home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 4

Они плелись по торговой части трущоб, и сказать обоим особо было нечего. Магазины, к этому времени уже закрытые, уступили место частным домам и многоквартирным зданиям. Дома были старыми.

— Это район для цветных, — сказал Туини.

Мэри Энн кивнула. Ее возбуждение схлынуло; она чувствовала себя уставшей.

— Я живу в районе для цветных, — повторил Туини. — Кроме шуток.

Он с любопытством взглянул на нее.

— Вы всегда так суетитесь, мисс Мэри Энн?

— Я перестану суетиться, — сказала она, — когда сочту нужным.

Он громко рассмеялся:

— Я никогда не встречал таких, как вы.

Теперь, когда они покинули «Королек», он держался не так официально; его сдержанность уступила место открытости. От этой прогулки по пустынному вечернему тротуару Туини даже начинал получать удовольствие.

— Вы любите музыку, верно? — спросил он.

Она пожала плечами:

— Конечно.

— Мы с Нитцем не особенно ладим. Он предпочитает играть самый обычный популярный джаз. А я, как вы, возможно, заметили, стараюсь привносить в свои песни более изящные музыкальные формы.

Мэри Энн слушала, но слов почти не разбирала. Глубокий голос Туини придавал ей уверенности; он отчасти рассеивал ее смущение, и этого было достаточно.

Присутствие негров ее всегда успокаивало. В их мире было как будто больше тепла и меньше напряжения, чем у нее дома. Ей всегда было легко разговаривать с чернокожими; они были похожи на нее. Они тоже были аутсайдерами и жили в своем отдельном, обособленном мирке.

— Вас тоже много куда не пускают, — громко сказал она.

— Вы о чем?

— Но вы такой талантливый. Каково это — уметь петь? Вот бы я могла делать что–то подобное.

Она вспомнила о спрятанном в сумочке объявлении, и ее беспокойство усилилось.

— А вы где–нибудь учились? В колледже?

— В консерватории, — отозвался Туини. — Способности к музыке у меня нашли довольно рано.

— А вы тоже состояли в баптистской церкви?

Туини сдержанно рассмеялся:

— Нет, конечно.

— А где вы родились?

— Здесь, в Калифорнии. Я решил остаться тут на постоянное жительство. Калифорния — богатый штат… с неограниченными возможностями, — в подтверждение этой мысли он указал на рукав своего пиджака. — Этот костюм сшили специально для меня. Скроили и подогнали в солидной фирме в Лос–Анджелесе.

Он пробежался пальцами по шелковому галстуку с ручной росписью.

— Одежда — это важно.

— Почему?

— Людям видно, что у тебя есть вкус. Одежда — это первое, на что обращаешь внимание. Вы как женщина должны быть в курсе.

— Да, пожалуй.

Однако ее это мало волновало; для нее одежда была всего лишь обязанностью, накладываемой обществом, — такой же, как гигиена и приличное поведение.

— Приятный вечер, — заметил Туини. Он обогнул ее, чтобы идти по внешней стороне тротуара, — жест джентльменской заботы. — У нас в Калифорнии погода просто превосходная.

— А в других штатах вы бывали?

— Конечно.

— Вот бы я могла отправиться куда–нибудь, — сказала Мэри Энн.

— Когда побываешь в нескольких больших городах, начинаешь понимать одну фундаментальную вещь. Все они похожи один на другой.

Она приняла эти слова, но ее стремление от этого не угасло.

— Я бы хотела уехать куда–нибудь, где получше, — выразиться более внятно она была неспособна, да и сама идея была не яснее. — Но где лучше? Назовите мне какое–нибудь приятное место, где живут приятные люди.

— В Нью–Йорке есть свое очарование.

— А люди там приятные?

— В Нью–Йорке прекрасные музеи и оперные театры — одни из лучших в мире. Люди там культурные.

— Понятно.

Сойдя с тротуара, Туини сказал:

— А вот и мой дом, — при виде старого, обветшавшего здания он заметно скис. — Смотреть особо не на что, но… хорошей музыкой много не заработаешь. Артисту приходится выбирать между коммерческим успехом и своими принципами.

Темная внешняя лестница вела из двора на третий этаж. Мэри Энн могла только осязать свой путь во мраке; впереди шел Туини, слева был собственно дом. Они проскользнули мимо бочки с дождевой водой, полной размокших газет. Далее следовал целый ряд бочонков из–под масла, затем — лестница. Деревянные ступени стонали и прогибались под ее ногами; она вцепилась в перила и не отставала от Туини.

В квартире было сумрачно; Туини провел ее через коридор на кухню. Она с любопытством огляделась — вокруг было скопление мебели и каких–то предметов, но ни различить, ни понять толком, что к чему, она не смогла. И тут включился свет.

— Извините за беспорядок, — пробормотал Туини. Он оставил ее в кухне, а сам стал, по–кошачьи осматриваясь, бродить из комнаты в комнату. Имущество его было вроде как цело: рубашки не своровали, гардины не потревожили, виски не выпили.

На кухне поблескивала лужица; сырой линолеум свидетельствовал о недавней катастрофе. Однако водогрей был починен, последствия ликвидированы.

— Отлично, — сказал Туини, — поработал» на совесть.

Мэри Энн, поняв, что тревога оказалась ложной, присмирела и бродила по квартире, рассматривала книжные полки, выглядывала из окон. Квартира располагалась очень высоко; отсюда было видно весь город. Вдоль горизонта бежали яркие желтые огни.

— А что это за огни? — спросила она Туини.

— Дорога, наверное, — безучастно ответил он.

Мэри Энн вдохнула слегка затхлый аромат квартиры.

— Интересно у вас тут все устроено. Никогда такого не видела. Я пока живу с родителями. Здесь можно почерпнуть массу идей для моего собственного дома… понимаете?

Прикуривая сигарету, Туини произнес:

— Что ж, я оказался прав.

— Похоже, водопроводчик уже приходил.

— Не о чем было беспокоиться.

— Простите, — потерянно произнесла она, — я просто думала о соседях снизу. Я как–то читала… в общем, это была реклама страховой компании, и там говорилось про водогрей, который взорвался.

— Теперь, коль уж пришли, можете и плащ снять.

Она сняла плащ и бросила его на подлокотник кресла.

— Похоже, я напрасно увела вас из «Королька».

Засунув руки в задние карманы джинсов, она вернулась к окну.

— Пива?

— Пожалуй, — она кивнула, — спасибо.

— Пиво восточное, — Туини налил ей стакан, — садитесь.

Она присела, неловко держа стакан. Стакан был холодным и запотевшим; по его стенкам ползли капли.

— Вы даже не знаете, живет ли внизу хоть кто–нибудь, — сказал Туини. Он высказал мысль и намерен был развить ее. — С чего вы взяли, что внизу кто–то есть?

Уставившись в пол, Мэри Энн пробормотала:

— Не знаю, я просто так подумала.

Туини уселся на край захламленного стола; теперь он начальственно возвышался над ней. По сравнению с ним девушка казалась совсем хрупкой и очень молоденькой. В своих джинсах и хлопковой футболке она вполне сошла бы за подростка.

— Сколько вам лет? — спросил Туини.

Ее губы едва шевельнулись:

— Двадцать.

— Да вы еще совсем девочка.

Так оно и было. Она и ощущала себя маленькой девочкой. Она кожей чувствовала его насмешливый взгляд. Было ясно, что ее ждет суровое испытание — ей собирались прочесть нотацию. Наставить на путь истинный.

— Вам нужно расти, — сказал Туини, — вам предстоит многому научиться.

Мэри Энн всколыхнулась.

— Святые небеса, а я что, не знаю? Я и хочу многому научиться.

— Вы здесь живете?

— Естественно, — с горечью отозвалась она.

— Учитесь?

— Нет. Работаю на дурацкой фабрике разваливающейся хромированной мебели.

— Кем?

— Стенографисткой.

— Вам нравится эта работа?

— Нет.

Туини разглядывал ее.

— У вас есть какой–нибудь талант?

— Что вы имеете в виду?

— Вам нужно какое–нибудь творческое занятие.

— Я просто хочу уехать куда–нибудь, где вокруг были бы люди, от которых не ждешь подвоха.

Туини встал и включил радио. Гостиная наполнилась голосом Сары Вон[99].

— Видно, досталось вам по жизни, — сказал он, возвращаясь в свою выгодную позицию.

— Не знаю. Со мной не было ничего такого уж ужасного. — Она пригубила пиво. — А почему восточное пиво дороже, чем западное?

— Потому что у него более тонкий вкус.

— А я думала, может, из–за стоимости доставки.

— Думали? — На его лицо снова вернулась высокомерная улыбочка.

— Видите ли, у меня не было возможности выяснить. Откуда вы обычно узнаете такие вещи?

— Жизненный опыт в различных областях. Постепенно, с годами приобретаешь изысканный вкус. А для кого–то что восточное пиво, что западное — никакой разницы.

Мэри Энн пиво вообще не нравилось. Она нехотя потягивала из своего стакана, смутно сожалея, что она так молода, так мало видела и еще меньше сделала. Было очевидно, насколько она обыкновенная по сравнению с Карлтоном Туини.

— А каково это — быть певцом?

— В искусстве, — объяснял Туини, — духовное удовлетворение важнее материального успеха. Американское общество интересуют только деньги. Кругом поверхностность.

— Спойте мне что–нибудь, — вдруг сказала Мэри Энн и, смутившись, добавила: — Ну, то есть мне хотелось бы, чтоб вы спели.

— Что, например? — Он поднял бровь.

— «Мальчика на побегушках»[100]. — Она улыбнулась. — Мне нравится эта песня… вы пели ее однажды в «Корольке».

— Значит, это ваша любимая?

— Мы однажды, сто лет назад, пели ее в школе на концерте средних классов.

Мысли ее закружились вокруг школьных лет, когда она в матроске и шотландской клетчатой юбочке строилась в покорную шеренгу, шагавшую от одного класса к другому. Цветные мелки, внеклассная работа, учебные тревоги во время войны…

— Тогда, во время войны, было лучше, — решила она. — Почему сейчас не так?

— Какой войны?

— С наци и япошками. Вы там были?

— Я служил на Тихом океане.

— Кем? — сразу заинтересовалась она.

— Санитаром в госпитале.

— И как, это интересно — работать в госпитале? А как вы туда попали?

— Записался добровольцем.

Свое участие в войне он оценивал не слишком высоко. Он кем начал, тем и кончил: денежное довольствие в двадцать один доллар в месяц.

— А что нужно, чтобы стать медбратом?

— Пойти на курсы, как везде.

Лицо Мэри Энн запылало.

— Это, наверно, так чудесно — посвятить свою жизнь по–настоящему важному делу. Такому, как уход за больными.

— Купать больных стариков. Веселого мало, — произнес Туини с миной отвращения на лице.

Интерес Мэри Энн угас.

— Да уж, — согласилась она, разделяя его неприязнь, — это бы мне вряд ли понравилось. Но ведь это не все время так? В основном–то занимаешься тем, что лечишь людей.

— А что такого хорошего было в войну? — поинтересовался Туини. — Вы же, девушка, и войны–то никогда не видели. Вы не видели, как убивают. А я видел. Война — та еще гадость.

Она, конечно, не это имела в виду. Она говорила о единодушии, сплотившем всех в военные годы; о том, что люди на время забыли о своих склоках и раздорах.

— Мой дед умер в сороковом, — громко сказала она. — Он вел карту военных действий, большую настенную карту. Вкалывал в нее булавки.

— Да, — согласился Туини; его это не впечатлило.

Ее же это трогало до глубины души, потому что для нее дед был человеком чрезвычайно важным; он заботился о ней.

— Он объяснял мне про Мюнхен и чехов, — сказала она, — он очень любил чехов. А потом он умер. Мне было… — она подсчитала в уме, — мне было семь лет.

— Совсем маленькая, — пробормотал Туини.

Дедушка Рейнольдс любил чехов, а она любила его; быть может, он был единственным человеком, к которому она была по–настоящему привязана. Отец — тот был не человек, а сплошная опасность. С той самой ночи, когда она поздно вернулась домой и он поймал ее в гостиной, поймал не в шутку, а всерьез. С той самой ночи она боялась. А он, ухмыляющийся человечек, знал это. И это доставляло ему удовольствие.

— Эд работал на оборонном предприятии в Сан–Хосе, — сказала она, — а дедушка дома сидел, он был старенький. Раньше у него было ранчо в долине Сакраменто. Он был высокий, — она чувствовала, что плавает, путается в собственных мыслях. — Помню еще, как он поднимал меня и кружил высоко над землей. Машину он водить не мог по старости; а когда был молодым — ездил на лошади, — глаза ее зажглись, — и он носил жилетку и серебряное кольцо, которое купил у индейца.

Туини поднялся и ходил по комнате, опуская жалюзи. Он наклонился над Мэри Энн, чтобы дотянуться до окна, возле которого она сидела. От него пахло пивом, накрахмаленным бельем и мужским дезодорантом.

— Ты симпатичная девушка.

Она чуть встряхнулась.

— Я слишком тощая.

— Уж точно не страшненькая, — повторил он, смотря на ее ноги. Она инстинктивно поджала их под себя. — Тебе это известно? — продолжал он странным хриплым голосом.

— Может быть.

Ее как судорогой пробило… ведь уже поздно. Завтра утром нужно встать пораньше; когда она пойдет по объявлению, надо быть свежей и бодрой. Думая об этом, она вцепилась в сумочку.

— Ты дружишь с Нитцем? — спросил Туини.

— Пожалуй.

— Он тебе нравится?

Он сидел, весь расслабившись, лицом к ней.

— Тебе нравится Нитц? Отвечай.

— Ну, ничего такой, — сказала она; ей было неловко.

— Он маленький, — глаза его заблестели, — уверен, что ты предпочитаешь мужчин покрупнее.

— Нет, — раздраженно сказала она, — мне все равно.

У нее начинала болеть голова, а близость Туини почти угнетала. И ей был отвратителен запах пива — он напоминал об Эде.

— А почему вы здесь не убираетесь? — спросила она, отодвигаясь от него подальше. — Бардак–то какой, повсюду мусор.

Он откинулся назад, и его лицо опало.

— Ужасно. — Она встала и взяла плащ и сумочку. Квартира больше не представляла для нее интереса — он сам все тут испортил.

— Здесь воняет, — сказала она, — все захламлено, и проводка наверняка плохая.

— Да, — согласился Туини, — проводка плохая.

— Так почему ж не починить? Это ведь опасно.

Туини ничего не ответил.

— А кто здесь убирается? — допытывалась она. — Почему бы вам не нанять уборщицу?

— Ко мне приходит одна женщина.

— Когда?

— Время от времени.

Он посмотрел на свои часы, усыпанные каменьями.

— Пора нам и возвращаться, мисс Мэри Энн.

— Да уж. Мне завтра рано вставать.

Она смотрела, как он пошел за пиджаком; он снова прятался в свой панцирь, и это была ее вина.

— Я рада, что ваш водогрей в порядке, — сказала она, как будто извиняясь.

— Спасибо.

Когда они шли по темной ночной улице, Мэри Энн сказала:

— Завтра я иду искать работу.

— Вот как.

— Хочу попасть в магазин пластинок.

Она чувствовала, что ему неинтересно, и ей хотелось вернуть его внимание.

— В тот, новый, который еще только откроется.

От порыва ветра она вдруг затряслась.

— Что с вами?

— Носовые пазухи. Думаю, нужно сходить и прочистить их. А то болят, когда температура меняется.

— Сами доберетесь? — спросил он. Они подходили к концу торгового района; впереди, на улице закрытых магазинов, уже виднелся «Королек».

— Да, — сказала она, — пойду домой и лягу спать.

— Спокойной ночи, — произнес Туини и двинулся дальше.

— Пожелайте мне удачи! — крикнула она вслед, внезапно почувствовав, что удача ей необходима. Подступало одиночество, и ей пришлось пересилить себя, чтоб не метнуться за ним.

Туини помахал рукой и пошел дальше. Она постояла, с тревогой смотря на его удаляющуюся фигуру, затем покрепче сжала сумочку и повернула в сторону дома.


Глава 3 | Шалтай–Болтай в Окленде | Глава 5