home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Школьные годы

Описываемые события относятся к 1932 году. В русскоязычном Харькове было очень много как русских, так и украинских школ. В то время для моих родителей, очевидно, было безразлично на каком языке я буду учиться. Несмотря на то, что я совсем недавно научился говорить по-русски, в анкете для поступающих в школу, мама записала меня, как грамотный (по-украински — «пысьмэнный»). В соответствии с анкетными данными комплектовались классы. Теперь я думаю, что мама поступила правильно. Она записала меня, как теперь говорят, в продвинутую группу с более подготовленными учениками. Но во что это вылилось вы узнаете чуть позже.

12-я образцовая школа им. Тараса Григорьевича Шевченко находилась в конце нашего переулка. Трехэтажное здание школы из красного кирпича с огромными окнами под черепичной крышей возвышалось, как настоящий дворец, над окружающими одноэтажными строениями.

Школа была построена на тогдашней Харьковской окраине сразу после Октябрьской Революции 1917 года с большим размахом и вкусом. Тогда еще Советская власть беспокоилась о своем народе.

Для меня, жителя лачуги, само нахождение в этой школе было праздником. Коридоры были широкими с большими окнами на всю длину. Запомнилось, что полы в классах были деревянными, а в коридорах паркетными. Почему запомнилось? Назначение паркета мне было непонятным. Зачем нужно было хорошие доски дробить на маленькие?

На третьем этаже был превосходный зал со снарядами для занятий физкультурой. В праздники он превращался в настоящий театральный зал со сценой и даже со стационарным занавесом из какого-то тяжелого материала зеленого цвета. В подвале стояло несколько больших машин. Кто-то из учителей сказал, что это резервная электростанция на тот случай, если не будет электричества. Однако в жизни было не так. Очень часто электричество исчезало, но наша электростанция никогда не включалась.

Нелишне описать директора школы. Несмотря на то, что здание школы было большим, кабинет директора размещался прямо у парадного входа в школу. Помнится перед началом занятий директор всегда стоял у входа и разбушевавшиеся мальчишки тут же теряли свой пыл. Трудно себе представить, что прошло более семидесяти лет, а я помню внешность и фамилию директора. Звали директора (напомню, что школа была украинской) Мыкола Костовыч Тесленко. Было у него, как и у многих учителей, прозвище — Мыконтес, своего рода аббревиатура. Мне тогда было не более 7 лет, но я помню его красивую, стройную фигуру с седеющей аккуратной шевелюрой.

Временами он заходил в класс во время занятий, мы дружно вставали и он здоровался с нами. Он осматривал классную комнату и мне запомнился случай, когда он вынул из кармана белоснежный носовой платок и провел им по крышке шкафа. В нашей школе, в отличие от других школ, в шкафу стояли коробки для чернильниц-непроливаек. Что это за такие чернильницы? Это были невысокие стеклянные баночки, края которых были загнуты вовнутрь в виде усеченного конуса без вершины. В это отверстие опускалось перо для набора чернил, — тогда это называлось «макать». Конструкция чернильницы была такой, что, благодаря конусу, даже из лежащей на боку чернильницы чернила не вытекали. В то время, как в других школах ученики носили чернильницы с собой в специальных мешочках, в нашей школе чернильницы хранились в шкафу на весь класс. Писали мы тонкими, толщиной с карандаш, ручками с наиболее распространенными металлическими перьями под номером 86 коричневого цвета. Чтобы перья не ломались, ручки носили в школьных пеналах.

На каждом этаже у лестниц всегда сидели уборщицы. Мы их боялись и по лестнице не бежали сломя голову.

Исчезновение Мыконтеса произошло, мне кажется, когда я учился во втором классе и был еще совсем ребенок. И все же я запомнил разговоры учителей, что Мыконтеса арестовали, как украинского националиста. Уже в то время преследование инакомыслящих набирало силу. Теперь я предполагаю что случилось с Мыконтесом. Он, по всей вероятности, был рафинированным дореволюционным украинским интеллигентом. Он, как и многие другие, поверил декларациям большевиков, что «все для народа и во имя народа». Вот он, очевидно, и решил создать школу в соответствии со своими идеалами. Ему тут же «дали по рукам».

«Правление» новой директрисы коренным образом отличалось от директорства Мыконтеса. Она тут же закрыла парадный вход для школьников и мы заходили в школу через мрачный черный ход. С ее приходом чинность в школе исчезла. На перерывах мы мотались по всем этажам и, точно помню, исчезли уборщицы, которые при Мыконтесе сидели на этажах.

Запомнилась «детская трагедия», которая произошла со мной во втором классе. У нас дома, как и у большинства людей, висела черная тарелка репродуктора, то есть громкоговорителя радио. И вот из этой тарелки я узнал, что вышла в свет книга Николая Островского «Как закалялась сталь». Репродуктор вещал, что каждый советский человек, а я тогда таковым уже себя считал, должен прочесть эту книгу о молодых революционерах. И вот эту книгу принесла тетя Лиза домой. Так как она уходила на завод «Серп и Молот», где она работала, очень рано, а приходила поздно, я решил прочесть ее, пока она находилась на работе. Взял эту книгу в школу и стал читать ее на уроке под партой. Естественно, учительница меня разоблачила и забрала книгу. Я был в отчаянии. Пришлось рассказать маме, чтобы она эту книгу вызволила. (Читатель! Прошло более 75 лет. Точное время описываемых событий казалось бы невозможно установить. Однако, с этим временем совпадает конкретное событие, дата которого точно известна. Это происходило в 12-й школе, когда я учился во 2-м классе. А третий класс я учился в 90-й школе. Следовательно, уже во 2-м классе я читал серьезные книги).

Теперь я вспоминаю, что в нашей большой семье меня любили и не помню, чтобы меня наказывали, в том числе и за этот проступок. А тогда наша большая семья состояла из папы, мамы, брата Лени, бабушки, тети Лизы и дяди Абрама.

В связи с переполнением школы учащимися (так сказали родителям) наш 3-й продвинутый класс перевели в школу №90, которая представляла собой прямую противоположность школе №12. До революции в этом помещении находился монастырь. О занятиях в этой школе мне практически ничего не запомнилось.

Но в детской памяти запечатлелось другое. Перед зданием школы была большая песчаная площадь. И вот мы, школьники, в перерывах между уроками наблюдали за учениями красноармейцев (солдат), которые проводились на этой площади. В землю на расстоянии пару десятков метров друг от друга были врыты столбы высотой примерно полтора метра. На вершинах этих столбов закреплялись обычные деревянные прутья. Красноармеец шел или бежал вдоль этих столбов с обнаженной шашкой. Поравнявшись со столбом, красноармеец взмахивал шашкой и должен был срубить этот прут. Не всем это удавалось. А нам было интересно.

Кажется в 4-м классе я записался в кружек городского Дворца пионеров.

Несмотря на то, что у меня было много друзей, во Дворец записался я один, даже Коле Баркалову родители не разрешили. Выходит, что уже лет в одиннадцать у меня была полная свобода действий.

Коротко расскажу об этом Дворце по памяти и кое-что из литературы.

Это было очень красивое белоснежное двухэтажное здание с колоннами у главного входа. Стояло оно в самом центре Харькова на площади Тевелева (большевика, расстрелянного немцами в 1918 году при оккупации Харькова). До революции в этом здании находилось Дворянское собрание, а после революции правительство Украины. С переездом правительства в Киев это здание превратили во Дворец пионеров. До этого таких «дворцов» в стране не было.

И вот мое первое впечатление о Дворце пионеров. Я вхожу вовнутрь здания с высоченным потолком. Уже одно это меня, 10-летнего мальчика, жившего в лачуге, впечатляет. Из фойе (я этого слова тогда не знал) — широкий вход в Зимний сад. Я за всю последующую жизнь не был в таком саду. Что меня потрясло, так это бассейн внутри здания, в котором плавали большие рыбины, — может быть килограммовые. Подумать только — бассейн внутри здания! Я и представить себе не мог, что такое возможно. А потом я поднял голову и увидел вместо потолка стеклянный купол. Для меня было невероятным, чтобы потолок был стеклянным. По бокам помещения росли самые настоящие деревья. Слева от входа во Дворец был большой кинозал. Следует отметить, что вход в Дворец был совершенно свободный. Моя будущая жена Лиля, не учась ни в каком кружке, запросто заходила туда.

Из всех, предложенных мне на выбор секций, я выбрал кружок «Юных железнодорожников». Дело в том, что тогда в Харькове строилась первая в стране детская железная дорога. Наш кружок подготавливал будущий ее эксплуатационный персонал. Мы изучали все вопросы, касающиеся работы железнодорожного транспорта. Странно, я практически ничего не помню об учебе в школе того времени, однако я запомнил многое, чему нас учили в этом кружке.

Приведу пару примеров. Изучали мы, например, каким образом машинист паровоза получал разрешение дежурного станции проследовать дальше до следующей станции. Теперь это архаика, а тогда это было обязательным условием движения поездов. При подъезде к железнодорожной станции машинист сбавлял скорость и высовывал наружу проволочное, примерно полуметровое, кольцо с закрепленным на нем жезлом. Это кольцо ожидавший его дежурный заменял на другое кольцо с новым жезлом. Этот жезл разрешал машинисту следовать до следующей станции и быть уверенным, что на перегоне нет никакого другого состава. Интересна сама блокировка жезлов, исключающая ошибку дежурного. Последующий жезл нельзя было вынуть из гнезда, если предыдущий не был вставлен на место.

У нас были настоящие экзамены. Мне запомнился вопрос, на который я не смог ответить. Вопрос: «Как цепляется паровоз-толкач к вагону». Я ответить не смог. А ответ простой. Так как этот паровоз просто толкает впереди находящийся вагон, то никакой сцепки не требуется.

Летом весь наш кружок участвовал в строительстве объектов будущей дороги. До войны эту дорогу так и не достроили. А спустя некоторое время после войны она уже работала и мы с детьми пользовались ею.

У читателя возможно возникнет вопрос, как маленький мальчик может запомнить конкретные даты своего детства? А вот и ответ. Как-то, выходя после занятий кружка, а это было вечером, я обратил внимание на большую группу людей, собравшихся у уличного репродуктора. Репродуктор вещал о принятии сталинской конституции. Теперь, когда я пишу эти строки, я заглянул в энциклопедию и узнал, что это был 1936 год. На высоких зданиях и столбах оживленных перекрестков были установлены репродукторы, передававшие правительственные сообщения и музыку.

В 90-й школе я проучился 3-й и 4-й классы.

Спустя два года, наш злополучный «продвинутый класс», перевели в школу №74. До этой школы уже надо было ехать трамваем остановок семь.

Что запомнилось об этой школе? Само здание. До школы это был, очевидно, жилой дом в четыре или пять этажей. Довольно мрачное здание из темно-красного кирпича. Классы размещались по этажам. Наш 5-й класс учился во вторую смену.

Из новых дисциплин был немецкий язык. Учиться немецкому языку мне было легко, так как он мне во многом напоминал идиш, которым я хорошо владел. И еще я запомнил занятия по музыке.

Сейчас, когда я пишу эти строки, я время от времени включаю музыкальный проигрыватель. И вот что удивительно. Из проигрывателя звучит мелодия моего детства. Где-то в пятом классе у нас был детский оркестр, который назывался «Шумовым оркестром», очевидно, по набору инструментов. Учительницу по музыке я не запомнил, но она, узнав, что я дома учусь играть на скрипке (правда неудачно), определила меня играть на ксилофоне. И, представляете, мы — малыши в шумовом оркестре — играли что бы вы думали? «Музыкальный момент в Fа-minor» Франца Шуберта. Естественно, я тогда не знал что мы играем, но теперь он снова прозвучал из проигрывателя, спустя более чем 70 лет. Теперь я думаю, что наша преподавательница по музыке, как и многие другие учителя, была настоящим подвижником.

В зале школы запомнился установленный макет Дворца Советов, который в то время строился в Москве. Этот макет, под руководством учителя труда, соорудили два наших старшеклассника Беловол и Шлиозберг (надо же было запомнить!).

Запомнился мне один из соучеников нашего класса, который впоследствии стал моим лучшим другом. Запомнился он вот почему. Для меня получить тройку или даже двойку по уроку было обыденным делом, и я нисколько не переживал из-за этого. Этот же мальчик, фамилии я его тогда не знал, получив даже тройку плакал, что было для меня как-то странно. Вот почему я его и запомнил. В те времена знания учеников определялись баллами от единицы до пяти. Самым плохим баллом была единица, а самым лучшим была пятерка. А после войны, встретив в институте отставника офицера, я тут же вспомнил откуда я его знаю.

Мои школьные проказы, которые классная руководительница старательно отмечала в дневнике, мою маму не сильно расстраивали. Я теперь думаю, что маме это, в отличие от папы, нравилось. Она, очевидно, не хотела чтобы я рос маменькиным сынком. Почему я так думаю? Уже на много лет позже мама в разговоре со знакомыми, я бы сейчас сказал с удовольствием, рассказывала о моих детских шалостях. Особенно ей нравилась такая запись в дневнике, отраженная и в ее мемуарах выше: «Стрыбав через паркан. Затрыман милиционэром». По русски: «Прыгал через забор. Задержан милиционером». В чем дело? Недалеко от школы был стадион, который назывался «Балабановка». Там часто проводились футбольные матчи. Естественно, мне хотелось их посмотреть. Вот почему я и перелазил через забор. И однажды попался милиционеру, который привел меня в школу.

На поездку в школу родители ежедневно давали мне 6 копеек, так как проезд в одну сторону стоил 3 копейки. Для нас мальчишек покупать билет было зазорно. А сэкономленные деньги я тратил на покупку сладостей и игры на деньги, которые я описал раньше.

С поездкой в школу связано у меня печальное происшествие. Остановка трамвая была дальше того переулка, где находилась школа. Мальчишеский шик состоял в том, чтобы соскочить на ходу в нужном месте. В те времена двери в трамваях автоматически не закрывались. Делалось это так. Становился на подножку. В нужном месте отталкивался от подножки в сторону движения, чем уменьшал инерцию от движущегося трамвая. Приземлялся на мостовую или асфальт и пробегал еще несколько шагов. Обычно, мне это удавалось. Но однажды я не удержался на ногах и упал. К счастью, я только содрал себе щеку. Что было дома, когда увидели меня с разодранной щекой, не помню.

В этой связи хочу остановиться на детской жестокой психологии, я бы сказал общей, не только моей. Я все же запомнил это, значит был не таким жестоким, как все.

На нашей улице жил мальчик примерно моего возраста. Вот он тоже прыгал с трамвая, описанным мною способом, пока ему не отрезало ногу. Мальчишки моего окружения его почему-то не любили и, вместо сочувствия, издевались над ним. Помнится, что один парень, намного выше других, отобрал у него костыль и повесил так высоко, что одноногий не мог до него самостоятельно дотянуться. А наша стайка мальчишек убежала со смехом, оставив его одного.

Думаю, что мое падение с трамвая с разодранной щекой и этот несчастный мальчик ускорило решение моих родителей перевести меня снова в ближайшую 12-ю школу.

Теперь о сочетании оранжевого и зеленого цветов.

Как я уже писал выше, наш класс учился на второй смене. Зимой занятия заканчивались в полной темноте. И вот наша группа, ехавшая в мою сторону, замерзшие, в плохой одежде, затевали игру, кто первый заметит приближающийся наш заветный трамвай под номером 10. В те времена наверху трамвая, над кондукторской будкой, был закреплен его номер, а по бокам два цветных фонаря. У нашего 10-го номера это были зеленый и оранжевый фонари. Выигрывал тот, кто первый заметит наш трамвай. С тех пор сочетание этих двух цветов меня радует.

В те времена трамваи не отапливались. Окна замерзали полностью. Для того, чтобы увидеть, где находится трамвай, люди, а в особенности дети, своим целенаправленным дыханием на стекло протапливали «лунки». В таком промерзшем вагоне кондукторши простаивали весь день. Как правило они были в перчатках, но кончики перчаток были отрезаны, чтобы не мешать «обилечивать», то есть отрывать билет, пассажиров. Билет сохранялся на случай появления контролера. А у меня, когда замерзают руки, в первую очередь мерзнут именно кончики пальцев.

Итак, 8-й класс я продолжал учебу уже в школе №12, так сказать по второму заходу. Новый класс, новые друзья и новые учителя. А школа эта была уже не школой Мыконтеса. Главный парадный вход был закрыт, а может даже заколочен. Вход в школу осуществлялся по настоящему черному, темному коридору со двора. Но сама школа, по сравнению с 90-й и 74-й, оставалась светлой и красивой внутри. Однако исчезли у лестниц дежурные-уборщицы. Для меня это было хорошо, так как они стесняли меня, когда я мчался по лестнице. Мне было приятно вернуться в эту школу. Школу я любил и шел туда с удовольствием. Кроме занятий, я участвовал во множестве кружков. Это и русский литературный, и физический, и математический, и, даже, стрелковый. И снова я учился во вторую смену. И, что примечательно, очень часто исчезало электричество. Для нас исчезновение света было настоящим праздником.

Руководителем нашего класса одно время был мужчина, что было редкостью для школы. Федор Петрович Бухалов преподавал в школе географию. Он много путешествовал по стране и на уроках рассказывал нам о том, что видел. Я был его любимчиком, так как меня тоже интересовала география. У меня на столе стоял глобус, который с искренней любовью подарил мне папа, и я по нему «объездил» все страны, моря и континенты.

С Федор Петровичем запомнился такой случай на экзамене. Как только я взял экзаменационный билет, Ф.П. говорит мне: «Отвечай без подготовки». Так он был уверен в моих знаниях. Я подошел к большой карте и прочел совершенно незнакомое название — Латинская Америка. Я был удивлен, так как в учебнике и на глобусе такого названия не было. На мой недоуменный взгляд он тут же уточнил, что это Южная Америка. После этого все стало на свои места.

У нас была хорошая преподавательница математики. Это была средних лет очень стройная, элегантная женщина. И хотя она была к ученикам, можно сказать, доброжелательной, кличка у нее была «Кобра», потому что у нее слегка подергивалась голова. Честно говоря, мне математика не очень нравилась. Но в это время в стране была если не истерия, то сильная пропаганда инженерии. А я все это впитывал, понимая, что математика — путь в инженеры. Поэтому старался лучше учиться по математике и физике и участвовал в этих кружках. По математическому кружку мне запомнились задачи с детерминантами.

Осталась в памяти учительница биологии. Она была одновременно и заведующая учебной частью. Некоторые сведения полученные от нее мне пригождаются и сейчас. Дело в том, что у меня в Кливленде есть небольшой огород. Ее совет, как бороться с сорняками, я использую и по сей день. При удалении сорняка нельзя в земле оставлять его корешки. Иначе после удаления одного вырастет множество новых.

Учительница была продуктом своего времени. Как негативную сторону капитализма она приводила нам такой пример. В капиталистических странах продают молоко, разбавленное до установленной концентрации, что плохо. А у нас продают молоко с естественной жирностью, такой, которую дает корова.

У нее был свой кабинет. В этом кабинете завешивались окна и она нам показывала научно-популярные фильмы. Запомнился фильм о механической стрижке овец. В 9-м классе она нам показала фильм о том, каким способом разводится племенная порода лошадей. Я его запомнил, потому что его невозможно забыть пятнадцатилетнему мальчику. Когда я теперь рассказываю содержание этого фильма другим, то никто этому не верит. Такое не могло произойти в советской школе. Да я и сам бы не поверил. Но это ведь было. Вот краткое содержание этого фильма.

Показали как сексуально возбуждали племенного жеребца. Каким образом я не запомнил. Затем на экране появляется полый макет лошади. Женщина-лаборант сидит в пустотелом брюхе макета лошади с огромной стеклянной колбой. Разгоряченного жеребца за уздцы подводят к макету лошади и он производит семяизвержение в колбу. Каково было самочувствие этой женщины во время этого процесса?

Расскажу немного об учителе русского языка Климентии Ивановиче Оконевском, по кличке КИО. Каким он мне запомнился.

Это был, с моей точки зрения тогда, высокий худощавый седой старик — думаю лет шестидесяти. Ходил он с кожаным, сильно потертым небольшим портфелем. Я, очевидно, был шаловливым мальчиком, поэтому запомнил себя сидящим либо за первой партой, либо с какой нибудь девочкой.

Вот сижу я на первой парте. Из-за высокого роста КИО было неудобно сидеть на стуле, поэтому он усаживался на край учительского стола, прямо перед моим носом. Сидя таким образом, он читал нам наизусть большие отрывки из русской классической поэзии, в которую был влюблен. Это и Пушкин, и Лермонтов, и Некрасов.

Отрывок из поэмы Некрасова «Саша», который я запомнил, очень сильно меня выручил в армии. Подробно об этом можно прочесть в моей книге «Армия 1943—1945 гг».

Запомнилось мне вот такое наставление КИО. В контрольной работе я написал слово «воняет». Он мне говорит, что в русском языке нет такого слова, а следует говорить и писать: «плохо пахнет». Почитал бы он сейчас современную русскую литературу, даже именитых авторов. Там слова и похлеще бытуют.

Я с особым удовольствием участвовал в работе русского литературного кружка под руководством КИО. В сохраненном мамой моем дневнике за полтора года — с 1938 по 1940 год, — у меня записано три моих рассказа, написанных для кружка.

Как видно из записей, эти рассказы хвалил не только руководитель кружка, но и учительница химии. Ей, для рецензии, как специалисту, КИО дал прочесть мой рассказ «Бред чудака». Она его одобрила. Сейчас, когда пересматриваются теории об образовании и строении вселенной (тогда нас учили, что вселенная вечная, она не имеет ни начала, ни конца) мысль о том, что вселенная тоже материя, была для ребенка продуктивной.

Уроки истории. Надо не забывать, что описываемые мною школьные годы приходятся на время сталинских репрессий. Учителя у нас часто менялись. И я их не запомнил. Но помню, что в учебнике истории были фотографии многих «врагов народа», в основном военачальников. Что мы делали с этими фотографиями я не помню. Помню, что учитель их называл врагами.

И все же запомнился мне один из учителей истории. На уроке он усаживался за учительский стол и укладывал перед собой большие карманные часы. Это я видел, так как сидел за первой партой. Вот примерно его слова. Урок по теме он будет вести только пол часа. За это время он опросит учеников и даст задание на следующий урок. Если мы будем сидеть тихо, то оставшиеся 15 минут он нам будет рассказывать интересные истории. Мы сидели так тихо, что можно было услышать, как пролетит муха.

Хочу поделиться с вами поучительным мифом, рассказанным учителем, о человеческой зависти и о том, что даже такой гениальный человек, каким был Аристотель, не мог всего предвидеть. Привожу его рассказ по памяти.

Под конец своей жизни Аристотель придумал способ, как себя обессмертить физически. Для осуществления задуманного ему потребовался помощник. Он остановился на своем любимом ученике. Ему он оставил самую подробную инструкцию, что тот должен сделать после его смерти.

Действуя строго по инструкции, ученик, после смерти Аристотеля, расчленил его тело и водворил в сосуд с жидкостью, оставленный учителем.

Потом ученик подумал: «Какая несправедливость? Вот Аристотель будет жить вечно, а я умру. Я этого допустить не могу». Но нарушить инструкцию своего учителя он не посмел. И все же он свой замысел осуществил. Так как Аристотель не оговорил место нахождения сосуда с его телом, ученик установил его на открытом оконном подоконнике. Дело было в Греции. Орел, почуяв запах мяса, подлетел к открытому окну и взмахом крыла опрокинул банку с содержимым. Все содержимое сосуда вылилось, и Аристотель не возродился. Вот такая поучительная история. Даже Аристотель не мог предвидеть всех возможных обстоятельств.

При переходе в 12-ю школу у меня появилась дополнительная трудность. В отличие от 74-й школы, где я два года изучал немецкий язык, в 12-й школе иностранным языком был французский. Но поскольку и «старожилы класса» плохо усвоили этот язык, то я быстро их догнал «по незнанию». Единственное, что мне запомнилось, так это тяжелый запах духов нашей учительницы, от которого меня просто воротило.

Напомню читателям, что когда родители перевели меня вновь в 12-ю школу, я уже жил в «барских» условиях на Змиевской улице. У меня уже был свой письменный стол. У меня уже был глобус, который с большим удовольствием и радостью подарил мне папа. У него ведь ни в детстве, ни потом, не было возможности учиться. По этому глобусу я «пропутешествовал» по всем странам и континентам. Над столом висела тарелка репродуктора, которую я никогда не выключал. Я готовился к урокам под звуки репродуктора. Звучали песни и передавали радиоспектакли для детей. Запомнились мне почему-то басни Беранже, его «Старый фрак», и рассказ «Свинья художница».

Во дворе было много детей, но младше меня возрастом. Был один Борис, с которым мы обычно играли в карамельки. И все же, большей частью я пропадал на Павловском переулке.

Как вы знаете в стране был постоянный дефицит. Рядом с нашим двором был продовольственный магазин,,и я много времени проводил в очередях за продуктами. Хочу поделиться с вами одним забавным случаем. В нашем дворе жила семья сапожника, и при мне у них родился мальчик, которого тоже назвали Фимой — Фимкой. Он еще самостоятельно не ходил и его водили подпоясав полотенцем. Он еще не разговаривал. И у нас была такая игра. Кто-то из детей подбегал к нему и кричал: «Фимка, сахар привезли!» и этот малыш, где бы он не был во дворе, поворачивался и устремлялся к воротам двора, то есть в направлении к магазину.

В школе у меня было много друзей. Это и Семка Сокольский, и Ленька Дегтярев, и Жора Коньков, и многие другие. Но, к сожалению, все они жили далеко от Змиевской улицы. Я ведь был новичок в этом классе. Поэтому наша дружба ограничивалась только временем пребывания в школе. Правда, у Жорки я бывал дома после школы, так как у него была голубятня и жил он в частном доме. Семкина семья жила в такой же лачуге, как и наша на Павловском переулке.

Для молодых читателей вношу некоторую ясность, почему у нас были трудности с общением. В те времена телефонная связь осуществлялась только между предприятиями. Для того, чтобы двум людям поговорить, нужно было обязательно встретиться. Лично у меня домашний телефон появился только в середине шестидесятых годов.

На лыжах мы с ребятами катались на Павловом поле. Там были горки и овраги. От бесконечных падений мы были в снегу с ног до головы. Нам было очень, очень весело.

Коньки. Во время учебы в младших классах я катался на «снегурочках». Когда подрос, ходил зимой на каток стадиона «Металлист» и брал коньки на прокат. На зиму футбольное поле заливали водой. Спустя некоторое время вода замерзала и можно было кататься.


Футбол. Не могу понять, почему, несмотря на большое количество друзей, как в секцию железнодорожного транспорта, так и в футбольную секцию Дворца пионеров, я ходил один. В футбольную секцию принимали только при наличии разрешения лечащего врача. Пришлось мне ехать в 3-ю поликлинику, где когда-то я брал детское питание для Лени. Эта поликлиника была построена на заре Советской власти. Она представляла собой настоящий дворец, как снаружи, так и изнутри. Огромные окна, широченные коридоры, паркетные полы, большие комнаты. Когда я пришел за справкой, мой лечащий врач задал мне вопрос: «Почему я хочу поступать именно в футбольную секцию, а не волейбольную?» Вопрос был тогда для меня просто смехотворным. Чтобы я вместо футбола играл в волейбол? Никогда!

В секции нам выдали футбольную форму, чему я был несказанно рад. Играл я правым полузащитником. Из дневника видно, что я неплохо справлялся с обязанностями полузащитника и в дальнейшем тренер поставил меня на игру левым нападающим. Игра мне удавалась.

Запомнилось и вот такое. Лето. Жара. Мы всей командой покидаем стадион и идем пить газированную воду у ларька. Каждый из нас пьет по несколько стаканов, хотя уже и не хочется, но мы с удовольствием наблюдаем, как растет очередь жаждущих.

Что еще помнится о довоенных школьных годах.

Харьковский паровозостроительный завод (ХПЗ), очевидно, в те времена считался флагманом советской индустрии. Он построил в нашем районе два общественных сооружения. Стадион «Металлист» и парк «Металлист», которыми наши родители и мы активно пользовались.

Футбольная команда «Металлист» долгое время была лидером в Украине. Кстати, стадион был универсален для всех видов спорта, не так как в Америке, где строят специализированные стадионы для бейсбола, футбола, баскетбола, хоккея и т. п. Летом там проводились матчи футбольных команд из разных городов. Мы туда, естественно, проникали без билетов. Опишу один оригинальный способ. Подходили к проходной и просили кого нибудь из взрослых провести. Когда это удавалось, взрослый брал нас за руку, а предъявляя билет контролеру говорил, что этот малыш со мной.

На стадионе проводились всевозможные праздничные мероприятия и концерты. Однажды, в какой-то из праздников, я первый и последний раз, видел игру двух команд в пушбол. В него играли мячом, который был выше человеческого роста.

Воспоминания об этом стадионе у меня остались самые теплые.

В парк «Металлист» мы ходили вечерами всей семьей и даже с дядей Яшей и Колькой. Запомнилась игра духового оркестра. Все трубы были блестящими, медными. Больше всего вызывала у меня радость аллея смеха. На той аллее были установлены большие искривленные зеркала, которые отражали зрителя в самом карикатурно-искаженном виде.

У меня сохранилась фотография восьмого класса. Но, как в большинстве случаев, ни фамилий, ни имен на обратной стороне фотографии нет.

Война с немецкими фашистами началась в каникулы после окончания мной 9-го класса. Школа дважды мобилизовывала нас на помощь сельскому хозяйству. Первый раз мы работали на опытной сельскохозяйственной станции по уборке спелого гороха. Работа для нас, городских жителей, была не столько тяжелой, сколько болезненной. Мы все ободрали руки о сухие стебли гороха. Пока кто-то не придумал одевать на руки носки. После работы нам было очень весело. Наш класс, во главе с учительницей, разместили на ночевку в большом соломенном шалаше. Это был первый случай для меня, когда мальчики и девочки спали в одном помещении. Девочки лежали по одну сторону шалаша, а мальчики по другую. Несмотря на дневную усталость, мы допоздна дурачились.

Второй раз старшеклассники школы поехали, причем снова добровольно, на уборку зерновых в колхоз. Нам и здесь было весело.

Когда мы вернулись в Харьков, город сильно опустел и на улицах нередко можно было слышать антисемитское «уезжают жиды». Таких открытых высказываний до войны я не слышал. Теперь вдумайтесь. А если бы не уехали, как это сделали родители моего друга Семена Сокольского? Вся его большая семья не эвакуировалась и погибла в Дробицком Яру. Дробицкий Яр для Харькова это полная аналогия всем известному Бабьему Яру Киева.

Итак, девять классов до войны я окончил в украинской школе в Харькове. Насколько я себя помню, я был худым, рыже-кучерявым, среднего роста, веснушчатым подростком.

Теперь о моей учебе в 10-м классе во время эвакуации в Коканде. Фактически родителей у меня было трое, а не двое. Бабушка в семье была главной. Шла война, семья голодала, передо мной маячил призыв в армию, а на фронте остаться в живых было маловероятным. И все же родители посчитали, что я должен закончить школу.

Так как в Коканд мы приехали в начале декабря, и был уже конец первого учебного полугодия, то решили, что я должен поступить на учебу в 10-й класс не в дневную, а в вечернюю школу. Там и требований меньше и у меня будет больше свободного времени для того, чтобы помогать по дому.

Учиться мне было легко, так как требования к успеваемости в школе были значительно ниже, чем в Харькове. Некоторые трудности были из-за моей «украинизации». Хоть мой бытовой язык был русским, но отголоски украинской школы были. Так вместо слова «сложение» у меня было украинское слово «додавання», по химии «карбонатная кислота» называлась «угольной» и всякие другие мелочи.

Было еще одно затруднение. Иностранным языком в вечерней школе был немецкий, а я в последних классах в Харькове учил французский. В Коканде была всего лишь одна учительница французского языка. Я к ней ходил заниматься на дом. Учил я только один текст «Лейтенант Луайо» Стендаля. Как ни странно, но я и сейчас могу пересказать содержание рассказа. Конечно по-русски, а не по-французски.

У нас был молодой математик по фамилии Калантаров. По национальности он был бухарским евреем. Мы с ним сдружились, хотя бухарские евреи, в массе своей, относились к нам хуже, чем узбеки или русские старожилы. Мы с ним так сдружились, что я иногда, когда задерживался в школе допоздна, ночевал у него на их веранде. Дружба с ним пошла мне на пользу. Какую специальность выбирать мне после окончания школы? Посоветоваться мне было не с кем. Начитавшись, я решил поступать в университет на физико-математический факультет. Я тогда полагал, что это престижно. Он же меня переубедил, что делать этого не следует. Основной его довод был: «Ты, что учителем хочешь стать?» Этого я как раз и не хотел. И я в университет передумал поступать. И вот сейчас, возвращаясь в прошлое думаю, как важно получить правильный совет у опытного человека и вовремя. Вот так в моей памяти остался учитель Калантаров.

Была у нас замечательная классная руководительница. Ни имени, ни фамилии ее я не помню. О ней осталась на память любительская фотография, где мы запечатлены с ней и еще с одним учеником.

О соучениках. Запомнился только один. Он был старше меня, где-то под тридцать. По национальности он был немцем из Поволжья. С началом войны всех немцев оттуда выселили. Так он попал в Коканд. Я иногда бывал у него дома. Для меня это было полезно, так как только у него было вдоволь хлеба — он работал в пекарне. Хоть я еврей, а он немец отношения у меня с ним сложились хорошие. Что я еще помню о нем? Во время нашей учебы его жена ночью стала рожать. Жили они, как и мы, в старом городе, а роддом был в новом городе. Для него, казалось, положение было безвыходным. И все же он у соседа одолжил двухколесную арбу с ишаком и повез жену сам в роддом. Но в дороге начались роды и они родила прямо на соломе арбы. Моему приятелю пришлось зубами перекусить пуповину. И, что характерно, и ребенок, и мать после таких неординарных родов оказались здоровыми.

Хочу рассказать как я возвращался из школы. Обычно я возвращался домой часов в 10 вечера, то есть уже ночью. В старом городе я шел по длиннющей улице Конституции. Середина улицы была вымощена булыжником. Улица освещалась редкими фонарями. В это время все люди уже спали. Так как в городе процветала преступность, идти одному было небезопасно. Во избежание нападения из-за угла, я шел по центру булыжной мостовой. В кармане я держал большой раскрытый перочинный нож. К счастью, все обходилось благополучно. Пока я не возвращался домой, мама с папой не укладывались спать. Если, по непредвиденным обстоятельствам, я в школе задерживался, родители выходили меня встречать. Улица была темной и они определяли мое приближение по моей шаркающей походке, еще меня не видя.

Особенность длительных переходов в грязное время. Низ брюк сильно пачкался во время ходьбы. А местная грязь очень липкая. Практически из грязи здесь делались лепешки, из которых строили кибитки-дома. Я как-то подсмотрел как ходит местная шпана. Шпана — это мелкие преступники. Они заправляют брюки в носки. Получается что-то вроде галифе, и брюки меньше пачкаются. Такой стиль в народе не приветствовался, но мне так было удобно. В грязное время я так ходил всегда, в том числе и в Харькове в сад.

Во время учебы я еще подрабатывал на строительстве сахарного завода, привезенного откуда-то с запада. Помнится, что я иногда помогал маме сшивать чашечки для бюстгальтеров и работал по хозяйству, так как папа часто болел.

Закончил я школу на отлично. Это давало мне право поступать в высшее учебное заведение без вступительных экзаменов. В сохранившемся у меня аттестате значится, что это право выпускникам школ представлялось правительством с 1934 года. Но оказалось, что это право соблюдается не всегда. Об этом в свое время.


Об исчезнувших играх моего детства | Дорога длиной в сто лет | О чем свидетельствует дневник 1938—1940 гг.