается всем телом, прислонясь к моей кровати. Второй голос молчал, давая ей возможность предаться скорби.

Теперь уж мне точно нужно было сосредоточиться. Произошла чудовищная ошибка, и эта женщина, воображающая, что она моя мать, думала сейчас о том, чтобы разрешить им забрать мои органы. Я должна дать им знать, что могу их слышать, что я здесь.

Я опять попыталась сосредоточить все свои силы на том, чтобы пошевелить рукой. Женщина держала ее в своей ладони, так что мне достаточно было сделать так, чтобы она хоть немного дернулась. Я глубоко вздохнула и усилием воли направила всю свою силу к пальцам. На секунду мне показалось, что это сработает, но нет, ничего не вышло. Я как будто тщилась повернуть вспять воду, текущую по склону холма, – все усилия были напрасны.

– Вам нет нужды принимать решение прямо сейчас, – тихо говорил спокойный голос врача. – У вас еще масса времени. Но поверьте, никому из вас нет пользы от того, чтобы продолжать поддерживать ее в этом состоянии. Мы провели все исследования, и, поскольку перспектив выздоровления нет, вы должны позволить ей умереть. Мы можем либо отдать ее органы нуждающимся, либо отключить аппараты жизнеобеспечения, чтобы природа взяла свое. В любом из этих случаев вы сможете без помех продолжать скорбеть.

Последовала пауза. Почему она не отвечает? Мне отчаянно хотелось вновь обрести способность видеть. Что, если она сейчас утвердительно кивает?

– Спасибо за откровенность, – выдавила из себя она. – Мы с ее отцом вместе решим, что нам делать, когда он придет позже. Сегодня он находится с нашим сыном. Мальчик воспринял это очень тяжело.

Значит, я получила отсрочку в приведении смертного приговора в исполнение, хотя бы на время.

– Я вернусь, – сказал второй голос, – однако, если возникнут какие-то изменения, сестры тут же дадут мне знать.

– Спасибо, – прошептала женщина, и я почувствовала, как она сжимает мою руку. Снова раздался скрип шагов по полу, и все стихло, если не считать всех этих прерывистых писков.

У меня было какое-то время, чтобы подумать.

Итак, я парализована, но нахожусь в сознании; кто-то, кого я не знаю, сейчас решает, жить мне или умереть; и у меня нет абсолютно никаких воспоминаний. Даже мой затуманенный мозг понимал, что все это очень, очень плохо. Я постаралась подавить поднимающуюся во мне волну паники, пытаясь рассуждать логично. Эта женщина считает, что она моя мать. Не исключено, что так оно и есть. Если я приму это как факт, то мне надо будет исходить из того, что она отстаивает мои интересы. Судя по всему, ей действительно не все равно. Я подумала, что вряд ли она даст им согласие на отключение аппаратов – на то, чтобы отключить меня, – если есть какой-то другой выход.

Но врач намекнул, что другого, лучшего выхода нет. Меня захлестнула паника. Если другого выхода нет, то я умру, и причем скоро.

Я снова расслышала прерывистый писк, он опять все учащался и учащался. В конце концов до меня дошло, что это такое – кардиомонитор. Я слышала отчаянные, но тщетные усилия моего сердца и прислушивалась к единственному средству связи с окружающим миром, которое у меня еще оставалось.

Прислушиваясь к ритмичному сигналу, отсчитывающему время до моей смерти, я вдруг поняла, что у меня все-таки есть один выход – может быть, я смогу заставить их понять, что я здесь, изменяя ритм биения сердца. Я попыталась расслабиться, чтобы посмотреть, замедлится ли он.

Я сосредоточилась на том, чтобы дышать медленнее, и начала чувствовать себя спокойнее. В ответ писк монитора стал немного реже. Я начала входить в азарт при мысли, что это может действительно сработать, и писк монитора участился опять. Мне надо сделать так, чтобы женщина что-то заметила. Возможно, если я сумею успокоиться настолько, насколько это возможно, любое изменение моего сердечного ритма станет намного более заметным.

И я перестала бороться. Туман, которому я прежде пыталась сопротивляться, начал снова наползать на мое сознание. Я позволила ему распространиться и почувствовала, как расслабляюсь, когда его завитки начали обматываться вокруг меня. Отдаваясь ему, я чувствовала странное успокоение, чувствовала, как все мои тревоги куда-то уходят. Туман успокаивал и ласкал меня. Мне ничего не оставалось, как полностью отдаться этой мгле. Разве мне когда-нибудь хотелось чего-нибудь другого? Похоже, все остальное уже неважно. Раздался какой-то звук, казалось, доносящийся из далекого-далекого далека, и на секунду туман разошелся в стороны. Я снова слышала голос женщины, и сейчас он звучал настойчиво и напряженно.

– Алекс, не уходи! Борись, борись, вернись ко мне!

Я никак не могла ее понять. Куда я не должна уходить? Что ее так огорчило?

Туман все клубился.

– Алекс, прошу тебя, не сдавайся. Пожалуйста! Только не сейчас. Подожди! Хотя бы дождись прихода папы! – В ее голосе звучало такое отчаяние, что я опять начала бороться. Я собрала все свои силы и заставила туман расползтись по углам. Он отступил, но я чувствовала, он по-прежнему здесь, готовый вернуться. Я вдруг поняла, что не могу позволить ему снова завладеть собой.

Я вспомнила про свой план. Сработал ли он? Стоило ли мне отдаваться этому туману? Заметила ли эта женщина какую-то перемену? Был ли ее эмоциональный всплеск вызван чем-то, что сделала я? Я прислушалась к звуку монитора. Он казался таким мирным, в нем не было и намека на то, что в моей голове бушует буря.

– Алекс, пожалуйста, – умоляла она, – ты должна продолжать борьбу. Я не верю, что ты не можешь меня слышать. Вид у тебя почти такой же, как когда ты спишь. – Она замолчала. – Я помню, когда ты была маленькой, всякий раз, когда я говорила тебе чего-то не делать, ты это все-таки делала. Какое-то время мне удавалось заставлять тебя делать и то, и другое, и третье, просто говоря, что это запрещено. Но потом ты раскусила мою уловку. Я не уверена, что с тех пор ты хоть раз сделала то, чего тебе не хотелось. Вот я и удивляюсь, как ты оказалась здесь, в реанимации, в таком состоянии.

Она снова замолчала. Я ждала, рассчитывая, что она даст мне еще какие-то зацепки относительно всего этого, но женщина вдруг сменила тему:

– Правда, в последнее время ты вела себя так странно. – Она глубоко вздохнула. – Ты казалась такой скрытной. Грейс тоже понятия не имеет… разве что она была посвящена в твой секрет. Но я не могу себе представить, что теперь она стала бы что-то от нас скрывать. – Еще одна пауза, еще один глубокий вздох. – Грейс скоро придет. Я подумала, тебе бы хотелось ее повидать. Обычно врачи пускают сюда только членов семьи, но мне удалось добиться разрешения и для нее. Вы двое всегда были очень близки. Ей придется очень тяжело, особенно потому, что она, похоже, винит в случившемся себя, хотя я ума не приложу почему.

Я слушала ее внимательно, страстно желая узнать что-нибудь, что заставит меня что-то вспомнить и поможет мне дать ей знак, я все еще здесь, я все еще борюсь, все еще хочу… чего? Какая-то неясная призрачная мысль скользнула мимо, прежде чем я успела ее осознать. Чего именно я так жажду? Или кого?

Женщина все говорила, вспоминая мое детство, о котором я ничего не помнила, о брате, который ничего для меня не значил, о парне, до которого мне не было никакого дела. Да, к этому парню я действительно питала неприязнь, вдруг поняла я. Всякий раз, когда она упоминала Роба, я чувствовала неясную злость. Это не было воспоминанием, но это хоть что-то. Что же он мне сделал? Я искала, искала что-то, что связало бы мою злость с именем Роб, но и теперь, как и раньше, ничего не вспоминалось.

В конце концов я услышала, как женщина вздохнула и встала со своего места возле кровати. Я почувствовала, как ее волосы коснулись моего лица, когда она нагнулась и нежно поцеловала меня в лоб.

– Я скоро вернусь, солнышко, – тихо сказала она. – Нам с папой нужно поговорить с врачами. Через минутку к тебе зайдет Грейс. – Она наклонилась еще ниже, поднеся губы к самому моему уху. – Не сдавайся, борись, – настойчиво прошептала она. – Просто найди в себе силы подать мне знак. Я знаю, ты все еще здесь. – Она поцеловала меня еще раз и ушла.

Действительно ли она это знала или же ей просто так же сильно хотелось верить, как мне хотелось подать ей знак? Как же мне войти с ней в контакт? Погруженная в бесплодные размышления о моих несуществующих возможностях что-то сделать, я вдруг услышала, как к кровати приближается кто-то еще.

– Алекс? – прошептал другой голос, более юный, чем голоса остальных. – Твоя мама добилась, чтобы врачи разрешили мне побыть с тобой десять минут. Вообще-то, это запрещено, но они считают, от этого не может быть никакого вреда.

Должно быть, это та самая Грейс, о которой говорила мать. По-видимому, она была моей лучшей подругой.

– Я пришла, чтобы сказать, что мне правда ужасно жаль. – Она выпалила эти слова очень быстро, как будто специально готовилась. – Я не помню, что именно произошло, но меня не покидает жуткое чувство, что в этом каким-то образом виновата я. – Она говорила торопливо, словно ей казалось, что чем быстрее она это скажет, тем менее ужасно это будет звучать. – Я взяла пакет и поехала в сады Кью вместе с группой, изучающей экологию. Единственное, что помню, – это что я стояла возле пагоды, а потом вдруг очнулась в отделении экстренной медицинской помощи, и на руке у меня был твой браслет. Я знаю, как ты его любишь, поэтому мне совершенно непонятно, как он оказался на запястье у меня…

Она наконец замолчала, чтобы отдышаться, и я почувствовала, как она мнется.

– По-моему… по-моему, в нем и впрямь есть что-то странное. Меня не оставляет какое-то… непонятное чувство, когда я его ношу. Как будто кто-то за мной наблюдает. Но почему-то мне кажется, что его нельзя снимать, то есть мне так казалось раньше – до этой минуты.

Я не могла взять в толк, о чем она говорит. Какой пакет? Какой браслет?

– А теперь твой пакет куда-то пропал. Прости меня, пожалуйста. Я не знаю, что с ним произошло. Когда я пришла в себя, в рюкзаке его уже не было. Но поскольку браслет был для тебя так важен, я подумала, что ты захочешь получить его обратно до того… до того… – На несколько секунд ее голос затих. – По правде говоря, я не смогу чувствовать себя по-настоящему хорошо, пока не надену его на твое запястье. Я точно не знаю, какие здесь действуют правила насчет ювелирных украшений, но ведь твоя мама всегда сможет снять его с тебя потом.

На сей раз ее голос дрогнул. Последовала пауза, во время которой она, как мне показалось, пыталась справиться с рыданиями, потом послышался глубокий вздох.

– Мое время почти вышло, – сдавленным голосом сказала она. – Я хочу, чтобы ты знала – ты была самой лучшей подругой, которая только могла у меня быть, и я никогда тебя не забуду. Пожалуйста, прости, если каким-то образом все это и впрямь вызвала я. Мне будет ужасно тебя недоставать. – И она горько зарыдала.

Я почувствовала, как она приподняла мою руку и надела на запястье что-то прохладное и приятное. Потом Грейс наклонилась и поцеловала меня, и на мое лицо капнули две горячие слезы.

Последовала долгая пауза, потом она попыталась что-то сказать, но ее голос пресекся. Наконец она все-таки смогла в достаточной мере овладеть собой, чтобы заговорить опять.

– Я люблю тебя, Алекс. Будь счастлива там, куда уйдешь, – рыдая, проговорила она. Затем подруга ушла, и я почувствовала на своем лице дуновение прохладного ветерка, высушившего ее слезы.

Я была почти мертва. Она только что со мной попрощалась. Как же мне дать им знать, что я все еще здесь? Когда у меня в голове мелькнула эта мысль, я вдруг осознала, что случилось нечто странное – я больше не чувствовала паники. Браслет на запястье приятно холодил кожу и почему-то неким непонятным образом успокаивал меня. Из него словно исходила волна спокойствия, она поднялась по руке и окутала все мое тело. Вот она приблизилась к голове. Что это? Может быть, это и есть смерть? Значит, вот каково это – умирать? Я почувствовала, как волна медленно заливает ту часть меня, которая все еще оставалась мной. Когда она достигла моего сознания, перед мысленным взором вдруг предстал яркий, слепящий образ – лицо, которое – я точно это знала – я любила и хотела увидеть вновь. Меня пронзила жгучая боль, такая невыносимая, что я почувствовала, как тянусь вверх, чтобы попытаться убежать от нее, попытаться вскрикнуть и заставить ее отпустить меня. А затем я отключилась.


Гонка | Маленькая голубая вещица | Воспоминания