home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 18

Немецкие подкрепления, шедшие на помощь частям, штурмующим Витебск с запада, были ночью на марше разгромлены. Советские штурмовики налетели на них неожиданно, двигаясь буквально над дорогой, зажатой с двух сторон деревьями. И в густую массу пехоты полетели сотни снарядов, тысячи пуль и десятки «эрэсов». За считанные минуты немцы потеряли сотни убитыми и ранеными, а дух уцелевших под авианалётом упал так низко, что боеспособность в ротах стала никакая. Чуть ранее, этой же ночью волколаки разогнали гитлеровскую кавалерию. Количество тех, кто попал в гроб и на больничную койку от копыт и при падении на подмороженную землю оказалось в разы больше, чем пострадавших от клыков и пуль оборотней.

Как-то так само получилось, что оборона западной окраины Витебска полностью легла на мои плечи. А оттуда немцы валили буквально живым валом. Ещё хорошо, что первую крупную волну разгромила советская авиация на марше. Вдвойне хорошо, что маны хватило на перерождении сотни с лишним людей в полуэльфов воинов-ветеранов. Приставка ветеран не просто ради красивого словца давалась этим мужчинам и женщинам, сменивших арбалеты на винтовки. Ветеранами назывались воины, прошедшие десятки боёв и вышедшие из них победителями, укрепившие свой дух и получившие новые навыки и хитрости, помогающие им бить врагов ещё лучше. Кстати, кое-кто из разведчиков попросил оставить им арбалеты. Аргументировали тем, что зачарованное привычное оружие в лесах, то есть, на короткой дистанции, будет эффективнее винтовки или автомата. А в качестве огнестрельного оружия взяли пистолеты и компактные гранаты, советские Ф-1 и немецкие «яйца». Выслушав их, я согласиля на это.

Гаю я дал день на отдых и погнал обратно в соседний мир за пополнением и амулетами, которые стоили там дешевле, чем продавала Озара. К счастью, Озеров сумел найти нужные доводы для своего руководства и те прислали некоторое количество необработанных алмазов вполне неплохого качества и размера, плюс, тридцать пять мелких бриллиантов. Последние явно до попадания ко мне красовались в каких-нибудь украшениях. Также, не собираясь ставить Озерова в известность, я приготовил для переправки в соседний мир кое-какие музейные ценности, ранее вывезенные из Минска. Возможно, получиться продать их там каким-нибудь коллекционерам. Да, с одной стороны, я вроде бы уподобляюсь немцам, что хотели ограбить СССР. С другой же, этими предметами я воспользуюсь для борьбы с врагом Союза, а не в личных целях.

Феи вновь отправились рыть котлован, который по размерам уже был сравним с каким-нибудь высохшим глубоким озером. Из-за боевых действий, в зону которых попала железная дорога, стало опасно таскать оттуда рельсы. А нести сырьё из Витебска, где лежали тысячи тонн строительного мусора в виде камней, кирпичей и древесины, а также разбитая техника, было ну очень далеко. Я даже пожалел, что привёл бронепоезд в город, а не заставил очарованную паровозную бригаду отвести его назад и бросить в месте, где до моего лагеря было минимальное расстояние. Примерно там, где мои феи несколько раз собирали урожай рельс. Уж как-нибудь с разборкой вагонов справились бы. В крайнем случае мои сапёры взорвали бы их, чтобы потом собрать фрагменты.

Кстати, с началом сражения за Витебск, прекратились обстрелы моего лагеря. Всё-таки, артиллерии у германцев было не так много, чтобы распылять ту на несколько задач. Или имелась какая-то другая причина, которая мне не известна.

*****

Фигурки немецких пехотинцев, поднявшихся в очередную атаку, казались муравьями с позиции стрелков Цитадели. Даже лучшие снайперы РККА вряд ли сумели бы гарантированно поразить цели на такой дистанции, да ещё активно перемещающиеся. Но то, что оказалось не по силам обычным людям, было по силам полуэльфам, ветеранам стрелкам. И пусть в их руках находились не привычные арбалеты, а огнестрельное оружие. Это мало что меняло. Ведь мастер — всегда мастер. Зоркие глаза остроухих стрелков даже отличали офицеров и унтеров от обычных солдат. Они-то и стали первыми жертвами редкого, но невероятно точного огня обороняющихся.

Илья Бастрыкин, поймал в прицел офицера или унтера, вооружённого автоматом, в отличии от прочих стрелков, держащих в руках винтовки. То, что он иногда жестами отдавал команды, а ещё бинокль на шее, также выдавали в нём командира. Полуэльф буквально слился с оружием, трофейный карабин стал его частью. Секунда промедления — выстрел! И ещё почти секунду спустя тяжёлая винтовочная пуля, выпущенная из оружия, которое вышло с заводов Германии, ударила в грудь немца. Тот качнулся назад и медленно повалился на грязный весенний снег.

Спокойно передёрнув затвор, выбросив ещё горячую гильзу, Бастрыкин вновь прижал затыльник приклада к плечу, и стал выбирать очередную достойную цель. Например, ею станет пулемётный расчёт, состоящий из двух бойцов. Один из них тащил пулемёт, второй нёс в руках короба с лентами, забросив карабин за спину.

Выстрел! Спустя три секунды ещё один!

Первым пал наземь пулемётчик, следом рухнул второй номер расчёта. В течении следующих трёх минут Бастрыкин отправил на тот свет, а кого и на больничную койку, ещё восьмерых. Выбирал он тех, кто выделялся оружием, активностью, униформой. Ведь не только командир способен поддерживать боевой дух подразделения и успешно им командовать, но и опытный солдат, прошедший через множество боёв.

Вместе с Ильёй почти трёхкилометровый рубеж защищали восемнадцать цитадельских стрелков. Узнав это, немцы вряд ли поверили бы. Ведь уже в пятый раз их атака захлёбывается, а потери после каждой переваливают за две сотни убитых и раненых. Мало того, дух солдат с каждым разом падает всё ниже и ниже. Как назло, русские диверсанты или лесные бандиты, называющие себя партизанами, вывели из строя две батареи лёгких стопятимиллиметровых гаубиц. Они не только вырезали расчёты орудий, но и не то кислотой, не то иным способом повредили сами гаубицы. Оставались миномётчики. Но тяжёлые ещё в пути, а ротные пятидесятимиллиметровые не добивали до позиций русский с безопасного расстояния. А ближе подходить немцы боялись. Пример налицо в виде трёх миномётов, стоящих на открытом месте. Рядом с ними лежали мёртвые тела не только расчётов, но и тех, кто пожелал забрать тяжёлое оружие с боеприпасами. Больше такой ошибки немецкие миномётчики не совершали и вели огонь из укрытий с максимально возможной дистанции, что на порядок снижало его эффективность.

*****

В лесу снег местами лежал сугробами выше метра, из-за чего пехотинцы вязли по пояс. А если под ним ещё оказывались нагромождения сучьев, поваленные стволы деревьев, кусты с гибкими ветвями, прижатых к земле снегом, то появлялся риск получить травму. Так уже два отделения ещё до боя попали в лазарет с переломами, вывихами и проткнутыми ногами.

Девяносто шестой мотопехотный полк в лице трёх пехотных батальонов и роты тяжёлых пулемётов и средних миномётов был отправлен в леса, чтобы выйти во фланг советским войскам, обороняющих Витебск с северо-запада. Это был практически весь полк, свыше тысячи солдат, если не считать связистов, обозников и роту тяжёлого оружия с противотанкистами, оставшиеся в спешно создающемся укрепрайоне на северо-западе от этих лесов. Артиллеристы просто не имели возможности тащить орудия по лесу, где пехотинец с пулемётом с трудом передвигается. Настроение шутце, унтеров и даже офицеров было где-то на уровне от невесёлого до похоронного. Наслышаны они про ужасы, которые творятся в этих местах. И ладно бы дело было только в партизанах и тайной базе советских диверсантов, на чьи действия штабные топтуны списывают неожиданные и сокрушительные удары с диверсиями от Витебска до Минска. Так ведь ещё и про нечистую силу шёпотом говорят в солдатской среде. Не даром многие офицеры заказали себе из серебра… пули. Глядя на них, примером воспользовались и рядовые. Те, кто был беден или не успел купить серебро до того, как оно резко взлетело в цене, имел при себя хотя бы иглу из этого металла. Да что там, кое-какие солдаты даже тайком ходили в русские церкви, которым разрешили функционировать с началом оккупации. Тем самым новая власть хотела противопоставить себя большевикам. Возможно, у них и получилось бы такими решениями склонить на свою сторону значительную часть населения, да перестарались с карательными акциями и нескрываемым презрением к белорусам, коих немцы не считали за полноценных людей. А кому понравится, когда тебя и свинью в твоём хлеву ставят на один уровень?

Так вот, в церквях солдаты вермахта покупали святую воду. Именно покупали, так как среди них считалось, что отъём оскверняет её, забирая святость греховным поступком. Стоить заметить, что благодаря этим двух факторам — немецкому «добро» на восстановление работоспособности церквей и храмов вместе с немецкой набожностью, связанной со странностями на Витебщине — количество церковных приходов в разы увеличилось по сравнению с тем, как обстояло дело при советской власти. Чертовщины, происходившей в непроходимых лесах и болотах, боялись не только оккупанты, но и некоторые местные жители. Но не все. Были и такие, кто считал это событием с совсем другим знаком и молился не за спасения себя и близких от неизвестной силы, а о том, чтобы она помогла.

Сейчас в лесу оказались все перечисленные.

Вместе с более чем тысячью немцев в лес вошли несколько десятков местных жителей. Половина из них добровольно пошла на службу оккупантам и носили белые повязки полицаев. Остальных силой заставили стать проводниками, пригрозив казнить родственников.

Один из таких мужчин, пятидесятишестилетний Остап Киновец вёл роту немцев по краю болот. Вместе с ним в отряде шли ещё трое его соотечественников. Вот только в отличии от пожилого мужчины эти трое носили белые повязки на чёрных шинелях и были вооружены трофейными советскими карабинами.

Полторы сотни мужчин после себя оставили отлично видимую тропу почти с любого места в радиусе нескольких сотен метров. А уж сверху настоящую траншею в снегу можно было заприметить и с нескольких километров. И пусть над лесом не летали самолёты, зато имелся кое-кто другой.

«Эх, милый, спустился бы ты пониже да сел где-нибудь рядышком, чтобы я мог весточку твоим командирам отправить», — с надеждой подумал Остап, бросив быстрый взгляд в небо, где на огромной высоте кружил сокол. Птицу заметил, кажется, только Киновец. Прочие, и немцы, и русские больше смотрели по сторонам, чем вверх.

Увы, сокол не слышал мыслей русского проводника. И всё могло пройти по-другому, если бы вдруг Осип не почувствовал запах мокрой шерсти. На него он сделал стойку не хуже, чем легавая на дичь в кустах. Он закрутил головой, стремясь увидеть источник запаха.

Такое внимание не осталось незамеченным спутниками. Раздался громкий окрик из-за спины сначала на немецком, после которого отряд остановился. Затем к Остапу подошёл немец-переводчик с лейтенантскими погонами на шинели.

— Ты что-то увидел? Что? — он впился взглядом в глаза проводника.

— Ничего не увидел, господин офицер. Просто, живот прихватило и решил присмотреть местечко рядом, чтобы опростаться.

— Терпи.

— Так давно терплю, — торопливо сказал пожилой белорус. — А сейчас уж моченьки нет. Того гляди в штаны наделаю. А нам идти ещё часа три.

Немец молча не меньше минуты, сверля недоверчивым взглядом проводника.

— Ладно, — наконец, он произнёс и махнул рукой вправо, — вон туда иди. Далеко не отходить, будь на виду. Учти, будем за тобой следить, и если что-то окажется подозрительным, то… — он недоговорил. Вместо слов намекающе похлопал по своему автомату.

— Да что там может быть подозрительного-то? Опростаюсь и назад.

— И чтобы быстро.

— Конечно, конечно.

Остап торопливо, насколько позволяли сугробы, двинулся в указанную сторону, где торчали из снега макушки лесного малинника. Там он распахнул старое пальто, сделал вид, что расстёгивает поясной ремень и стягивает штаны, после чего опустился на корточки.

— Вот же ты морда немецкая, из-за тебя врать пришлось, чтоб тебе самому кишки скрутило, — пробормотал мужчина, который про себя досадовал на то, что не мог придумать иной отговорки. А ну как в самом деле припрёт позже, а немец уже не отпустит больше?

В следующий миг он едва не заорал от страха. Крик удалось сдержать, собственно, из-за того же страха, сдавившего горло. Всё дело было в том, что, повернув голову влево, он столкнулся со взглядом крупного волка, лежащего в снегу всего лишь в каком-то метре. И только сейчас Остап почувствовал тот запах мокрой шерсти, из-за которого так оживился пяток минут назад, что это не осталось незамеченным врагами.

«Порвёт, — подумал он, не спуская глаз со зверя. Но тот просто лежал и смотрел на человека. — Странные глаза, прямо… человечьи», — вдруг охнул про себя белорус. А потом, сам этого не ожидая от себя, торопливо зашептал. — Здравствуйте. Меня Остапом кличут, из Барсучих я. Немцы сегодня утром всех заперли в сарае и сказали, что живым сожгут, если не выйдут те, кто знает эти леса хорошо и могу провести к Витебску через них. Ну, я вышел, ещё несколько мужиков из наших. Но мы сговорились фашистских гадов завести в болота, чтобы они сгинули в них. У меня ж два сына воюют на фронте, а ещё дочка с внуками в Ленинграде. Она приехала туда в прошлом году в детский лагерь отдыха с ними, а тут война, их в город эвакуировали, а потом… эх, да сами, небось, знаете. Вы передайте, что я немцев заведу в топи, что в шести километрах отсюда будут. Там даже назад по следам не просто выйти будет. А просто так шарахаться — чистая смертушка. Да ещё какая.

Говорил Остап сумбурно, вываливая всё то, что накопилось в душе за этот день. И вдруг заметил, что обращается к пустому месту. Волка уже не было. И если бы не вмятина в снегу и отпечаток — всего один — крупной волчьей лапы, то он точно решил бы, что лесной хищник ему причудился.

Некоторое время он сидел на корточках, неотрывно смотря на след лапы. Потом, когда занывшие от неудобного положения колени дали знать о себе, он с кряхтением поднялся, и, играя для немцев, якобы подтянул штаны, заправился и торопливо пошёл к отряду.

— Вот теперь отлично всё, хорошо. Аж сил прибавилось, господин офицер, — бодро сказал он переводчику. — А то ведь лишнюю тяжесть в себе таскал.

Тот от такой откровенности брезгливо сморщился, что-то тихо произнёс под нос и сплюнул под ноги. И лишь после этого махнул рукой Остапу, мол, вперёд, показывай дорогу.

Спустя примерно сорок минут, когда местность вокруг разительно изменилась, став открытой, немецкий лейтенант вновь остановил роту и подозвал к себе Остапа.

— Ты ведёшь нас в болота, — заявил он. Автомат он забросил за спину, но при этом держал в правой руке пистолет, который вытащил из кобуры перед разговором с белорусом.

— Нет, нет, господин офицер, — Остап отступил на шаг назад и переменился в лице.

— А это что? — немец ткнул пистолетов в сторону заснеженного поля, на котором торчали редкие кривые и невысокие деревца, а также местами проглядывали тёмные лужицы воды и даже вроде как зелени — не то тины, не то водорослей, не то травы.

— Там болота, ага, — закивал Остап. — Но я ж предупреждал сразу, что рядом с ними нужно будет идти. Другого пути нет, чтобы быстро до Витебска добраться и ни на кого не наткнуться. Этой дорогой никто не пользуется — глушь непроходимая. Но сейчас всё замёрзло, господин лейтенант, идти полностью безопасно.

Лейтенант продолжал сверлить злым взглядом собеседника.

— Может свернуть туда, — Остап аккуратно, чтобы не спровоцировать врага, указал рукой в сторону близкого леса. — Потеряем часа четыре, зато на пути никаких болот, так, мелкие речушки и ручьи, да и те, может, во льду ещё, — видя, что немец всё также молчит, он озвучил несколько доводов. — Но здесь путь точно безопаснее и быстрее. Да вы же сами не видели чужих следов, даже звериных попалось всего несколько. И это не из-за опасности. Просто жратвы тут для них нет.

— Хорошо, пока я тебе поверю. Но прикажу расстрелять сразу же, как мне ещё раз покажется, что ты нас обманываешь, — сквозь зубы процедил лейтенант. — Заруби у себя на носу, что у меня есть карта и я отлично умею ею пользоваться. И на ней отмечены границы непроходимых топей.

— Да, да, господин офицер. Но смею сказать, что карты не могут заменить проводника. А я тут ещё до власти большевиков в Витебск заживал с парнями нашими. И ни разу не плутал, не тонул и не встречал людей, — потом решил польстить собеседнику и перевести внимание на другую тему. Даже если не получиться, то пусть оккупант злиться на мужика за его слишком длинный язык, а не за сомневается в способностях как проводника. — А вы очень хорошо разговариваете на русском языке, господин офицер.

— Я был учителем в Минске. Преподавал немецкий, — после короткой паузы, словно нехотя ответил ему лейтенант. И Остапу показалось, что в этот миг в глазах его врага мелькнуло нечто похожее на грусть, ностальгию. Будто предложи сейчас немцу вернуться обратно на место педагога, вернуть ему всё, как было до войны, то он без раздумий согласится. Если так подумать, то кое в чём немца можно было понять. Учителя с тридцатых годов стали пользоваться всесоюзным почётом, став по уважению даже выше, чем рабоче-крестьянский класс. Во многих школах учителя были в своём роде мелкими царьками, управляя детьми и их родителями, узнавая и получая очень многое от них. А ведь в 1920-хх преподаватели оказались сброшены на самое дно общество. Мало того, выгнать учителя из школы могли сами дети и их родители. А как относились к педагогам последние можно легко представить. Плюс, улучшилось заметно финансирование школ и ВУЗов. Лучшая зарплата у учителя до сталинской реформы не превышала сорока пяти рублей, в то время как дворник получал порядка семидесяти. Мало того, родителям требовалось платить за обучение, но этих денег сами преподаватели не видели. В общем, даже Остап в своей деревне знал, как сильно изменилась в лучшую сторону жизнь советских учителей к сороковому году. А уж у столичного учителя перспективы и условия всяко лучше, чем у сельского. Все эти мысли за секунду пронеслись в голе, собственно, не такого уж и глупого мужика.

— О-о, так вы учительствовали. Достойная…

— Хватит, молчать, — оборвал его лейтенант и ткнул ему в грудь стволом пистолета. — Ступай вперёд.

Остап закивал, развернулся к нему спиной и торопливо вернулся в голову колонны. При этом всё время ждал выстрела в спину. К счастью, в его услугах оккупанты всё ещё нуждались.

После неприятного разговора прошло не больше десяти минут, когда в план Киновеца вмешалась посторонняя сила. Сам Остап уже смирился со своей смертью. Боялся он только того, что кто-то из немецкой роты выживет и сумеет вернуться к своим, чтобы рассказать о его поступке.

«Да не, никто не вернётся, ни в жизнь им отсюда не выйти. Да и они не выпустят никого», — думал мужчина. Для себя он отвёл полчаса жизни. Как раз этого срока будет достаточно, чтобы завести врагов в самую топь, где пол слоем снега и тонкого льда прячется бездонная бездна.

И тут вдруг со всех сторон затрещали выстрелы, а рядом с ним из снега — Остап был готов поклясться чем угодно, что наст был не повреждён — выскочил волк, что сбил его с ног и навалился сверху. Весила зверюга как бы не весь центнер и от удара такой туши у Остапа дух перехватило.

«А вот и конец», — подумал он. Сил биться у него не осталось. Но удивительное дело — волк просто лежал на нём, не пытался разорвать горло или впиться пастью в другую часть тело.

Меж тем бой набирал обороты. Загрохотали несколько пулемётов, раздались взрывы первых гранат. В стрелковую трескотню иногда врывались человеческие вопли и крики. Всё это несколько раз перекрывал волчий вой, от которого у Остапа замирало сердце и стыла кровь в жилах.

Ему показалось, что прошла вечность, когда волк поднялся с него и отошёл на метр в сторону.

— Вставай, дед, хватит валяться, — секунду спустя раздался насмешливый голос рядом с ним. — Всё веселье пропустишь.

— Господи, — непроизвольно вырвалось у проводника, когда он увидел, что никакого волка нет, а рядом с ним на одном колене стоит молодой крепкий мужчина не старше тридцати лет в ватнике и ватных штанах, поверх которых был натянут военный маскировочный костюм из белой ткани. В руках он держал немецкий автомат с откинутым прикладом, затыльник которого был упёрт в правое плечо.

— Да не, обознался ты. Я не он, просто похож, — гыгыкнул оборотень.

Остап встал на одно колено, как автоматчик. Что говорить — не знал. Что-то спросить? Поблагодарить? Пока он думал, человек-волк потерял к нему интерес и сосредоточился на отстреле немногочисленных немецких пехотинцев. Короткими очередями, иногда и одиночными, он часто бил по врагам из своего оружия. Казалось, что при таком темпе стрельбы меткость должна страдать. Но этого не было. Киновец видел, как падали в снег оккупанты или замирали те, кто лёжа вёл ответный огонь. А ещё он видел, как среди ещё живых врагов метались пять или шесть волков. Они сбивали с ног немцев, рвали из глотки, дробили пастями им запястья и ладони, когда те пытались закрыться руками от стремительных бросков зверей. Порой волки обращались в вооружённых мужчин, похожих на автоматчика рядом с Остапом. Они делали несколько выстрелов из автоматов или пистолетов, после чего вновь перекидывались в животных, чтобы затем в броске добраться до чужого горла. Были и такие, кто предпочитал нож огнестрельному оружию и клыкам. Свой второй облик пара таких бойцов использовали для того, чтобы быстро домчаться до врага, а там превратиться в человека и устроить резню ножами.

Очень быстро с немецкой ротой было покончено. Очень многие фашисты утонули, когда стали метаться по болоту и проваливаться в окна. Пожалуй, эта участь постигла половину врагов. Никто не смог убежать. И пленных оборотни не брали.

— С нами пойдёшь, — сообщил Остапу один из людей-волков, когда бой был закончен. — Расскажешь лорду о том, что сделали немцы в твоей дерене. Или хочешь домой вернуться?

— А ваш, э-э, лорд, — мужчину сбило с толку такое упоминание, — он поможет?

— Поможет, — уверенно сказал оборотень.

— Тогда пошли.


Глава 17 | Лорд 3 | Глава 19