home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



12

Дверь, ведущая в неф, замерзла, и Рафаэлю пришлось толкать ее плечом. На обратной стороне двери треснул лед. Когда я пошел за ним, поднявшись на одну ступеньку вверх и резко спустившись в облако холодного воздуха, то понял, почему дверь замерзла. Неф был открытым, словно монастырский двор, со всех сторон, кроме нашей. Колонны почти полностью были оплетены красным увядшим плющом. Обычный порядок вещей был изменен: мы вышли не к алтарю, а к купели. Алтарь находился в противоположном конце зала. На нем стояли три стеклянные банки со свечами и лежала груда одеял. За алтарем простирался лишь угрожающе черный лес. Снег лежал плотным слоем на земле, и, когда мы шли, за нами оставалась дорожка следов.

В комке одеял лежал младенец. Его укутали от холода, почти превратив в тряпичную куклу. Он спал. Рядом с алтарем стояла прекрасная мраморная статуя. Она была обращена на ребенка и закрывала его от ветра. Статуя держала в руке колокольчик. Рафаэль поднял младенца. Он зевнул и проснулся, но, по-видимому, не возражал.

– Но как? – изумленно спросил я. – Как он здесь оказался?

– Посмотрите туда. Закройте лампу рукой.

Я обхватил лампу обеими руками так, что со стороны казалось, будто я держу звезду. Свет сочился сквозь пальцы. Рафаэль задул свечи. На протяжении нескольких секунд я видел лишь тусклые желтые вспышки там, где был свет, но затем заметил сияние между деревьев. Несколько птиц вспорхнуло в воздух, и через секунду целая стая сорвалась вверх. Каждая оставила за собой сияющий след. Ближе к земле дрожала дымка более приглушенного света. Там рос плющ, похожий на китайские фонарики. Хрупкие прозрачные плети опутывали высокие – в рост человека – корни деревьев. Теперь они увядали и скорее были останками настоящего плюща, но от них тоже исходило сияние. Свет был слишком мягким, чтобы заметить его из хорошо освещенной церкви. Вдалеке снова вспыхнула яркая волна: кто-то пробирался сквозь плети плюща.

– Это… пыльца, – пробормотал я, не отрывая взгляда от деревьев. – Там кто-то был. Человек только что ушел.

– Они оставляют больных младенцев здесь. Пока что мне кажется, что эта девочка здорова, но скоро мы выясним. Куда вы собрались?

– Я никогда не видел ничего более потрясающего… Это… Что это за плющ? Я никогда не видел…

– Он называется свечным. Остановитесь, не идите дальше. Граница здесь, перед вами. Они убьют вас, как только вы пересечете ее. Остановитесь.

– Хорошо. – Я махнул рукой перед лицом, потому что каждое мое движение оставляло странное сияние, похожее на искры фейерверка. – Здесь более густые растения… Черт побери. – Я рассмеялся, заметив колибри, которая нырнула в гущу свечного плюща прямо передо мной и улетела так быстро, что в пыльце остались ее очертания. – Покажите это ребенку.

– Она будет видеть это каждый день.

– Как часто вы сами обращаете внимание на это чудо? Я живу в миле от пляжа, но ни разу не купался там.

Рафаэль выглядел так, словно собирался обвинить меня в ребячливости, если бы только мог. Но он подошел ко мне и отдал ребенка. Девочка была теплой, как бутылка с горячей водой. Она взвизгнула и рассмеялась, когда я нарисовал для нее рукой зигзаг в пыльце. Вдалеке, между деревьями, снова показался человек, который принес ребенка, или его след в пыльце. Его сопровождали еще два человека. Они шли вместе, полупризраки, похожие на людей. Свет блеснул на земле: должно быть, там была вода или лед. Я вскарабкался на корни ближайшего дерева, чтобы рассмотреть получше. Прямая дорога из стекла уходила в деревья. Свет долго горел над ней после того, как пыльца оседала. Наконец я спустился на землю. Ветер трепал волосы Рафаэля, и пыльца окутала нас, словно пепел.

Девочка пискнула и попыталась поймать частички пыльцы, из-за чего те лишь отдалилась. Рафаэль дотронулся до моего плеча и кивнул в сторону церкви.

– Идите внутрь. Я вернусь через минуту.

– Куда вы?

– За молоком. Идите. – Он легонько толкнул меня.

Хотя я не снимал своего сюртука, а Рафаэль вышел без него, он вряд ли обращал внимание на холод. Он направился к мосту лишь в одной рубашке, даже не спрятав руки в карманах. Я подложил руку под голову младенца. Я уже не чувствовал пальцев от холода, и, казалось, кожа трескалась с каждым шагом. Я обвязал веревку от лампы с пыльцой вокруг запястья, чтобы ребенок мог держать ее, и толкнул дверь в церковь свободной рукой. Девочка прижалась лицом к лампе, разглядывая пыльцу. Я пододвинул стул к печи.

Я положил лампу на стол, сел и усадил ребенка на коленях. Девочка уже умела сидеть. Она дважды хлопнула в ладоши и улыбнулась, когда я тоже хлопнул вслед за ней. Затем она подалась вперед и прижала свои ручки к моим ладоням.

– Хочешь поиграть? – спросил я. Я не знал, о чем она думала. Я впервые в жизни имел дело с таким маленьким ребенком.

Девочка снова хлопнула и подождала, пока я повторю ее движение, а затем промахнулась, когда снова попыталась хлопнуть. Она поморщилась, и я рассмеялся.

– Похоже, с тобой все в порядке, не так ли?

Девочка улыбнулась. У нее только начали расти зубки. Вскоре вернулся Рафаэль, держа кувшин с молоком. Он вылил половину молока в ковш и достал стеклянный стакан со средней полки. Он был гораздо ниже, чем тот, кто повесил полки, потому дотягивался с трудом.

– Вы сказали, что здесь оставляют больных младенцев, – начал я.

– Трех-четырех в год.

Молоко начало кипеть быстрее, чем я ожидал, и Рафаэль снял ковш с огня. Где-то в недрах печи шипела горячая вода. Очередной поток воды, булькая и вздыхая, потек по трубам. Налив молоко в стакан, Рафаэль потянулся к ребенку. Я отдал девочку и дотронулся до стакана, проверяя, не слишком ли горячее молоко. Ребенок устроился с ним на коленях Рафаэля, и он обнял ее. Тельце было таким крошечным, что Рафаэль мог легко сомкнуть свои руки вокруг ребер девочки. Рядом с ней он выглядел нездоровым и бледным. Он не мог пошевелить безымянным пальцем на своей правой руке. Похоже, кость плохо срослась после давнего перелома.

– Почему? – спросил я.

– Это место – госпитальная колония.

– С одним… доктором с ножовкой и муравьями.

– Место, где они могут жить, – нетерпеливо сказал Рафаэль. – Вместе. Получить помощь. Не мешать тому, у кого впереди вся жизнь.

Девочка поставила пустой стакан, как сделал бы любой человек, хотя она была слишком маленькой, чтобы вести себя по-взрослому. Я снова наполнил его, и Рафаэль протянул стакан ребенку. Она осторожно взяла его – стакан был слишком тяжелым. Она прижалась ухом к груди Рафаэля, пока пила молоко, и мне показалось, что прислушивалась к его голосу. Когда Рафаэль замолкал, она поднимала голову.

– Странно, что их оставляют здесь, – пробормотал я.

– Разве?

– Да. Нет ничего странного в том, чтобы сбрасывать нежеланных детей со скалы. Это экономит время, еду, силы на рождение ненужного человека. Но оставлять их где-то… Ты ничего не сэкономишь, верно? Сначала кто-то должен присмотреть за ребенком. Местные люди занимаются сельским хозяйством, следят за своей территорией. Ничего не изменится, если бы они не избавлялись от детей. Они могут позаботиться друг о друге. Те же усилия.

Рафаэль смотрел на меня, пока я говорил, но затем медленно отвернулся.

– Я бы не стал говорить об индейцах и здравом смысле одновременно.

– Не хочу вас разочаровывать, но…

– В шестидесяти милях отсюда живет племя, – перебил Рафаэль, не глядя на меня. – Люди решили, что женщины должны рожать детей в одиночестве, в лачугах в двух милях от всех, на краю обрыва. Скоро они сами покончат с собой. Оставьте людей в подобном месте на десять тысяч лет, и у вас появится особый род идиотов. Наша раса не очень-то впечатляющая.

– Инки были чертовски впечатляющими, – возразил я.

– Инки жили в Куско, а не в Антисуйю.

Я неожиданно осознал, что это было не первое кечуанское слово, сказанное Рафаэлем. Но мой мозг не замечал их. Земли Антисуйю находились за горами. «Анти» означало «Анды». Теперь, когда Рафаэль устал, его акцент стал более заметным, согласные звуки – более резкими, и между словами появились крошечные острые паузы, которые звучали гораздо приятнее, чем в английском языке. Как бы неоднозначно я ни относился к Рафаэлю, я был готов слушать его всю ночь. Его речь напоминала балет, когда танцовщица перестает идти и взлетает в воздух.

– Мы не они, правда? – сказал Рафаэль ребенку, но девочка не слышала его. – Возможно, она глухая, – пробормотал он.

– Что теперь с ней будет? – спросил я. – И еще: не могли бы вы назвать ее Айви[8] в честь вьющего плюща? Было бы досадно упустить такую возможность.

Рафаэль едва не улыбнулся.

– Она – не мой ребенок, чтобы я давал ей имя. Мы найдем ей семью утром.

Девочка тут же расплакалась, словно ей не понравилась эта идея. Я посмотрел на нее и Рафаэля. Мысль о том, чтобы спать в доме с ревущим младенцем, не радовала. Я видел, что терпение Рафаэля тоже было на исходе, но он не стал трясти девочку. Он лишь прикоснулся к ее затылку, чтобы немного успокоить, и протянул маленькую игрушечную лошадку. Я не знал, откуда он ее взял, но девочка обрадовалась и с любопытством начала жевать швы на седле.

– Я иду спать, – заявил Рафаэль, как только девочка замолчала. – Я оставлю лампу на лестнице.

Я оглянулся, потому что не видел лестницы раньше. Она вела в колокольню, где, очевидно, спал Рафаэль. Комнат на нижнем этаже не было.

– В ящике рядом с вами лежит обсидиановая бритва. Они острее, чем металлические. Мыло на третьей полке шкафа. – Рафаэль снова терял голос. – Там же лежит чашка.

– Спасибо.

Мне показалось странным, что он точно знал, где что лежит. Но затем я вспомнил, каким дисциплинированным становится человек, живущий в одиночестве.

Рафаэль медленно поднялся, держа ребенка. Девочка выпрямилась и огляделась по сторонам. Похоже, у нее больше не осталось сил, потому что она снова прижалась к его груди. Он аккуратно положил лошадку на стол. Я постарался не завидовать тому, как плавно он поднимается по лестнице, держась за перила одной рукой. Девочка уткнулась носом в его плечо, поэтому я видел только ее глаза, но они сузились, когда она улыбнулась мне. Я помахал ей рукой, и она опустила голову, смутившись.

Я вышел из церкви. Снежинки застывали в моих ладонях на долю секунды и тут же таяли. Но воздух был наполнен ими, и на свету они напоминали последние пушинки старых одуванчиков. Во флигеле горела маленькая лампа. Я не помнил, чтобы Рафаэль заводил ее. Ветряная мельница на крыше церкви продолжала скрипеть на ветру, и каждые пару минут в трубах шумела вода.

Я вернулся на кухню, подбросил дрова в печь и уселся с книгой. Глаза слипались, но я хотел дать ребенку время на то, чтобы уснуть, прежде чем попробовать заснуть самому. В какой-то момент я заметил краем глаза, как что-то упало со стола, и подскочил от неожиданности. Я решил, что мне показалось, потому что звука удара не последовало. Я нагнулся, чтобы посмотреть.

Со стола упала игрушечная лошадка. Она мягко и беззвучно покачивалась в воздухе. Я попытался схватить ее, но не рассчитал и случайно оттолкнул ее. Игрушка начала медленно кружиться в воздухе. Возможно, я тоже потерял слух. Я осторожно взял игрушку и прижал к полу. Но когда я убрал руку, она снова поднялась в воздух. Не веря своим глазам, я опустился на колени и прижался виском к полу. Игрушка висела в воздухе на высоте четверти дюйма от каменного пола. Я смог пролистать под ней около двадцати страниц книги и обложку, после чего лошадка оказалась на книге. Я поднял ее, сполоснул под горячей водой и положил в центре стола, чтобы она не упала снова. Игрушка медленно покачивалась. Я снова подумал о статуе дома, чьи смыкающиеся вокруг свечи пальцы я вычеркнул из памяти, посчитав выдумкой. Следовало бы сбросить игрушку со стола и убедиться, что она действительно упадет на пол, но я так и не осмелился.


предыдущая глава | Утесы Бедлама | cледующая глава