home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 3

«Это невозможно, это немыслимо! – не могла прийти в себя от изумления перепуганная Софья Алексеевна. – Как можно наложить арест на имущество, когда есть я и девочки? Это противоречит всем законам Божьим и человеческим!..»

Графиня так и стояла в вестибюле, куда ее вызвал дворецкий, сообщив, что прибыл нарочный с бумагами. Она приняла у засыпанного снегом курьера пакет и, поскольку тот сказал, что ответа не требуется, отпустила его. Софья Алексеевна вскрыла круглую красную печать с самодержавным орлом и стала читать. Она сначала даже не поняла, чего от нее требуют в официальной бумаге с красиво выведенным заголовком «Предписание». Наконец, прочитав несколько раз с начала и до конца, графиня убедилась, что она не ошиблась. Какая-то комиссия с длинным названием требовала от всех родственников, проживающих в домах и поместьях государственного преступника Владимира Чернышева, на имущество которого до решения суда наложен арест, освободить занимаемые помещения, передав ключи чиновникам Собственной Его императорского величества канцелярии.

Уяснив, наконец, что случилось, графиня осознала, каково это – сваливаться в пропасть. В одно мгновение из богатой и уважаемой женщины она превратилась в бездомную нищенку, а что хуже всего – ее участь должны были разделить дочери. Пытаясь сообразить, что же из имущества семьи хотя бы формально не принадлежит сыну и может быть выведено из-под ареста, Софья Алексеевна прижалась лбом к створке высокого окна, смотревшего на Английскую набережную. Стекло оказалось ледяным, но в дрожи лихорадочного возбуждения она этого не чувствовала.

«Все мои поместья я принесла в приданое мужу, а после его смерти они отошли Бобу, как единственному наследнику», – вспоминала графиня.

Дочкам отец оставил приданое в золоте, его, как опекун сестер, должен был выделить брат. Мать с сыном, решив, что так надежнее защитят интересы девочек, из этих средств купили каждой из них по имению, но до замужества юных графинь Чернышевых купчие были оформлены на имя их брата. Припомнила Софья Алексеевна, и как сын вскользь заметил, что оставшуюся часть денег из приданого сестер он пока отдал в рост, но куда и кому, не уточнил.

Боже, как теперь жить?! Не осталось ни крыши над головой, ни денег! Сердце графини колотилось как безумное, а руки мелко тряслись: полученная бумага уничтожала жизнь и будущее ее дочерей. Она так надеялась, что эта трагическая история не затронет хотя бы их, но неразумное поведение Боба ударило по всем членам семьи.

– Ну и что мне теперь делать?.. – спросила саму себя Софья Алексеевна.

Ответа у нее не было. Такое же ощущение полной опустошенности испытала она после смерти мужа, и в тот раз ей понадобилось несколько лет, чтобы прийти в себя, но тогда с ней оставались малые дети, и она могла скрыться от всего света в любом из многочисленных поместий. Сейчас дети выросли и сами могли бы помочь матери, но зато не стало убежища и средств. Софья Алексеевна застыла, утонув в своих безрадостных мыслях, и не услышала тихих шагов дочери.

– Мама, почему вы здесь стоите? Что случилось? Это бумага про Боба? – прозвучал озабоченный голос Веры.

Расстроенная графиня молча протянула ей предписание. Вера прочитала, нахмурилась, мгновенье помолчала и спросила:

– Они забирают все? Вообще ничего не остается?

– Похоже, что так, – подтвердила мать, – я все пытаюсь сообразить, что же нам делать, и ничего не могу придумать.

– А наше приданое, оно же было в деньгах? Мы могли бы на них жить.

– Ваш брат отдал часть денег в рост надежному человеку, а на остальное мы купили каждой из вас по имению. Это была моя идея, я боялась за ваше будущее, ведь деньги можно легко потратить, а имение станет приносить доход и даст крышу над головой.

Софья Алексеевна вздохнула, она хотела сделать дочерей счастливыми, а на самом деле обездолила их – если бы деньги остались в золоте, семья на долгие годы была бы обеспечена.

– Не нужно расстраиваться раньше времени, – заметила Вера, и мать удивилась, что лицо дочери вновь стало безмятежным.

Вера поймала ее взгляд, и мысленно поблагодарила небеса: выражение спокойной уверенности у нее получилось как нельзя лучше. Она слишком хорошо понимала, сколько стоит их привычная жизнь в российских столицах, и у нее не было никаких иллюзий. Если она не сможет быстро найти хоть какой-нибудь выход из этой непростой ситуации, семья потеряет все, а ее сестры и будущее.

– Вы говорите, что часть денег отдана в рост? Мы заберем их с процентами, и все устроится. Боб сказал вам, у кого из ростовщиков он разместил свои деньги?

– Нет, дорогая, я не знаю, он не вдавался в подробности. Может быть, мы найдем расписки в его бумагах?

– Но ведь кабинет обыскали, а документы изъяли, боюсь, что там уже ничего нет, – напомнила Вера.

– Да, я совсем забыла… Но мы обязательно спросим у него, когда увидим. Ведь мне не могут отказать в свидании с сыном!

Прочитав бумагу, где одним росчерком пера их сделали нищими бродягами, Вера не была в этом уверена, но ободряюще кивнула и согласилась:

– Конечно, мы спросим у него, и все узнаем.

Но вдруг пришедшая мысль заставила забиться ее сердце, и, боясь вспугнуть удачу, Вера тихо спросила:

– Кстати, вы рассказывали мне, что московский дом дедушка подарил вам уже после замужества.

– Да, а какое это теперь имеет значение?

– Значит, он писал дарственную?

– Так и было, она хранится в кабинете за вашим портретом.

Вере вспомнился написанный еще до войны портрет маленьких графинь Чернышевых в виде трех амуров. Чудом уцелевший во время пожара двенадцатого года он теперь закрывал дверцу железного ящика, вмурованного в стену кабинета по окончании ремонта дома. Мать всегда хранила там самые важные документы семьи.

– Вот и замечательно – значит, дом не входит в приданое и принадлежит лично вам, хоть это у нас осталось, – объяснила Вера.

Графиня просияла.

– Боже мой, Велл, какая же ты умница! Я даже не подумала об этом. Значит, у нас осталась крыша над головой?

– И есть деньги, просто нужно найти того человека, которому они отданы. Давайте все же поищем в кабинете брата, вдруг мелькнет хоть какая-то зацепка. Деньги всегда оставляют след, значит, мы их найдем. Может, я пойду и посмотрю, что творится с бумагами Боба, а вы с девочками поедете к бабушке? Она ведь уже заждалась.

– Так и сделаем, – согласилась графиня и слабо улыбнулась. – Что бы я без тебя делала?

– Но ведь я есть. Зачем еще нужны дочери?

Мать сжала тонкую руку Веры и довела ее до дверей кабинета. Дочка права: давно пора ехать к тетке, и если бы не ужасная, выбившая её из колеи бумага графиня никогда бы об этом не забыла. Ну ничего, тетя простит – она же ей все и всегда прощает…


Отправив мать, Вера осталась одна посреди разоренного обыском кабинета брата. Слуги кое-как собрали с пола разбросанные вещи, но бумаг на виду не было. Это казалось плохим знаком, похоже, жандармы увезли все. Вера выдвинула ящики письменного стола и поняла, что права. Их шансы выправить положение семьи таяли на глазах.

«Вот и нет у нас приданого», – поняла она.

За себя Вера не волновалась, она, наоборот почувствует облегчение, когда ее многочисленные кавалеры устремятся на поиски других невест, но вот сестры… За них она с радостью отдала бы жизнь. Перед ее внутренним взорам встали милые лица сестер и исхудавшее – матери. Кто им еще поможет, если не Вера?

– Я обязательно что-нибудь придумаю, – пробормотала она, и тут же, закрыв глаза, повторила громче, уже как заклинание: – Я должна это сделать, и я сделаю.


Софья Алексеевна приказала подать сани и решила взять с собой только Надин, а младшую дочь оставить дома. В Москве Любочка в каждую свободную минутку оказывалась около фортепьяно, и теперь она с удовольствием помчалась в гостиную к большому концертному инструменту, выписанному братом из Англии специально для нее. Софья Алексеевна переоделась в подходящее для визитов шелковое лиловое платье, французскую шляпку и соболью шубу. Теперь нужно выглядеть даже лучше, чем всегда. Она никому не позволит себя жалеть! Впрочем, по-другому и поступить нельзя: свет жесток – беднякам и изгоям никто не помогает.

Графиня заглянула в комнату Надин и убедилась, что дочка уже готова. В ярко-голубом бархатном платье, оттенявшем ее глаза и волосы, и того же цвета шляпке Надин была чудо как хороша. Горничная помогла ей надеть соболью шубку. Надин застегнула крючки и завязала под пушистым воротником бант шелкового шарфа.

– Мама, я готова! Мы можем ехать, если вы хотите, – сообщила она.

– Да, поехали. Тетя уже давно ждет.

На улице сильный мороз сразу же защипал им лица, серьги через пару минут превратились в ледышки и неприятно холодили уши. Надин прижалась к матери и спрятала руки в ее большой собольей муфте.

– Мама, я все знаю, мне Велл рассказала, но прошу, не нужно расстраиваться, мы обязательно что-нибудь придумаем, – ласково прошептала она. – Вот увидите, мы справимся, и Бобу поможем. И мужья у нас будут самые лучшие без всякого приданого!

Графиня чуть не заплакала. До чего же прекрасны ее храбрые дочери, и как они наивны!

– Ох, милая, жизнь – очень жестокая штука, – шепнула она, – боюсь, что без приданого вам будет трудно рассчитывать на хорошие партии, а тем более после того, что случилось с вашим братом. По крайней мере, не в ближайшее время.

Надин фыркнула:

– Ну, уж нет! Обещаю вам, что сделаю самую блестящую партию в этом сезоне. Самый богатый, знатный и красивый жених достанется мне.

Софья Алексеевна вздохнула:

– Я буду очень рада…

Ей не хотелось раньше времени разочаровывать дочку. Зачем это делать, если жизнь сама все скоро расставит по местам? Она замолчала, уйдя в себя, а Надин, подбодрив мать, тоже затихла.

«Интересно, кто в этом сезоне самый богатый и знатный жених? – задумалась она. – Наверное, какой-нибудь высокомерный болван, а значит, его можно будет поймать на крючок, вот и все дела».

На какие крючки ловятся выгодные женихи, Надин пока представляла смутно, но это казалось ей слишком незначительным обстоятельством, чтобы принимать его во внимание. Она принялась строить наполеоновские планы и была даже разочарована, когда они прибыли к подъезду дома Румянцевых на Мойке. Софья Алексеевна откинула медвежью полость и поднялась на крыльцо особняка, Надин поспешила за ней. Дверь тотчас же открылась, и, войдя в вестибюль, они узрели возмущенную Марию Григорьевну. Та, сгибаясь под тяжестью длиннополой ротонды с тремя пелеринами, раздражено ходила из угла в угол, покачивая в такт шагам огромным беретом с аметистовой пряжкой.

– Где вы провалились, голубушки? – сердито спросила она вошедших вместо приветствия. – Я договорилась о визите к Наталье Кирилловне, а вас все нет. Экипаж во дворе, садитесь скорее, а то совсем опоздаем, и она ляжет отдыхать.

– Извините, тетя, просто случилось непредвиденное событие, – отозвалась Софья Алексеевна.

– Все в экипаже расскажешь, поехали, – заторопилась Румянцева и пошла впереди племянницы и внучки к выходу во двор.

Там ожидал запряженный тройкой большой экипаж. Привезенный когда-то из Франции он прослужил, наверное, уже лет тридцать, но по-прежнему выглядел блестящим и ухоженным. На колеса поставили полозья, а кучер и лакей по-зимнему приоделись в толстые шинели. Женщины уселись, и карета повезла их к законодательнице столичных мнений Наталье Кирилловне Загряжской. По дороге графиня успела сообщить тетке о полученном документе и о том, что они с Верой придумали.

Мария Григорьевна сразу же предложила:

– Переезжайте ко мне. Ты и так – моя наследница, а девчонкам я каждой приготовила подарок к свадьбе: Велл – поместье в Полесье, а двум другим дам денег.

– Спасибо, тетя. Но как же мы повиснем камнем на вашей шее?.. Хотя вы даете мне надежду, что мы сможем выдать девочек замуж…

– Что вы говорите, мама? – вмешалась оскорбленная Надин. – Мужчины должны сами добиваться нашей руки, без всяких денег. Я выйду замуж без приданого, обещаю, бабушка может потратить свои деньги на что-нибудь другое.

Раздражение Марии Григорьевны наконец-то выплеснулось наружу:

– Не нужно учить меня жить, – отрезала она, – ты подрасти сначала, а потом станешь нам с матерью советы давать! …Кстати, мы уже подъезжаем. Не болтайте лишнего в присутствии слуг…

Графиня Румянцева дружила с Загряжской ровно с тех пор, как обе они стали фрейлинами у императрицы Екатерины Великой. Эту дружбу не поколебали ни смена царствований и веяний при дворе, ни ревность, что иногда возникала между лучшими подругами, ни взбалмошный характер Натальи Кирилловны. Может быть, так вышло потому, что Румянцева все подруге прощала, оправдывая ее выходки физическим увечьем, ведь Загряжская была от рождения горбата. Кто поймет?.. Тем не менее, красавица Мария Григорьевна так и осталась в девицах, а некрасивая Наталья Кирилловна вышла замуж, и теперь доживала свой век в семье дочери – графини Кочубей. В доме зятя она занимала отдельные апартаменты, и все в столице знали, что именно в ее гостиной играют по-крупному.

Софья Алексеевна, бывавшая в этом доме еще во времена своей юности, отлично знала дорогу, поэтому отпустила лакея и осторожно повела тетку по лестнице на второй этаж к кабинету Загряжской. Постучав, они вошли в маленькую комнату, плотно заставленную массивной мебелью красного дерева, где в это время дня принимала личных гостей Наталья Кирилловна. Сейчас та сидела в кресле у окна, раскладывая пасьянс на старинном инкрустированном столике.

– Мари, Софи! – с восторгом вскричала она, поднимаясь навстречу вошедшим, и Софья Алексеевна с грустью заметила, что старушка совсем исхудала и окончательно согнулась. – Наконец-то вы ко мне приехали. А это кто? Верочка?

– Тетя Натали, позвольте представить вам мою дочь Надежду, – поправила ее графиня, привычно называя Загряжскую так, как и тридцать лет назад.

– Надин, Бог мой! Как ты выросла, девочка, стала настоящей красавицей!

Девушка сделала изящный реверанс и улыбнулась старушке.

– Моя Мари хотела посмотреть на твоих дочек, Сонюшка, думала, что ты всех трех привезешь, – сообщила Загряжская.

Она позвонила в серебряный колокольчик, и приказала мгновенно появившейся горничной, чтобы та отвела барышню к хозяйке дома. Выждав, пока за девушкой закроется дверь, Загряжская повернулась к Софье Алексеевне и предложила:

– Софи, расскажи мне все. Ничего не пропускай, сейчас любая мелочь может оказаться важной.

Графиня кивнула, соглашаясь, собралась с мыслями и начала свой рассказ с того ужасного дня, когда сын вернулся из Английского клуба, и закончила сегодняшними событиями.

– Вот так обстоят дела, – грустно признала она, – у нас остался только московский дом, да деньги, отданные неизвестно кому, а мой сын, скорее всего, сидит в крепости. Я ничего о нем не знаю и даже не понимаю, к кому обратиться. Моя надежда только на вас, да на Александра Чернышева, он при покойном императоре был в большой чести.

Услышав последнюю фразу, Загряжская чуть не подпрыгнула от возмущения:

– Ну, ты даешь, мать моя! Ты с кем меня равняешь? Да этот Чернышев – настоящий подлец! Я вчера ему от дома отказала – написала письмо, что больше его не принимаю, посмотрим, где он теперь играть будет. Ни у кого больше таких ставок нет, как у меня.

– Но почему, Натали? – поразилась Румянцева, – ты что, поймала его на шулерстве?

– Бери выше! Вы знаете, что моя дочка – статс-дама, да к тому же в большом фаворе у императрицы-матери? Так вот, Мари вчера вернулась из Павловска вне себя от изумления. Государыня сама рассказала ей, что Чернышев подал императору бумагу, где попросил пожаловать ему майорат и графский титул Захара Чернышева, арестованного за участие в восстании. Императрица дала понять, что она посоветовала сыну не принимать такого решения второпях, ну, а я раздумывать не стала и сразу сообщила этому наглецу, что ноги его у меня больше не будет!

– А что, графа Захара уже осудили? – обомлела Софья Алексеевна, сразу подумав и о своем сыне. – Разве такое возможно без решения суда?

Загряжская проворчала:

– Никого еще не осудили, иначе я бы знала, такой слух мимо меня не прошел бы. Создана комиссия, где первую скрипку играет как раз этот самый мерзавец Чернышев. Еще там заседает Бенкендорф, брат жены посланника в Лондоне Долли Ливен, но я его почти не знаю. Туда же включили Мишеля Сперанского. Ходит слух, что заговорщики хотели привлечь его на свою сторону, назначить в правительство, когда победят. Вот новый император и проверяет его лояльность, заставляя судить тех, кто его так высоко ценил.

– Да ведь это же – настоящее иезуитство! – всплеснула руками Мария Григорьевна. – Как так можно? Какая жестокость!

– Это – жизнь, со всеми своими неприглядными сторонами, в том числе со злопамятностью и подлостью, – возразила ей старая подруга.

– И что? Вы думаете, что он сможет осудить таких, как мой сын, тех, кого даже не было в столице во время восстания? – испугалась Софья Алексеевна.

– Я не знаю, дорогая, – вздохнула Загряжская, – но помочь тебе встретиться со Сперанским не могу – он нигде не бывает. А вот с командиром своего сына ты сегодня сможешь поговорить. Я знаю, что он должен был приехать к Кочубею, и попросила зятя привести его ко мне. Пусть командир тоже замолвит словечко за своего офицера.

Радость окрасила румянцем бледные щеки графини.

– Ах, тетя Натали, а я не догадалась попросить о помощи командира кавалергардов, – призналась она. – Какая прекрасная идея!

– Погоди радоваться, будешь меня хвалить, когда что-нибудь получится.

Громкий стук в дверь прервал их разговор. Загряжская пригласила гостей войти, и в дверях сначала появился сам Виктор Павлович Кочубей – высокий, все еще стройный, с красивой седой головой, а за ним вошел очень рослый человек в белом мундире кавалергарда.

– Маман, выполняю вашу просьбу и представляю вам князя Платона Сергеевича Горчакова, командира лейб-гвардии Кавалергардского полка, – объявил Кочубей. Потом он заметил, что теща в комнате не одна и, узнав присутствующих дам, воскликнул: – Софи, Мария Григорьевна, рад вас снова видеть в нашем доме! Позвольте мне познакомить и вас с Платоном Сергеевичем.

Он назвал гостю имена обеих дам и вопросительно глянул на Загряжскую, ожидая подсказки, что делать дальше. Старушка поднялась с кресла и, уцепившись за руку зятя, попросила:

– Отведи меня, голубчик, в гостиную, там, наверное, уже новые колоды разложили. Мою подругу тоже не забудь, предложи ей другую руку, а то как бы мы с ней не попадали – года наши уж больно сильно нас к земле тянут.

Она бросила острый взгляд на Румянцеву, и та с готовностью встала. Хозяин дома почтительно вывел старушек из комнаты, а оставшийся наедине с Софьей Алексеевной гость предложил:

– Позвольте мне, сударыня, проводить и вас. Я, правда, не знаю, куда идти, но надеюсь, что это недалеко.

– Прошу, уделите мне пару минут, я не задержу вас надолго, а потом покажу, где находится гостиная.

– Пожалуйста…

Графиня собралась с духом и объяснила:

– Вы, наверное, не поняли, что я – мать Владимира Чернышева. Мой сын служит под вашим началом. Я приехала в столицу, чтобы помочь ему. Когда произошли эти печальные события, Владимир был в Москве, он не участвовал в восстании. Помогите мне донести эти простые истины до тех, кто занимается делом арестованных, тогда мой сын выйдет на свободу и вернется домой.

Горчаков молчал. По мере того, как говорила Софья Алексеевна, он все сильнее мрачнел, и графине, наконец, показалось, что лицо ее визави превратилось маску скорби. Но его ответ не заставил себя ждать:

– К сожалению, сударыня, я совсем не тот человек, слова которого в данном случае могут оказаться полезными. Вместо помощи я принесу лишь осложнения. Единственное, могу подсказать, что всем в комиссии заправляет ваш дальний родственник Чернышев. По крайней мере, свидание с арестованными нужно просить у него. Надеюсь, что вам он не откажет. Сейчас же позвольте мне откланяться, передайте мои извинения мадам Загряжской, а с Виктором Павловичем я свои дела уже закончил.

Горчаков поклонился остолбеневшей Софье Алексеевне и вышел.

«Вот и началось гонение света на нашу семью, – поняла графиня, – теперь так будут поступать абсолютно все. Никто не станет мне помогать».

Она добрела до гостиной, где в двух словах сообщила тетке и Загряжской, что ничего не получилось, и командир кавалергардов отказался хлопотать за своего подчиненного.

– Надо же, Горчаков производит впечатление приличного человека, хотя сам – обычный трус, – с горечью заметила Румянцева.

– Я не могу осуждать его, тетя, боюсь, что в свете найдется мало желающих помочь бедным офицерам, виновным лишь в том, что были по-юношески наивны.

У Софьи Алексеевны не осталось сил что-либо обсуждать. В гостиную привели Надин, и расстроенные женщины тут же уехали. В молчании добрались они до особняка Румянцевых. Мария Григорьевна не стала настаивать и отпустила племянницу с внучкой домой. Но воспоминания о сегодняшнем разговоре все время мучили ее, почему-то старушке казалось, что князь Платон действует по указке Чернышева. Вроде бы Горчаков выглядел достойно. Чем же зацепил его генерал-лейтенант, если князь Платон забыл о порядочности и чести? Да если рассказать о его поступке в свете, Горчакова перестанут принимать! Или теперь не перестанут? Вдруг сочтут его поведение разумным? Старая графиня огорченно вздохнула, и Бунич, как обычно развлекавший ее за ужином забавными рассказами, замолчал и шутливо поднял вверх обе руки:

– Сдаюсь, драгоценнейшая Мария Григорьевна. Сегодня мое остроумие не находит отклика в вашей душе. Не стану надоедать, ведь я вижу, что вы сильно озабочены. Может, я смогу хоть чем-нибудь помочь?

– А ведь действительно сможешь, дружок! Напомни мне, наша с тобой соседка Катя Обольянинова не за князя ли Горчакова замуж вышла?

– Да, за него. С чего это вы про нее вспомнили?

– Да, похоже, я с сынком ее нынче беседовала, – поморщилась Румянцева, – редкостным поганцем оказался этот князь Платон.

– Ну, а чему вы удивляетесь? Какая семья – таков и сын. Если в этом семействе не было ни чести, ни достоинства, какими могли вырасти дети? Припомните, чем кончилось замужество нашей соседки!

– А ведь действительно, – откликнулась Румянцева, вспомнив уже подзабытую историю, всколыхнувшую когда-то всю столицу. – И как же я об этом запамятовала? Если бы знала, не стала бы вовсе с Горчаковым разговаривать. Спасибо, что раскрыл мне глаза. Надо же, действительно, яблоко от яблони… Впрочем, может я и ошибаюсь. Чужая душа – потемки…


Человек глядел из темноты. Так было даже лучше, ведь девушка двигалась в круге света – как на сцене. Он различал мельчайшие складочки на ее платье, тонкую оборку кружевного воротника, каждую прядку, закрученную в тугие локоны, и, конечно же, он видел ее лицо. Как можно осязать, не прикасаясь? А он мог! Он видел белоснежную, как молоко, кожу, и кончики его пальцев начинали дрожать лишь от предвкушения прикосновения. Он знал, что под пальцами заструится бархатистое тепло, а черные локоны окажутся, наоборот, холодными и шелковистыми. А какой изумительный рот дала ей природа! Нижняя губа – как будто слегка припухшая – очерчена идеальной дугой, а верхняя изогнута четко прорисованным луком. Упоительное наслаждение – «рахат-лукум».

Девушка ходила рядом, она не видела его и не боялась темноты. Похоже, что она вообще ничего еще в жизни не боялась, но это – беспечность молодости. Никто еще не показал ей, что значит власть мужчины, не дал знать, где ее место. Кровь в жилах человека уже кипела и звала сделать шаг из темноты и поразить свою жертву. В этом была великая справедливость, ведь на свете всегда есть лишь двое – охотник и жертва. Если ты не стал охотником, то непременно сделаешься жертвой. Этому его не нужно было учить. Зачем, если он и так родился великим?! Ну, а жертва его должна соответствовать силам охотника. Она такой и оказалась – великолепной.

Человек сделал шаг и ступил за грань темноты. Девушка заметила мелькнувшую тень и кинулась прочь. За ней! Куда она бежит? К дверям? Неужто они не закрыты? Ну ничего, он бегает быстрее. Дверь распахивается, и его жертва вылетает из дома. В два шага добегает он до двери и вновь толкает ее. Зимняя ночь кидает ему в лицо пригоршню снега. Хорошо, что идет снег, беглянка сразу сбавит темп. Но где она? Лакированный бок экипажа закрывает обзор. Сейчас он обогнет карету и увидит свою жертву, но и этого не нужно: экипаж трогается с места и отъезжает. Однако улица пуста, и девушки больше нет! Он кидается вслед экипажу, но серая тройка летит вперед, унося беглянку. Скорее, ее еще можно догнать! Человек несется так, что разрывается сердце, уже нечем дышать. В бессилии падает он в киснущий на мостовой снег … и просыпается.

«Экипаж! Дело в нем», – стучит в его мозгу. С этим нужно что-то делать, и раз так, то он сделает!


Глава 2 | Сизые зрачки зла | Глава 4