home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



13

На следующий день я проснулся не слишком рано, и ничего не болело. При дневном свете комната выглядела не так, как я ее представлял, поэтому я не сразу понял, где находился. Мне пришлось долго лежать неподвижно, прежде чем я мысленно собрал все воедино. Вместо обычных окон здесь были стеклянные кирпичики в каменной кладке, по одному на каждые двадцать камней. Они неравномерно пропускали свет, подцвечивая его в зеленый и синий, а там, где в потоке обсидиана таял металл, – в медно-золотой. Все вместе они окрашивали пол в разные цвета. Должно быть, под моей кроватью проходила труба, потому что сквозь маленькие окна я видел, что шел снег, но под спиной растекалось великолепное тепло. Я сел и обхватил колени руками, чувствуя, будто кто-то сшил по кусочкам мое тело. Вероятно, Рафаэль заходил в комнату, потому что в стене рядом с маленькой фигуркой святого горела свеча.

Даже во сне Клем тяжело дышал. Воздух здесь был лучше, чем в Асангаро или Крусеро, но по-прежнему казался разбавленным. Я откинул одеяло, желая убрать небольшой груз с его груди. Я облокотился на трость и застыл в ожидании. Нога болела, но не так сильно, как я думал. Воспаление вокруг шрама спало по сравнению с тем, что было в Крусеро. Лишь почувствовав, насколько мне стало легче, я понял, как сильно беспокоился из-за ноги. Я смотрел на мир сквозь темный, как сажа, страх, на который я не осмеливался взглянуть. Мне казалось, что, если боль усилится, в этих краях мне отрежут ногу. Мои плечи расслабились. Я не замечал, как был напряжен. Казалось, меня только что выпустили из шахты.

На кухне пахло чистящим порошком и свежим паром: на стеклянных трубах сохли рубашки. Девочка, сидевшая на столе, что-то пролепетала и протянула в мою сторону деревянный кубик. Я пощекотал ее, и она рассмеялась глубоким смехом, который, казалось, не мог исходить от такого маленького существа. Девочка была в новой белой одежде, а Рафаэль – в одеянии священника. Было странно видеть его таким опрятным и облаченным в черное. Его словно заменили. Когда я вошел, Рафаэль ничего не сказал, и я его не винил – в шесть тридцать утра сложно говорить на третьем языке, – но он легонько постучал по печи, показывая, что там была горячая вода. У печи стояла миска с молотым кофе и небольшая подставка треугольной формы с натянутым ситцем вместо фильтра.

Угловое окно рядом с печью выходило на деревню, утопавшую в тумане. Горы находились совсем близко, поэтому свет до сих пор был тусклым, а лампы отбрасывали мое отражение на стекло. Все было покрыто снегом. Соломенные крыши превратились в белые треугольники с ярко-красными точками ветряных мельниц. На этой стороне росли не странные сосны, а обычные хвойные и хилые хлопковые деревья, чьи амбиции не совпадали с их переносимостью высоты. Снег в ветвях создавал новую густую крону. Я протер окно, запотевшее от сохнувшего белья. Вблизи стекло, толстое и неровное, выглядело странно. Оно не было цельным и состояло из осколков.

– Снегопад усиливается, – заметил я.

– Река замерзла. – Рафаэль резко опустил руки, и суставы его запястий ударились об стол. Ребенок посмотрел вниз, пытаясь увидеть, что вызвало такую вибрацию. В отличие от меня она не подскочила от неожиданности. Звук был громким и раскатистым, такой обычно издают грузные мужчины, желая занять больше места. Как бы ни был расслаблен Рафаэль вчера вечером, теперь он не хотел видеть меня на своей кухне. – Вы застрянете здесь, если только не решите вернуться в Асангаро.

Я стиснул кулаки, обнаружив, что почти вжался спиной в окно. Мне пришлось заставить себя отвернуться и поверить, что он не собирался делать резких движений. Из всех проблем, которые принесла больная нога, – хромоты, усталости и так далее, – тревога была самой глупой и утомительной. Я уже решил, что на самом деле нуждался в хорошей схватке, чтобы выиграть или проиграть.

Я забыл о Рафаэле, когда увидел женщину за окном. Она стояла в высокой неподвижной траве, росшей между церковью и мостом. Ее спина была выгнута вперед, и она опиралась на трость. Из-за этого она казалась пожилой, хотя мы были одного возраста. Она не сводила глаз с церкви.

Я попытался продолжить недавний разговор.

– Что ж, мы заплатим вам за наше пребывание здесь.

– Мистер Мартель и слышать об этом не захочет.

– В таком случае не нужно говорить ему.

Рафаэль нахмурился, словно не мог представить, что Мартель чего-то не знал.

Когда я снова повернулся к окну, женщина подошла ближе, и ее лицо, практически вжавшееся в стекло, заставило меня отпрянуть. Я прикусил язык, чтобы не вскрикнуть. Она подошла, чтобы просто посмотреть на меня. Через секунду женщина похромала прочь. На мосту показался силуэт мужчины. Он был огромным и волочил ногу. Я слышал через стекло этот резкий звук: скрежет о камни. По-видимому, мужчина покрыл свой ботинок металлом, чтобы он не изнашивался. Я отошел от окна, не зная, что происходит. Рафаэль наверняка слышал шум, но игнорировал его. Он играл с ребенком. Девочка сжимала его четки и пыталась найти край. Она хихикала каждый раз, когда трогала крест. На четвертый или пятый раз она снова звучно рассмеялась. Рафаэль тоже улыбнулся.

– Посмотрим, что будет дальше, – наконец сказал он. Ребенок развеселил его. – Возможно, после обеда все растает.

Я приготовил две чашки кофе. Когда я протянул одну Рафаэлю, он нахмурился, словно я предложил ему дохлую мышь. Я не сдвинулся с места, уже собираясь напомнить ему о вежливости. Но, очевидно, он сам вспомнил и взял чашку.

– Спасибо.

– Кто эти люди? – Я кивнул в сторону окна.

– Скоро начнется церемония. Мы выберем ее новых родителей.

Огромный мужчина с больной ногой остановился рядом с женщиной. Тем временем к ним приблизилась молодая пара. Мужчина был в инвалидной коляске. Она была собрана из обычного стула и колес тележки, но кто-то приделал деревянные лыжи к колесам, превратив коляску в подобие саней. Плечи женщины находились на разной высоте, что, вероятно, вызывало огромную боль. Она с трудом толкала коляску-сани.

– Что ж, пойдем? – сказал Рафаэль девочке. Он прикоснулся к ее макушке, чтобы привлечь внимание, и очень осторожно взял за крошечные ручки, давая привыкнуть к мысли, что игры с четками закончены. Когда девочка улыбнулась, он взял четки, поднял девочку и обернул ее в меховое одеяло. – Иди-ка сюда. Давай найдем тебе новую маму.

– Куда вы идете? – спросил Клем, войдя на кухню. Несмотря на сонный вид, ему явно стало лучше. В плохом состоянии его волосы не были такими рыжими. – Чей этот ребенок?

– Сейчас выясним, – ответил Рафаэль. Как только он открыл дверь и холод ворвался в комнату, я понял, что видел только последних прибывших. То, что вчера показалось мне поляной, на самом деле оказалось заросшим двором, почти полностью заполненным людьми. Стояла абсолютная тишина. Лишь шуршали ветки деревьев и доносились трели птиц. Я тоже встал, чтобы закрыть дверь, но замер на пороге, потому что люди немного зашевелились, увидев ребенка. Клем надоедливо тянул за рукав, и я рассказал ему о колокольчике и церкви.

Тем временем Рафаэль выступал с речью. Он говорил по-испански, который даже за такое небольшое время начал казаться мне официальным. Для обычного общения он предпочитал кечуанский. Рафаэль сказал, что у ребенка не было явных повреждений, кроме разве что глухоты. Люди снова зашевелились. Кто-то в первом ряду захлопал в ладоши. В толпе почти не было прямостоящих людей. Все были искривлены: у одних не было конечностей или глаз, другие просто выглядели странно.

– Он не шутил, когда сказал, что это госпитальная колония? – прошептал Клем мне на ухо.

– Нет, – пробормотал я. Неожиданно я ощутил зависть. Было сложно всегда быть самым медленным и терпеть всеобщее внимание. Если бы я жил в подобном месте, я бы не чувствовал себя таким никчемным. Хотя, возможно, это были лишь фантазии. Я чувствовал себя еще хуже, живя с Чарльзом. Но здесь царила другая атмосфера.

Мальчик лет двенадцати вышел вперед с красивой стеклянной чашей из голубоватого стекла. Десяток человек, в основном женщины, по очереди подходили и бросали в нее маленький обрывок веревки с узелками. Мы с Клемом переглянулись. У него загорелись глаза.

– Это индейская узелковая письменность, – тихо сказал он.

Когда Клем впервые рассказал о ней, я плохо представлял, что это такое. Я едва не признался, что видел, как Рафаэль плел узелки на веревке по пути сюда, но вовремя понял, что вызову вспышку восторга на такой серьезной церемонии.

Вместе с обрывком веревки люди клали рядом с Рафаэлем что-то еще: корзинку с ананасами, банку с перцем или стручками какао, одежду.

– Здесь церковь не платит священникам, – объяснил Клем. – Они не работают по найму. Ты платишь за церемонию, обычно деньгами. Рафаэль разбогател бы в Асангаро, но вряд ли местные жители относятся к валюте, как мы. Скорее всего, эти вещи – способ доказать, что у них есть средства на содержание ребенка. Это их ценное подношение.

– Мария, ты говорила, что хочешь ребенка, – сказал Рафаэль кому-то. – Не бойся.

– Но она безумна, – возразил кто-то.

– Если она выиграет, ей помогут, не так ли?

Невысокая округлая женщина медленно вышла из толпы, крепко сжимая в руках обрывок веревки. Рафаэлю пришлось уговаривать ее бросить веревку в чашу, а затем подтолкнуть обратно к толпе. Она положила мягкую белую шкурку и вернулась к пожилой женщине, которая приобняла ее. Рафаэль пристально посмотрел на шкурку, словно она была чем-то слишком дорогим.

Как только все бросили обрывки веревок с именами в чашу, мальчик отдал ее Рафаэлю. Тот несколько раз перемешал их и вытащил одну. Ему не нужно было смотреть на нее: он чувствовал все узелки. Клем крепко сжал мою руку.

– Боже, это словно путешествие в прошлое. Невероятно.

– Хуан и Франческа Уаман, – объявил Рафаэль.

Молодая женщина в первом ряду, та, чей муж был в инвалидной коляске, зажала рот рукой и бросилась к ребенку. Все радостно зааплодировали. В воздухе повисла смесь испанского и кечуанского, которую я не понимал. Клем улыбнулся.

– Они желают им удачи. Боже, только посмотри. Что это?

Люди подняли маленькие стеклянные пузырьки и излили их содержимое на новоиспеченных родителей и ребенка. Это была та же пыльца, что и в лампах. Оказавшись в воздухе, она окутала всех, и яркое сияние следовало за каждым движением людей. Рафаэль очень осторожно передал девочку Франческе. Как только Франческа крепко взяла ее, он отошел в сторону и сжал кулаки. Он выглядел встревоженным и расстроенным, но никто не замечал этого. Все были слишком заняты ребенком. Казалось, девочка вызвала повышенное внимание: люди восхищались ее идеальностью.

– Это пыльца, – сообщил я Клему. – Ты увидишь ее в лампах. Ее очень много в лесу.

Я рассказал ему о странных силуэтах, которые видел прошлой ночью.

– Они ушли в лес? Чунчо? – Эта мысль привела Клема в восторг.

– Я лишь видел следы в пыльце.

– Это интересно, – пробормотал Клем. – Если кто-то содержит колонию, колония должна делать что-то для них. Иначе бы здесь сбрасывали детей со скалы, как в Спарте.

– Я подумал о том же. Но Рафаэль все отрицает.

– Полагаю, Рафаэль скрывает самое интересное, чтобы позлить нас.

С этими словами Клем вышел во двор, чтобы поздравить семью Уаман.

Люди столпились вокруг пары, а Рафаэль вернулся на кухню, чтобы сварить кофе. Вскоре люди начали расходиться. Кто-то играл на гитаре. Пока в чашку медленно текла вода из-под крана, Рафаэль развязал шнуровку своей сутаны на спине. Он зашнуровал ее крестообразно, чтобы позже снять самостоятельно, хотя мне показалось, что шнуровать ее нужно было иначе. На задней части воротника шла лента из красного бархата.

Местная религия всегда казалась мне аляповатой, но, находясь здесь и глядя на Рафаэля, стоявшего рядом с фигуркой святого из золота и стекла, я понял, что его вера могла существовать лишь при свечах. Она не работала при ярком непрощающем свете в Лондоне или любой скандинавской стране, где в соборах в глаза бросалась даже пыль. Но в теплом полумраке и тенях все, что дома казалось вульгарным, приобретало смысл. Фигурка святого выглядела как ожившая картина, написанная маслом. Так выглядел и сам Рафаэль. Английская религия была религией книг: на первый взгляд она казалась мрачной и невыразительной, и понять ее можно было лишь с помощью литературы. Но религия Рафаэля была картиной, старой театральной пьесой в стране, где не каждый умел читать, а хороший свет обходился дорого.

Под сутаной Рафаэля скрывалась обычная рубашка. Он натянул рукав на пальцы и потер глаза.

– Это было потрясающе, – рассмеялся Клем, ввалившись в комнату. Через открытую дверь вслед за ним залетели снежинки и холодный воздух. – Люди умеют писать свои имена на кипу[9]. Эта традиция возобновилась недавно или была нерушимой со времен инков?

– Я похож на человека, который хранит на кухне машину времени? – спросил Рафаэль, надевая жилет, который висел на заслонке печи, словно полотенце. Он был старым, но подкладка выглядела новой: голубой индейский ситец лучшего качества с птицами, нарисованными вручную. Я уже видел эту ткань. Точно такая же подкладка была в пиджаке папы. Но тот пиджак был старым еще в моем детстве. Его носил мой дед. Должно быть, Гарри Тремейн привез отрез ткани в подарок кому-то, и человек тратил его с умом, раз до сих пор оставались свежие обрезки. Увидев новую подкладку, я почувствовал себя так, словно только что разминулся с дедом.

– Невероятно, – воскликнул Клем и прошел в часовню очень уверенным шагом.

Рафаэль взял свою чашку и даже не оглянулся, когда из часовни раздался звон: Клем вывернул содержимое своей сумки, пытаясь найти карандаш.

– Вы не чувствуете горячее, – произнес я.

Рафаэль поднял глаза. Они были пустыми. Три-четыре ребенка в год… Наверное, ему было нелегко, если он хотел детей. Я не стал спрашивать, но вряд ли священникам разрешалось вытащить из чаши веревку со своим именем.

– Разве горячий кофе отличается по вкусу от холодного? – спросил он.

– Я могу проверить, горячий ли он. И пар приносит запах, поэтому…

– Верно.

– Я пошел, – радостно заявил Клем, вернувшись на кухню и надевая свой сюртук. Он держал в руках дневник, а из кармана его жилета выглядывал карандаш.

– Нет, вы никуда не идете, – Рафаэль отставил в сторону чашку с кофе. Он так и не притронулся к напитку. – Я покажу лес и границу, за которую вам нельзя выходить. Не хочу, чтобы кто-то обвинил меня в том, что я вас не предупредил.

– По правде говоря, я не особенно талантлив в обрезке деревьев. Это скорее по части Меррика…

– Там шесть маркайюк, – перебил его Рафаэль.

– Продолжайте.

Я поплелся за ними, наспех застегивая свой сюртук. С момента окончания церемонии выпал новый снег. Он хрустел под ногами. Как и прошлой ночью, Рафаэль вышел без верхней одежды, и я понял, что он не чувствовал не только тепло, но и холод. Через несколько шагов меня осенило. Я должен был понять это раньше: он обогревал дом для нас. Он готовил в печи, но не нуждался в нагревательных трубах. Я присмотрелся к вязанкам дров, лежавшим у входа в церковь, чтобы по возвращении узнать, сколько они стоят или по крайней мере сколько времени Рафаэль тратил на их подготовку.


предыдущая глава | Утесы Бедлама | cледующая глава