home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 5

С чего это Горчаков решил с ними объясняться? Зачем он вообще приезжал?.. Расстроенная Вера так и не смогла успокоиться, но зато очень старалась сохранить внешнюю невозмутимость. К счастью, это у нее получилось. По крайней мере, бабушка ничего не заметила.

Вера убедилась, что бабушка удобно устроена в кресле у камина, и заняла свое место рядом. Мария Григорьевна под предлогом своего нездоровья вызвала внучку к себе. Но сейчас, вглядываясь в волевые черты меж кружевных оборок пышного чепца, девушка вовсе не замечала признаков недомогания, по всему выходило, что старая графиня просто хотела поговорить с ней.

«Она давно бы уже перешла к делу, если бы не этот незваный визитер», – поняла Вера.

Воспоминание о сцене в вестибюле вновь раздули уголья ее гнева. Нельзя сказать, что бы она чувствовала ненависть к непорядочному командиру брата, нет, скорее это стало для нее сильнейшим разочарованием. Ведь князь Горчаков не походил на обычных светских бонвиванов, тот казался совсем другим. Высокий, широкоплечий, с шапкой темно-русых кудрей он мог считаться эталоном офицера, а его четкое лицо с упрямым квадратным подбородком было не просто красиво, но и очень притягательно. Однако это олицетворение настоящего мужчины оказалось тривиальным трусом. Он побоялся замараться, помогая «бунтовщику». А то, что этот бедняга служил под его командованием, для героя-кавалергарда ничего не значило.

Вера сердилась на себя за то, что, увидев у подножья лестницы красавца в белом мундире, восхитилась им. Пока бабушка не задала свой вопрос, и Вера не осознала, что перед ней человек, так унизивший ее мать, она даже успела залюбоваться великолепным волевым лицом. Такого с ней еще не бывало! Для нее существовал лишь Джон, а остальных мужчин Вера, в общем-то, особо и не замечала, а тут повела себя не просто глупо, но и даже непорядочно.

«Вот дура, ей-богу, только что рот не открыла, – окончательно расстроилась она, – попасть под чары такого ничтожества – это уж нужно совсем себя не уважать. Никогда больше такого со мной не случится!».

Ее душевное самобичевание прервала графиня, та спросила:

– Ты догадываешься, зачем я тебя позвала?

– По крайней мере, я поняла, что вы не больны, – отшутилась Вера.

– Да, естественно, это был просто предлог. Я хочу обсудить положение семьи. Сонюшку не стоит тревожить, она – мать, ее мысли и сердце с тем ребенком, кому сейчас плохо. Надин – девушка с характером, но она слишком молода, да и темперамент такой, что бьет через край, а нам теперь нужны трезвость и спокойствие. Поэтому я и говорю сейчас с тобой.

– Я слушаю… – отозвалась польщенная Вера.

– Сегодня я окончательно поняла, что никто помогать нам не станет – все боятся за свою шкуру, но так уж устроены люди, ничего не поделаешь. Поэтому нам нужно обсудить, как мы в таких обстоятельствах станем выживать. Ты нашла в записях брата указания на то, кому он отдал деньги?

– Абсолютно ничего: бумаг просто нет.

– Значит, и вашего приданого тоже, – констатировала Мария Григорьевна, – плохо…

– Да уж! Мы смогли бы жить на эти деньги. У нас остался только московский дом, наверное, придется его продавать.

– Надеюсь, что до этого не дойдет, – твердо заявила старушка. – У меня есть два поместья во Владимирской губернии. Они приносят небольшой доход, но позволяют содержать этот дом, а также немного откладывать. Из этих денег я дам по пятнадцати тысяч приданого твоим сестрам. Это – достойная сумма, не слишком значительная, но приличная, а нам с твоей матерью еще останется кое-что на жизнь. Ну, а тебе я хочу отписать мое имение в Полесье.

– Что вы говорите, бабушка! – ахнула Вера. – Я не могу принять такой щедрый подарок, мы не в праве вас обирать из-за собственных невзгод.

Графиня сердито затрясла головой:

– Подожди отказываться. Это ты окажешь мне услугу: в двенадцатом году Наполеон дважды прошел через Солиту, там все сожгли. У меня был очень толковый управляющий Сорин, честный и знающий человек. Я разрешила ему не присылать мне денег, а все, что начнет зарабатывать поместье, вкладывать в восстановление. Прошло уже тринадцать лет, я знаю, что деревни давно отстроены – еще три года назад Сорин писал, будто приступил к восстановлению главного дома. А теперь мой управляющий болен, и за него вынуждена работать дочь.

– Я могу съездить туда и посмотреть, что к чему, – предложила Вера.

– Я и хочу, чтобы ты туда отправилась, но не для меня, а как хозяйка имения, – возразила графиня. – Я хорошо знаю твои таланты, представляю, как ты помогала матери в делах, и даже подозреваю, что большая их часть в последние годы лежала на тебе. Поезжай, Велл, бери имение в свои руки и добывай средства для семьи. До войны Солита приносила очень большой доход, я думаю, что ты сможешь все вернуть.

Вера не знала что и сказать. Разве может она злоупотребить душевным порывом бабушки и присвоить имение? Но ведь с другой стороны – это шанс! Мама, сестры, Боб, наконец… Она бы день и ночь работала для них… Весы в ее душе качнулись, решая, что же важнее порядочность или любовь… Еще мгновение, и Вера сделала выбор. Она поцеловала морщинистую руку бабушки и призналась::

– Наверное, вы правы. Спасибо за подарок, я восхищена вашей щедростью.

– Ты – храбрая девочка, дорогая, только тебе по силам такая ноша. Я рада, что мы с тобой договорились, – признала старая графиня. Она поднялась с кресла и предложила: – Уже поздно, помоги мне дойти до постели, да и сама ложись в голубой комнате, день выдался тяжелым.

Вера проводила старушку до спальни, помогла той лечь, а сама прошла в следующую по коридору комнату, носящую название голубой. Раздевшись, она легла и закрыла глаза, но недавний разговор слишком взволновал ее. Она пыталась представить огромное поместье, лежащее среди болот и лесов Полесья. Восстановлены ли поля, и что на них сажать? Климат там мягкий, должны хорошо расти травы, может, следует держать большое стадо, продавая молоко и мясо? Или лучше поставить на что-то другое? Пшеница хорошо растет южнее, а здесь, наверное, следует сажать рожь и овес.

«Зачем гадать? – мысленно попеняла она себе, – нужно поехать туда и во всем разобраться на месте».

А как же Джон?.. Неужели придется выбирать между ним и семейным долгом? А если и так, если придется принести свою любовь в жертву благополучию семьи?.. Сердце ужалила боль, и лицо Джона всплыло из-под черноты закрытых век. Как щемит сердце… Как же тяжело, когда тебя не любят!

Выбирать было не из чего, оставалось только принять жребий, брошенный судьбой. Вера всплакнула, и, как ни странно, ей стало легче, а потом незаметно пришел сон.


Утром следующего дня, когда старая графиня под руку с Верой только что спустилась к завтраку, в дом на Мойке приехала Софья Алексеевна с младшими дочерьми.

– Доброе утро, мои дорогие, – поздоровалась она, входя в столовую. – Я не дала девочкам позавтракать, слишком спешила, но надеюсь, что вы их покормите, а я поеду к Чернышеву.

Вера вгляделась в лицо матери, и ей показалось, что со вчерашнего дня графиня еще похудела, бледное лицо ее сделалось совсем прозрачным, а потухшие глаза с распухшими веками выдавали снедавшее отчаяние. Но Софья Алексеевна старательно улыбнулась и быстро вышла из комнаты. Ее дочери грустно переглянулись. Мать рвала им сердце, но что они могли сделать? Все были бессильны…

Графиня села в карету и приказала кучеру ехать на Малую Морскую в дом Чернышева. На самом деле она боялась, что дальний родственник откажется ей помогать. Она всю ночь взвешивала то, что узнала от командира кавалергардов, и то, что сказала Загряжская, и постепенно дело с арестом имущества ее семьи стало для Софьи Алексеевны проясняться. За полученным ею предписанием и прошением на имя государя о передаче титула и майората графа Захара стоял один человек – тот, к кому она сейчас направлялась.

«Он уже наложил лапу на наше состояние, потом предложит мне свое опекунство над моими дочерьми, а там захочет большего. Сам примется вершить судьбы девочек, выберет им женихов по своей воле, а к тому времени, когда решится участь моего сына, он свяжет нас по рукам и ногам» – горестно размышляла она.

Графиня почти убедила себя в правильности этих выводов, но все-таки сомнения у нее оставались, и ей очень хотелось обмануться в своих подозрениях. К тому же избежать встречи уже не представлялось возможным – свидание с сыном она могла получить только через Чернышева.

«Пора узнать правду», – решила она.

Пока экипаж катил по заснеженным улицам столицы, Софья Алексеевна почти физически ощущала, как утекает ее мужество, и когда лакей открыл ей дверь нового трехэтажного дома, облицованного гранитом двух оттенков – красноватого и серого, ее обуял ужас.

«Да я мать или нет?! Мой ребенок в тюрьме, а я чего-то боюсь… Стыдно!» – мысленно упрекнула она себя.

Графиня подобрала юбки и вошла в высокий вестибюль украшенный таким же гранитом, что и наружная облицовка: пол был красноватым, а колонны – серыми. Отметив про себя изысканную и явно дорогую отделку нового дома, Софья Алексеевна отдала лакею шубу и, представившись, заявила, что хотела бы видеть Александра Ивановича.

– Сейчас доложу, – пообещал лакей.

Графиня специально приехала так рано, чтобы заведомо застать Чернышева дома, теперь тот не смог бы уехать, не приняв ее или не отказав. Ждать ей пришлось долго, но вот на лестнице раздались шаги, и она увидела Александра Ивановича. Они не встречались лет двадцать, последний раз «кузен» приезжал в московский дом Чернышевых накануне своего отъезда в Париж. Тогда он находился в расцвете своей яркой красоты, а теперь как будто облинял. Хотя его фигура еще сохранила стройность, лицо уже начало оплывать, буйные черные кудри подернула седина, и лишь усы казались по-прежнему щегольскими, да темные глаза смотрели так же остро, как и прежде.

– Рад вас видеть, кузина, – заулыбался Чернышев, – Добро пожаловать. Мой дом так же всегда открыт для вас, как вы и мой незабвенный друг и тезка когда-то открыли свой дом для меня.

Он сжал руку Софьи Алексеевны сильными холеными пальцами и усадил ее на диван, а сам сел в соседнее кресло. Александр Иванович по-прежнему улыбался, но глаза его оставались холодными. Графиня уже не сомневалась, что на самом деле хозяин дома ей не слишком-то рад. Но терять было нечего, и она, кашлянув, чтобы голос звучал потверже, приступила к делу:

– Благодарю вас, Александр Иванович, за добрую память о моем муже, и позвольте мне обратиться к вам с просьбой. Вы знаете, что мой сын Владимир арестован по делу о восстании на Сенатской площади. Я этого не понимаю: он в восстании не участвовал – был со мной в Москве. Тем не менее, когда Боб захотел вернуться в полк и выехал в столицу, сразу по приезде его арестовали. Я ничего не знаю о том, где сейчас находится мой сын. Вы – член комиссии, ведущей расследование по этому делу, пожалуйста, объясните мне, как такое могло случиться.

Сразу же посуровев лицом, Чернышев строго заметил:

– Не все так просто, как кажется на первый взгляд, дорогая кузина. Среди арестованных нет ни одного человека, не принадлежавшего к тайному обществу, а его организовали с целью свержения божьей милостью данной власти. Заговорщики планировали цареубийство, а это – ужасное преступление!

– Мой сын не мог помышлять о таких вещах. Это для него исключено, даю вам слово! – сжав руки так, что побелели костяшки пальцев, поклялась Софья Алексеевна.

– Дорогая моя, вы – мать. Беспокоясь о вас, сын мог и не сообщить о своем вступлении в это преступное сообщество. Его могли втянуть обманом, он мог опасаться за благополучие сестер, поэтому вы ничего и не знали. Как говорят, самые близкие люди все узнают последними.

– Возможно, в том, что касается меня, вы и правы. Но мой Владимир – благородный человек, он – гвардейский офицер, и я уверена, что, разобравшись, комиссия оправдает его. Однако сейчас я прошу только об одном: помогите мне увидеть сына.

Чернышев вновь улыбнулся.

– Я не всесилен, но постараюсь вам помочь. Надеюсь, моего влияния хватит, чтобы выхлопотать для вас свидание. Я напишу, если это станет возможным. Куда мне прислать письмо?

Софье Алексеевне померещилось, что в его темных глазах мелькнула усмешка. «Кузен» показался ей большим жирным котом, играющим с придушенной птичкой, которой была она сама. Похоже, что все ее подозрения оправдались. С деланным равнодушием, чтобы собеседник не смог прочесть ее мысли по лицу, графиня объяснила:

– На имущество моего сына наложен арест, мы с дочерьми переезжаем к моей тетке графине Румянцевой, у нее есть собственный дом на углу набережной Мойки и Зимней канавки.

– Арест имущества? Я не знал!.. Наверное, Собственная канцелярия Его императорского величества подготовила предписания, минуя нашу комиссию, – удивленно покачал головой Чернышев. – Как жаль, кузина. Возможно, у вашей тети вам с дочерьми будет не очень удобно? Вы можете переехать в мой дом. Мы с женой пока одни, а дом большой и удобный. Я думаю, вам с девочками здесь будет хорошо.

– Благодарю за заботу, но мне не хотелось бы стеснять вас, да к тому же у тетушки огромный особняк, где она живет одна. Я – ее единственная наследница, поэтому мы с дочерьми будем у себя дома.

– Ну, не буду неволить, – развел руками Чернышев, – но помните, что вы и ваши девочки мне не чужие, эти двери для вас открыты в любой час дня и ночи, а я целиком нахожусь в вашем распоряжении.

Софья Алексеевна поняла намек и стала попрощаться. В сумраке экипажа она наконец-то вздохнула свободнее и отдалась своим мыслям. Подтвердились ли ее подозрения? Теперь она не могла уже ответить на этот вопрос однозначно. Александр Иванович, приглашая их свой дом, продемонстрировал несвойственное ему радушие. Но если бы она согласилась, он представлялся бы покровителем ее дочерей, а там и до опекунства недалеко. Имущество Чернышевых из-под ареста никуда не убежит, а подготовить мнение света не помешает, и кто это сделает лучше, чем сами барышни, встречающие гостей своего дальнего родственника в гостиной его дома…

«Похоже, все-таки, что именно дорогому «кузену» мы обязаны арестом имущества, – перебрав еще раз свои наблюдения и взвесив их, решила графиня. – Нужно посоветоваться с тетей и Велл. Не наломать бы дров».


Дочери и тетка ждали Софью Алексеевну в гостиной. Эта комната, с блеском обставленная еще во времена царствия молодой императрицы Екатерины, сейчас уже потеряла свое прежнее великолепие и напоминала увядшую красавицу, румянящую щеки поверх глубоких морщин. Парчовые занавески поистрепались, обивка мебели потерлась, а позолота на спинках диванов и кресел во многих местах облезла. Но Мария Григорьевна не замечала или не хотела замечать, что все в доме требует ремонта и обновления, ну, а теперь, при нынешнем положении дел, вряд ли такие траты пришлись бы ей по карману.

Увидев входящую графиню, ее дочери вскочили со стульев, а тетка бросила на нее вопросительный взгляд.

– Ну что, мама? – воскликнула Надин, – он согласен помочь?

– Он пообещал устроить мне свидание с Бобом. Еще он пригласил нас жить в свой дом.

– С какой стати? – удивилась Вера, – мы живем у бабушки. Мы не нуждаемся ни в чьей милостыне.

– Я сказала ему об этом, только не так до грубости прямолинейно, как ты. Сейчас мы не в том положении, чтобы настраивать против себя людей, тем более тех, кто может повлиять на судьбу твоего брата.

Вера заметно смутилась.

– Вы правы, мама, – повинилась она, – нужно выбирать выражения, но я не сдержалась, ведь пока вас не было, мы все обсудили и пришли к выводу, что именно этот замечательный родственник наложил арест на наше состояние, а теперь выжидает момент, когда его можно будет присвоить.

– Я тоже так думаю, но мне интересно, почему вы пришли к этому мнению?

– Я сообщила им то, что вчера услышала в гостиной Мари Кочубей, – вмешалась Надин. – Она рассказала мне и своей дочке, что сопровождала императрицу-мать в Зимний дворец к ее невестке и слышала, как Александра Федоровна плакала, пересказывая свекрови свой разговор с мужем. Молодая императрица попросила у государя милосердия к арестованным, а тот закричал на жену, упрекая, что она, как видно, забыла, чьих детей хотели убить, раз просит за злоумышленников. Император впервые в жизни накричал на жену, а ведь у Александры Федоровны после восстания случился нервный тик. Теперь, когда она волнуется, у нее трясется голова. Графиня Кочубей сама это видела…

– Бедняжка, – посочувствовала Софья Алексеевна и уточнила: – Но я не пойму, причем тут Чернышев.

– Вы не дослушали, мама! Графиня Кочубей сказала, что при дворе все уже сходятся во мнении, будто молодой государь разительно переменился после восстания. Императрица-мать намекнула невестке, что дело вовсе не в пережитом им потрясении. Она считает, что в окружении государя усилились два человека: Чернышев и Бенкендорф, и приписывает жесткое поведение государя именно их влиянию.

– Надин хочет сказать, что только эти двое могли добиться приказа об аресте нашего имущества, – уточнила Вера. – Бенкендорфу нет от этого никакой выгоды, а вот Чернышеву есть. Он же просил у государя титул и майорат графа Захара. То, что он приглашает нас в свой дом, это не просто так. Сначала он будет нашим благодетелем, потом – опекуном, а там и хозяином!..

В разговор вмешалась Мария Григорьевна:

– Девочка необыкновенно умна, я думаю, с такими способностями она поправит наши дела, – простодушно, как о давно решенном деле, заметила она.

– Как поправит? – поразилась Софья Алексеевна. – Тетя, о чем вы?

– Я подарила ей свою Солиту. Пусть Велл съездит туда, посмотрит, как идет восстановление, Бунич на первых порах ей поможет. Солита станет ей приданым, а младшие получат деньги.

Веру такой поворот разговора насторожил: не затем она собиралась ехать в Полесье, чтобы вновь отбиваться от надоедливых кавалеров. Она свой выбор сделала, а значит, пора объясниться с родными. Они должны принять ее решение!.. Была, не была! И Вера ввязалась в бой:

– Мама, я очень благодарна бабушке за подарок, только пусть это будет не приданым, а тем имением, которое станет кормить нашу семью, пока нет доступа к остальному имуществу. Я пока не собираюсь выходить замуж, и хочу работать на благо семьи. Если вы меня отпустите, я смогу уехать сейчас и уже через пару месяцев вернуться к вам с планом действий.

Софья Алексеевна рухнула в кресло. Она так привыкла к поддержке своей старшей дочки, что даже не представляла, как сможет ее отпустить. Но девочка права: если бы имение стало приносить доход – они слезли бы с теткиной шеи, та и так проявила необыкновенную щедрость. И еще – они смогли бы сохранить московский дом, где прошли самые счастливые годы их жизни… Боже, но как же она сама обойдется без дочки?

Осознав вдруг, что все смотрят на нее и ждут решения, графиня еле сдержала слезы. После долгой паузы она все же смогла сказа:

– Спасибо вам, тетя, за великодушие и любовь. Наверное, нам нужно отпустить Велл. Она права – быстро теперь ничего не получится, пока мы станем здесь обивать пороги, она успеет съездить в Солиту и вернуться. Только давайте отложим отъезд до тех пор, пока я не встречусь с Бобом. Чернышев пообещал мне это свидание.

Поняв, что отделалась малой кровью, Вера мгновенно согласилась:

– Конечно, мама, как скажете! Вы все не успеете даже соскучиться, а я уже вернусь. Осмотрю поместье, узнаю, как справляется с делами дочь управляющего, поговорю с соседями – и поеду назад.

– Хорошо, дорогая, ты всегда знала, что и как делать, тебя учить не нужно, – согласилась с ней мать, а потом, вернувшись мыслями к сегодняшнему визиту, призналась: – Относительно Чернышева у нас с вами мнения совпадают, он действительно нацелился на наше состояние. Если Боба объявят государственным преступником, все, чем он владеет, подлежит изъятию в казну. Но брат – ваш опекун и хранил ваши средства, можно было бы предъявить завещание вашего отца и потребовать вашу долю состояния. Это вправе сделать только опекун или муж. Вы все не замужем, поэтому Чернышев и метит в ваши опекуны.

– Значит, нужно срочно выйти замуж! – вмешалась Надин. – Тогда супруг одной из нас станет опекуном других.

Софья Алексеевна с изумлением уставилась на свою среднюю дочь. Глаза у той сверкали, румянец возбуждения окрасил белоснежную кожу, и Надин показалась графине красивой, как никогда.

– Наверное, это стало бы возможным, если бы кто-то из вас вышел замуж за богатого и влиятельного человека. Но мы – в опале, родовитые и влиятельные семьи не захотят такого союза.

– Да и приданое я могу вам дать не слишком большое, – поддержала племянницу Румянцева, – Надин, не строй несбыточных планов. Хуже нет разочарований, чем в сердечных делах.

– С чего вы взяли, что речь идет о сердце? Я говорю о трезвом расчете. Надо выбрать подходящего мужчину и женить его на себе.

– Дорогая, но ведь потом с ним придется жить до самой смерти, – возразила ей мать.

Но упрямого мула по имени Надин было уже не свернуть с дороги.

– Сейчас уже много случаев, когда люди разводятся, – отмахнулась она. – К тому же это – второй вопрос, сначала нужно выйти замуж. Велл начнет пахать и сеять для семьи, а я заполучу мужчину, который сможет отстоять наше приданое, а заодно и состояние. Согласны?

– Ну, если ты сама этого хочешь – я не против, – кивнула графиня, надеясь, что жизнь даст дочке урок, и та поймет все легкомыслие своей затеи, не успев наделать непоправимых ошибок. – Ищи мужа, только потом не жалуйся, что мужчина разбил твое сердце. Я тебя предупредила.


Человеку хотелось выть. Безмерное одиночество изгоя доконало его. Этот город снобов не принимал чужаков. Прекрасная и при этом отвратительно холодная имперская столица уважала лишь успешных, богатых и красивых. Здесь лгало все: колоннады дворцов, шумные проспекты, купола храмов. Считалось, что они построены для всех, ан нет: чужим там места не хватало. Взлети, достигни высот, тогда и приходи, а пока кроме болезненных уколов и широких спин более удачливых конкурентов ничего тебе здесь не положено.

Он должен немедленно найти такое место, где отдохнет его раненое самолюбие.

Он всегда любил природу, она спасет его и сейчас. Летний сад! Хотя какой же он летний, если засыпан снегом? Но все равно, там, среди ледяных аллей, он найдет покой. Вот и кружевное чудо – кованая решетка, а вот и ворота. Они открыты и зовут в заснеженную тишину. Человек ступает на девственно белый снег: ни одна нога еще не топтала этот сияющий зимний пух. Покой приходит в его душу, и он уже готов бесконечно кружить по этим ледяным аллеям.

Вот и развилка. Скульптуры спрятаны до весны в аккуратные ящики, на них тоже лежит снег. Он обходит такой ящик и сворачивает на соседнюю аллею. Тонкая женская фигура в крытой синим бархатом шубке маячит впереди.

«Она!» – кричит его память.

Человек летит вперед, но его топот гулко отдается в тишине аллей. Женщина впереди оглядывается, и восторг охватывает его: черные локоны выпущены из-под собольей шапочки, на высоких скулах раскраснелась от мороза белоснежная кожа. Это она – его жертва, обреченная, но все же ускользающая. Пытаясь спастись, она тоже бежит. Бог послал ему настоящее, горячащее кровь преследование. Ату ее!..

Он бежит все быстрее, расстояние между ними все сокращается, еще немного и он схватит жертву. Человек протягивает руку и хватает соболий воротник, но его пальцы скользят по блестящему меху. Он вновь пытается поймать жертву двумя руками, но не успевает: она пролетает сквозь открытые ворота, и кованные решетчатые створки захлопываются, больно ударяя его по рукам.

Звериный рык вырывается из его груди… и человек просыпается. Этот проклятый город сведет с ума кого угодно. Но он-то знает, что тоже не лыком шит, и обязательно найдет кривую тропинку, ведущую наверх. Не может быть, чтобы он не победил эту ледяную столицу! Он умрет, но станет любимцем этого города!


Глава 4 | Сизые зрачки зла | Глава 6