home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 23

Почему здесь пахнет фиалками? Вера замерла на крохотном светлом пятачке среди кромешной тьмы. Она стояла в своей шахте, а в руках держала маленький кованый фонарь в одну свечу. Там в черноте за кругом света таился ее враг. Он больше не вожделел! Нет, он ее люто ненавидел и хотел только одного – ее смерти, но, что ужаснее всего, зверь хотел и смерти ее ребенка. Бежать! Вера схватила фонарь – так свет останется вместе с ней – и ринулась вперед. Она не разбирала дороги, не понимала куда неслась. Она вскинула фонарь над головой, лишь бы остаться в спасительном конусе света, а шаги за ее спиной все приближались, нагоняли, и она уже слышала тяжкое дыхание бегущего. Скорее! Еще чуть-чуть, впереди камера с лестницей! Свеча в ее фонаре мигнула, и Вера с ужасом поняла, что та гаснет. Победный рев за ее спиной возвестил, что зверь тоже увидел это. Кто быстрее? Она влетела в камеру и уже поставила ногу на первую ступеньку лестницы, когда свеча окончательно погасла.

«Он сейчас прыгнет», – пронеслась последняя мысль, и огромная неподъемная туша рухнула ей на плечи.


«Слава богу, это был лишь сон», – наконец-то поняла Вера. Свернувшись клубочком под одеялом, она пыталась унять дрожь, но ничего не получалось – ужас не отступал. В ее жизнь опять вернулись кошмары, а ведь она уже думала, что они ушли вместе с последствиями контузии: в последнее время в ее снах царил лишь Платон. Она сердцем чувствовала его тоску и отчаяние, знала, как он убивается из-за их глупой ссоры, и всей душой радовалась, что муж ее любит.

– Я так люблю тебя, что уже и не знаю, как стану жить, если ты не ответишь мне взаимностью, – говорил ей муж во сне, и Вера просыпалась счастливой. Даже грусть оттого, что наяву Платона рядом с ней не было, не могла испортить ей настроения.

Солнечное утро заглянуло в окно спальни, пробежалось косыми лучами сначала по квадратам паркета, проползло по розам и лавровым гирляндам обюссонского ковра и скользнуло по подушкам, а следом за солнцем на постель забрался Верин лопоухий любимец и потянул зубами одеяло.

– Фу, Ричи, фу! – крикнула она и засмеялась, уж больно комично выглядел щенок.

За прошедшие три месяца он заметно вырос, особенно вытянулись его лапы, теперь они казались непропорционально длинными. Ричи был нескладным, смешным и очень милым, но самое главное – он просто у нее был. Вера с нежностью погладила лобастую голову своего свадебного подарка, а теперь и тонкой ниточки, соединявшей ее с мужем. Они должны быть вместе, ведь Бог уже дал им общее сокровище– их ребенка.

Малыш! Мысли о нем заливали душу Веры теплом. Вот бы он родился мальчиком! Тогда б она назвала его в честь деда, и рос бы с ней рядом маленький Сашенька и любил бы мать так же, как она любит его. Тогда бы княгиня Горчакова работала с удесятеренной силой, ведь кроме матери и сестер, она добывала бы средства для своего сына.

«А может, и не нужно так рваться в работе? – подсказал ей внутренний голос. – Платон, наверное, обрадуется просто жене и матери своего сына».

Но для этого им сначала нужно помириться. Слишком много дров она наломала, но и Платон тоже хорош: не дал ей ни одного знака, что готов простить. Он любил ее только в снах, а наяву не соизволил даже написать… Он переписывался лишь со Щегловым. Капитан не сомневался, что князь пишет и жене, а Вера не могла заставить себя признаться в обратном. Вот и приходилось ей вертеться, как ужу на сковородке, чтобы сохранить перед окружающими видимость семейного благополучия в супружеской жизни князей Горчаковых. Это с каждым днем становилось все сложнее, а после того, как исправник по просьбе хозяина дома окончательно переселился в Хвастовичи, жизнь Веры стала напоминать ей самой настоящий цирк, где она была то канатоходцем, то фокусником.

Она вернулась в Хвастовичи сразу же после отъезда Платона. В конце концов, князь Горчаков доверил ей воспитание своих сестер, и негоже было им сидеть в деревне одним лишь потому, что их опекунша обиделась на своего мужа. С тех пор Вера ни разу не пожалела о своем решении. Золовки встретили ее возвращение в Хвастовичи необычайно деликатно. Так же повел себя и управляющий Татаринов. Он взял за правило встречаться с хозяйкой по утрам и обсуждать с ней планы работ на день. Оценив удобство таких отношений, Вера попросила и Марфу приезжать к завтраку в Хвастовичи. Все у молодой княгини Горчаковой прекрасно получалось, только вот не было самого главного – ее князя.

Вера давно поняла, что муж сказал ей правду. Она должна была поблагодарить Платона, ведь тот объяснил, почему предмет ее девичьих грез не ответил на ее любовь. Да и можно ли было считать это любовью? Скорее – девичье восхищение, преклонение перед талантом, но не более того.

Осознав, что, уйдя в свои мысли, она забыла о времени, Вера заторопилась. Горничная Дуняша заколола ей косу на затылке и помогла натянуть амазонку. Вера позвала собаку и поспешила в столовую. Марфа и Татаринов сидели рядом, обсуждая виды на урожай в каждом из имений. Стоящие перед ними пустые чашки красноречиво намекали, что управляющие ждут уже давно, а теперь теряют драгоценное утреннее время.

– Простите за опоздание, – извинилась Вера и, получив от обоих заверения, что они ничуть не заждались, сразу перешла к делу. – Я понимаю, что началась жатва и что у вас обоих каждый человек на счету, но мы вышли на боковой штрек, где пласты оказались очень рыхлыми. Соль сыплется слоями от самых легких ударов, и добыча выросла практически вдвое. Теперь у меня не хватает людей для подъема и погрузки на шахте и для фасовки соли на мельнице. Помогайте!

Как и ожидалось, выражение лиц у обоих управляющих стало одинаково кислым. Они переглянулись, и Татаринов высказал общее мнение:

– Мы с Марфой Васильевной обсуждали, что вот-вот пойдут дожди. Их уже три недели не было, жара – обязательно грозы будут. Прибьет ниву к земле, половину урожая потеряем. Сейчас, наоборот, нужно полю помогать.

– Да уж, не дай бог дождей, – поддакнула Марфа и потупилась, – сейчас бы мужиков с мельницы и шахты на уборку отправить.

Вера задумалась. Добыча соли шла все лучше, продажи тоже радовали: Горбунов оказался надежным партнером, и Вера уже передала матери больше семнадцати тысяч. Остановка работ грозила только тем, что она не отправит очередной недельный обоз, но если учесть, что в последнем груженых телег оказалось в два раза больше, чем неделей ранее, она могла бы позволить себе небольшую передышку.

– Сколько дней до конца жатвы? – спросила она.

– В Хвастовичах за неделю управимся, – с гордостью доложил Татаринов.

– В Солите с теми силами, что сейчас – дней пятнадцать, – сообщила Марфа, – но если вы мне подмогу дадите, то я раньше справлюсь.

– Если я всех тебе отдам, сколько нужно дней?

– Всех?! – не поверила Марфа и тут же расцвела улыбкой. – Тогда и я за неделю справлюсь, ну, может, еще денек прихвачу.

– Бери, – решила Вера.

– А можно мне зерно на молотилку в Хвастовичи возить? – мгновенно осмелела Марфа.

– Дайте водички попить, а то очень кушать хочется? – лукаво переспросила ее княгиня и обратилась к Татаринову. – Ну, как, Гаврила Миронович, пустите женщин в свое образцовое хозяйство?

По лицу управляющего стало заметно, что делать это ему никак не хочется, но, посмотрев в умоляющее лицо Марфы, он сдался:

– Куда же я денусь, ваша светлость?

Вера засмеялась и поднялась из-за стола. Она прикинула, что если сегодня выбрать как можно больше соли и переправить ее на мельницу, где потом постепенно перемолоть, вполне можно закрыть шахту до окончания жатвы. Она объявила своим управляющим, что ждет их вечером по окончании работ, и отправилась на конюшню за Ночкой. День намечался не из простых.


Платону казалось, что ямская карета просто ползет. Вроде бы и тройка была свежей, а дорога – сухой и твердой, но Хвастовичи почему-то не становились ближе. В ожидании встречи с женой он извелся, а неопределенность в их отношениях подпитывала его хандру.

«Вера должна была понять, что я не хотел оскорбить ее, – вновь и вновь уговаривал он себя, – я, как любой нормальный муж, порадовался тому, что первая любовь моей жены оказалась наивной мечтой, а не серьезным чувством».

Все было так, да только теперь это мало утешало. Платон уже не желал довольствоваться лишь страстью, он хотел от жены того же, что чувствовал сам – он жаждал, чтобы Вера его любила. Просто, не думая и не рассуждая, нежно, преданно и навсегда. Изнывая от неизвестности, он торопил коней, но что ждало его в конце пути? Новая жизнь или очередное разочарование?..

Экипаж резко свернул, и Горчаков выглянул из окна. Это оказался тот самый поворот, где в ночь нападения он простился с Верой. До дома оставалось – рукой подать.

– Вот и приехали, – пробормотал Платон и ощутил предательскую дрожь века. Он волновался, даже боялся, но ни за что на свете не повернул бы обратно. Он был боевым офицером, пусть и отставным, и хотя вместо мундира кавалергарда его плечи теперь облегал сюртук от лучшего французского портного, сердце под серым сукном билось прежнее. Он пойдет – и победит, и это окажется самой главной победой в его жизни!

Кони стали у крыльца главного дома. Тут же подлетел дворовый мальчишка и распахнул для барина дверцу. Платон вышел и сразу спросил:

– Барыня где?

– Она на шахте, еще не возвращалась, а барышни в Солиту поехали, смотреть на новый дом, – обстоятельно объяснил паренек.

– Скажи на конюшне, чтобы мне Гермеса оседлали!

Расплатившись с ямщиком, Платон взбежал по ступеням крыльца и отправился в свою спальню. Толкнув дверь, он сразу понял, что комната изменилась: на туалетном столике лежали гребни и щетки с малахитовыми ручками, а у самого зеркала стояла такая же круглая шкатулка. Затаив дыхание, Платон приподнял украшенную золотой бабочкой крышку, и сразу уловил нежный запах. Внутри лиловым пухом рассыпались засушенные головки фиалок.

– Господи, спасибо! – обрадовался он.

Быстро разыскав в шкафу охотничий сюртук, он натянул высокие сапоги и спустился вниз. Гермес уже горячился у крыльца, считая ниже своего достоинства подчиняться дворовому мальчишке. Увидев хозяина, конь тихо заржал и потянулся к нему.

– Вези меня к своей хозяйке, старина, – попросил Платон и вскочил в седло.

Проскакав по широкой дуге, Гермес, вылетел со двора и свернул на липовую аллею. Миновав овраг, князь взял левее, и, объезжая сжатые поля, направился к темнеющему на горизонте перелеску. Он не погонял коня, но тот, чувствуя нетерпение хозяина, сам летел изо всех сил. Наконец они свернули на просеку и через пару минут остановились у шахты. Здесь оказалось на удивление тихо. У коновязи ожидали седоков три коня, а у платформы, где обычно выгружали соль, беседовали Марфа и Татаринов, больше никого не было. Услышав стук копыт, оба управляющих обернулись. Узнав хозяина, Татаринов приветственно помахал рукой, а Марфа даже сделала что-то вроде легкого реверанса.

– Добрый вечер, – поздоровался Платон, он спрыгнул с коня и подошел к управляющим, – а где княгиня?

– Она за щенком спустилась, ваша светлость, – объяснил Татаринов. – Мальчишка, что за ним смотрит, вновь упустил собаку, вот Ричи и прибежал за хозяйкой. Он ее по запаху всегда находит. Я предлагал поймать щенка, да Вера Александровна говорит, что он мне в руки не дастся.

– Понятно, – кивнул Горчаков и, посмотрев на большое металлическое кольцо с ключами в руках у Марфы, уточнил: – это от здешних дверей?

– Да, но нужно будет только замкнуть спуск в шахту. Все кладовки и сараи уже заперты, завтра здесь никого не будет, все работают в поле.

– Оставьте мне ключи, а сами езжайте отдыхать, – предложил Платон. – Я спущусь за княгиней и помогу ей, а потом мы вместе вернемся в Хвастовичи. Когда своих коней забирать будете, Гермеса привяжите, пожалуйста, рядом с Ночкой.

– Хорошо, – кинув выразительный взгляд на Татаринова, с готовностью согласилась Марфа. Управляющий намек понял: он тут же забрал из рук князя повод и повел Гермеса к коновязи. Платон уточнил у Марфы:

– Фонарь там есть?

– Даже два: большой – на шесть свечей – внизу в первой камере у лестницы стоит, а ручной княгиня с собой взяла.

Платон подошел к зияющему жерлу шахты. Теперь вход в нее был защищен высоким навесом, всю землю вокруг забрали дощатым настилом, а в темную глубину убегала крепкая лестница с перилами из тонкого бруса.

– Умница моя, – пробормотал Платон, восхищаясь деловой хваткой своей жены.

Он спустился вниз. Тяжелый кованый фонарь у основания лестницы освещал большое помещение с сероватыми стенами. Три туннеля зияли чернотой на противоположных стенах. Платон вгляделся во тьму, пытаясь различить огонек фонаря, но ничего не увидел.

– Велл!.. – закричал он. – Ты где?

Из левого туннеля донесся далекий лай собаки, а следом отозвался чуть слышный голос жены:

– Я здесь!..

Вынув из фонаря одну свечу, Платон шагнул к левому туннелю и вдруг почувствовал под ногой что-то мягкое. Он пригляделся и увидел, что у стены лежит кусок жареного цыпленка. Две толстенькие ножки и остаток хребта расплющились под его сапогом, а верхней части у цыпленка не было.

«Ричи откусил, – определил Платон и улыбнулся, но тут же спросил себя: – Интересно знать, кто же это жареными цыплятами в шахте разбрасывается? Явно не мужики!»

Он уже хотел свернуть в туннель, когда над его головой что-то зашипело, а потом затрещало. Платон поднял голову, и ужаснулся: выскочив из туннеля и огибая камеру с двух сторон, вдоль потолка змеились струи огня. Пламя плевалось искрами. Такое Платон видел не раз, да только это всегда было на войне. Так по запалу к пороховым зарядам бежал огонь.

– Кто здесь? – вновь раздался голос жены, теперь она была совсем близко.

– Велл, беги! – закричал Платон и кинулся в туннель.

Свеча в фонаре подсвечивала силуэт идущей ему навстречу женщины. Та вела на поводке голенастую собаку. Платон в два прыжка преодолел разделяющее их расстояние, вырвал поводок из руки жены и, крепко сжав ее ладонь, кинулся бежать.

– Ричи, за мной, – крикнул он на ходу, очень надеясь на сообразительность собаки.

Платон так и не понял, сколько времени они неслись в темноту – может, мгновенье, а может быть, минуту. Одно он знал точно, что никогда еще его сердце не сковывал такой ужас. Когда за их спинами раздался страшный грохот, а с потолка посыпались куски соли, Платон толкнул жену на пол и закрыл ее своим телом. Последним, что он увидел, был выпавший из руки Веры маленький фонарь. Потом что-то ударило его по голове, и наступила безмолвная тьма.


Платону не нравилось это полотенце. Он вытирал лицо, а полотенце оказалось мокрым.

«Что за ерунда»! – рассердился он, пытаясь выбросить мокрую тряпку, но та вновь оказалась на его лбу.

Платон открыл глаза и поразился – кругом была чернота. Он не успел понять, где находится, как мокрая тряпка вновь скользнула по его лицу, но теперь он уловил и частое дыхание. Собака! Ричи! Горчаков мгновенно вспомнил все, что случилось, и ужаснулся. Он лежал на мягком теле жены, и оно было до странности вялым. Платон попытался встать, не потревожив Веру, и когда поднялся, понял, что темнота уже не так непроглядна. Рядом на полу лежал почти засыпанный фонарь, но свеча за его сеткой все еще горела. Платон поднял фонарь и склонился над женой. Вера лежала на боку, неестественно подвернув под себя одну ногу. Неужели перелом? Платон быстро ощупал шею, руки и ноги жены. Все оказалось целым. Он осторожно положил Веру на спину и с надеждой вгляделся в ее лицо.

– Велл, приди в себя, пожалуйста, – взмолился он, – ради бога! Умоляю!

Перемазанный пялью Ричи высунулся из-под его руки и лизнул свою хозяйку в лицо.

– Фу, – прошептала Вера, отворачиваясь от собачьей ласки.

Платон приподнял жену за плечи и попросил:

– Посмотри на меня, прошу.

Вера послушно открыла глаза и прошептала:

– Платон?

– Да, это я. Попробуй подняться, я не могу понять, где у тебя повреждения.

Вера покрутила головой, а потом поднялась в объятиях мужа.

– Кажется, все нормально. А что случилось?

Платон не знал, как отнесется жена к неприглядной правде, но выбора все равно не осталось, и он сказал:

– Кто-то взорвал шахту. Он сначала заманил вниз щенка, подбросив в штольню жареного цыпленка. Когда ты спустилась вниз, преступник поджег запалы.

Вера потрясенно молчала. Муж прижал ее к себе и нежно погладил по голове.

– Ничего, милая, Марфа и Татаринов не успели далеко уехать. Они быстро вернутся и начнут работы по расчистке.

– Ты думаешь, это возможно? – с надеждой спросила Вера.

– Конечно, почему нет? Соль – порода рыхлая, ее выберут, и мы поднимемся на поверхность.

– Когда выберут? – уточнила его жена, и князь услышал в ее голосе отчаяние, – через три дня, через месяц, через год?..

– Будем надеяться на лучшее, пока мы можем только ждать.

– Ты не понимаешь! – в отчаянии выкрикнула Вера. – Я не могу сидеть и ничего не делать! Я должна спасти своего малыша!

– Какого малыша? – не понял Платон. Они находились здесь вдвоем. Нельзя же считать ребенком собаку!

– Я забеременела в нашу брачную ночь, а теперь я должна выносить и родить сына.

Платону показалось, что его ударили под дых. Его жена ждала ребенка, а он бросил ее одну-одинешеньку и теперь пожинал плоды своей глупости. Чья-то злонамеренная воля хотела их уничтожить. Платон притянул Веру к себе и обнял.

– Все будет хорошо, я обещаю, – твердо сказал он. – Ты доносишь и родишь нашего сына, а я буду самым счастливым отцом на свете.

Тихий вздох у его груди стал Платону ответом. Успокаивая Веру, он постоял еще мгновение, а потом предложил:

– Свеча еще горит. Давай попробуем дойти до лестницы и посмотрим, что там творится.

Горчаков поднял фонарь повыше и повел жену обратно. Ричи метался у их ног. Весь пол был усыпан глыбами рухнувшей с потолка и стен соли, но они, хоть и медленно двигались в нужном направлении. Увидев, наконец, арку туннеля, Платон понял, что ему лучше было бы вовсе не приводить сюда жену. Вместо пусть полузасыпанного, но выхода, они увидели сплошную серо-коричневую стену. Камера, выходившая на поверхность, обрушилась полностью.

Услышав за спиной стон, он осознал, что Вера все поняла. Она покачнулась и неосознанным жестом прикрыла живот. Отчаяние опалило Платона: его жена и ребенок были обречены. Их сочтут погибшими, а даже если и станут искать, откопать камеру смогут лишь через пару месяцев. Он не раз смотрел смерти в лицо, но сейчас рядом с ним стояла его беременная жена. Горчакову вдруг показалось, что он вновь попал на войну, и опять решается вопрос жизни и смерти. Он должен найти выход, и он его обязательно найдет!..

Платон вспомнил, как горели запалы. В шахте кто-то заложил порох, а потом его поджег. Мужики не смогли бы это устроить, взрывное дело было тонким, неграмотный крестьянин не мог все сделать так точно, чтобы обрушилась именно та часть шахты, которая понадобилась злоумышленнику. К тому же вниз подкинули жареного цыпленка. В голове Платона мелькнула смутная догадка, и он стал расспрашивать жену:

– Велл, вспомни, кто сегодня спускался в шахту мимо тебя?

– Как обычно, мои работники, – не поняла вопроса Вера.

– Я имею в виду достаточно образованного и небедного человека.

– Не было никого такого. Если только меня можно отнести к такой категории. Татаринов и Марфа приехали, когда уже работы закончились. Да они и не спускались вниз.

– А мимо тебя хоть кто-то мог войти и выйти незамеченным?

– Никто, я все время сновала между погрузочной платформой и лестницей, никуда не отходила. Я хотела сегодня побольше соли запасти, ведь завтра Марфа забирает мужиков на уборку.

– Значит, наш враг пришел и ушел под землей, – определил Платон и, успокаивая, легонько поцеловал жену. – Есть другой путь, о котором кто-то знает, а ты нет. Нам нужно найти выход.

– Как? Вдруг он не в этом туннеле?

– Это возможно, но маловероятно. Враг бросил цыпленка именно здесь, огонь по запалам тоже бежал отсюда. Будем надеяться на лучшее. Пойдем, пока свеча не догорела.

Он подозвал щенка: – Ищи, Ричи! – Вера добавила: – Домой, Ричи, домой!

Щенок наклонил лобастую голову, как бы пытаясь понять, чего от него хотят люди. Платон подхватил болтавшийся на собачьей шее поводок и протянул Вере фонарь.

– Держись за мою руку и подсвечивай нам дорогу.

Ричи потянул хозяина вперед, и, сжав руку жены, Платон пошел за собакой. Щенок что-то чуял, потому что вел их уверенно. Скоро пол в туннеле очистился, и идти стало легче. Платон уже несколько раз менял в фонаре импровизированные фитили, поджигая то куски своего шейного платка, то обрывки нижней юбки жены. По его подсчетам, они шли уже больше часа, а Ричи все так же уверенно вел их в черноту.

– Ты еще можешь идти? – с сомнением спросил Платон, – или остановимся?

– Нет, пойдем, – отказалась Вера, – мне кажется, что воздух стал свежее.

Платон понял, что она права: в воздухе действительно пахло как-то иначе. Он обнял жену за талию, как будто хотел передать ей свою силу, и двинулся дальше, молясь в душе, чтобы Вера оказалась права.

Преграда возникла внезапно. Ричи, скуля, заметался перед ней, Дальше дороги не было. Платон ткнулся плечом в преграду, та чуть дернулась, но дальше не пошла, зато с одной из ее сторон появилась рассеченная на две части тончайшая полоска дневного света.

– Дверь, – тихо сказала Вера, – и закрыта снаружи.

– Значит, нужно ее открыть. У тебя есть шпильки?

– Есть, – удивилась она и вытянула из волос длинную шпильку с маленькой жемчужиной на дужке.

– Сейчас попробуем понять, как тут быть, – пробормотал Платон и просунул концы шпильки в щель. – Может, нам повезет, и это окажется не задвижка, а обычный крюк.

Он повел шпильку вверх, и скоро та уперлась в засов. Платон пару раз ударил по запору, пытаясь раскачать его. Шпилька начала гнуться, тогда он сплющил дужку, соединив оба конца, и возобновил свои попытки. Он уже стал терять надежду, когда вдруг услышал стук железа по дереву, и темная полоска посредине щели исчезла. Платон толкнул дверь плечом, она распахнулась, и закатные лучи солнца хлынули внутрь туннеля. Они увидели тонкие стволы чахлых берез и поросль кустарника.

– Мы на болоте, – определил Платон.

Он протянул Вере руку и помог ей спуститься по земляным ступеням на маленькую полянку, как рвом, окруженную затянутыми в ряску озерцами. Вера оглянулась назад и увидела, что они вышли из невысокого рукотворного кургана, запечатанного деревянной дверью. Похоже, они смогли спасти свои жизни, но сейчас, среди жутких непроходимых болот, которых все местные до ужаса боялись, ей стало еще страшнее, чем в шахте.

– И как мы теперь отсюда выберемся? – вцепившись в локоть мужа, тихо спросила она.

– Везде есть тропинки, видишь, одна как раз начинается прямо у твоих ног, – объяснил Платон и нагнулся, собираясь подхватить поводок щенка.

– Домой, Ричи, – велел он, и собака тут же рванулась вперед. Горчаков не успел зажать кожаный ремешок, и тот проскользнул между его пальцами. Почувствовав свободу, щенок, прибавил скорость и скрылся в кустах.

– Ричи, ко мне! – закричал Платон, но, удаляясь с огромной скоростью, пес даже не повернул головы.

– Бесполезно – он теперь пока не нагуляется, не вернется – объяснила Вера. – Придется нам с тобой одним выбираться. Справимся?

– Не сомневаюсь! – улыбнулся Платон и взял жену за руку. – Пойдем!


Глава 22 | Сизые зрачки зла | Глава 24