home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



21

Перу, 1860 год

В пустой церкви разносилось эхо. Темнота и холод подкрались к окнам. Я следил за огнем в печи и трубами. Мне было чем заняться – доделать рисунки и позаниматься испанским, – но я так и не смог заставить себя. В итоге я подошел к окну, выходившему на границу под углом. Отсюда были видны потоки света, которые оставляли в пыльце звери. Я увидел медведя, но никого, кто был бы похож на человека. Идея с границей казалась мне неплохой. Возможно, это был тот же вал Адриана, сведенный до того, что отражало стену в безупречно охраняемом мире: черты на земле. Но я не знал, был ли этот мир безупречно охраняемым.

Вскоре часовые механизмы ламп остановились, и мне пришлось завести их вновь. Это привело меня в порядок, и я решил приготовить ужин, как вдруг услышал звон колокольчика в нефе.

Я прижался к стеклу. В пыльце никого не было, хотя я ничего бы не увидел из церкви под таким углом. Через секунду колокольчик зазвенел снова, затем еще раз – дольше. Наступила тишина. Я надел сюртук и подошел к двери. Она замерзла, и мне пришлось толкать ее плечом. От одной мысли, что мне придется нести ребенка по скользким мосткам, у меня защемило в груди.

На алтаре горела одна свеча, но и в ее свете было отлично видно, что там лежал не ребенок. Там полусидело, полулежало тело мужчины, и свет от свечи окрашивал его волосы в ярко-красный.

Я облокотился на алтарь и почувствовал, как острые края камня врезаются в кожу ладоней. Поначалу мне казалось, что я не должен трогать тело, и я не сразу смог избавиться от этого чувства. Клем был холодным, как алтарь. Он не походил на себя, потому что никогда не выглядел таким безжизненным, даже во сне. Я ожидал, что расстроюсь, разозлюсь или почувствую что-нибудь приличествующее случаю, но ощутил лишь страх – не из-за леса или Бога, а из-за Минны. Мне придется объяснять ей, что произошло, и вряд ли я смогу солгать. Но правды я не знал. Я не помнил, почему отпустил Клема: потому что это казалось верным решением или потому что он меня обидел.

Я услышал голос Рафаэля в голове. Он спрашивал, какого черта я делаю. С тех пор, как мы ушли из флота, Клем участвовал то в одной, то в другой археологической экспедиции. Я же стал винтиком Ост-Индской компании. Из нас двоих я был сильнее, но я забыл об этом, потому что слишком привык к чувству опустошенности. Затем я взбрыкнул, и последствия оказались гораздо хуже всего, что Клем сделал со мной. И я сделал это в церкви человека, который был на порядок сильнее окружающих людей, но всю свою жизнь стирал их белье. Я никогда не испытывал такого стыда. Он обжигал, тихий, но собранный, как керосиновая лампа, до тех пор, пока что-то во мне не превратилось в стекло. Мне пришлось поднести руку к свече на алтаре, чтобы боль избавила меня от уверенности, что я сойду с ума. Это помогло: мой разум прояснился.

Вокруг шеи Клема были следы, глубокие и темные, в форме пальцев. Я поднес руку, не дотрагиваясь до него. Следы нанес кто-то гораздо крупнее меня. Я поднял руку Клема. Кожа на его пальцах была стерта обо что-то твердое. Я поднес лампу к его ногтям. Некоторые были сломаны, но если под ними что-то и было, то я не мог разглядеть. Явно не кровь. Тот, кто его поймал, был одет во что-то прочное. Я окинул взглядом деревья, утопавшие в темноте. Там должно было быть светло, ведь тот, кто принес Клема и позвонил в колокольчик, ушел в лес. Но я увидел лишь маркайюк. Они не двигались.

Я оставил Клема на холодном алтаре и скрестил его одеревеневшие руки на груди. Затем я вернулся в церковь и прижался спиной к двери, опираясь руками на трость. Мне хотелось отправиться к Инти, но она бы ничего не сделала, лишь настояла бы как католичка на том, чтобы молиться над телом в снегу. Мне же просто хотелось выговориться.

– Ты отпустил его, – сказал я себе вслух. – Теперь живи с этим.

Я сел у печи и разложил пасьянс.


Утром я вышел во двор, когда за горами показалось солнце. Было уже довольно поздно, потому что в ранние часы здесь стояла темень. Я направился к границе. Попытки в темноте угадать предметы по их следам на пыльце сводили с ума, и мне хотелось увидеть деревья при дневном свете, в их обычном виде. Лишь приблизившись к границе, я увидел груды серого меха на земле. Повсюду лежали трупы волков. Все они находились рядом с маркайюк, некоторые – на нашей стороне соли, другие – перед границей. Кто-то свернул им шеи. Я остановился перед ними и замер, прислушиваясь, потому что мне казалось слишком невероятным то, что все они были мертвы. Но кроме своего дыхания я ничего не услышал.

Должно быть, волки пришли на запах крови. Они бы почувствовали его на расстоянии полмили. Я вздрогнул, осознав, что ничего не услышал во сне. Волчьи стаи не были тихими. Звери звали друг друга в лесу, но я не слышал воя, хотя был уверен, что всего лишь задремал. А затем кто-то убил всех волков, чего я тоже не услышал. Теперь попытки прислушаться казались ничтожным занятием. Соляная черта странным образом отталкивала меня. Даже решившись, я не смог бы пересечь ее. Я долго всматривался в деревья, пытаясь увидеть хоть что-то – искру пыльцы, других зверей, – но в лесу было тихо.

Я услышал скрип кожи и медленно повернул голову, не зная, хотел ли я видеть то, что там было. Ко мне повернулись две маркайюк. Одной из них был святой Томас. Как всегда, он выглядел скорее заинтересованным, чем осуждающим.

– Я не перехожу границу, – вслух сказал я.

– С кем вы разговариваете?

Я резко обернулся. Рафаэль остановился на границе, поправляя сумку с воском для маркайюк, висевшую на плече рядом с ружьем. Под ремнем сумки остался красный след. Он был так бледен от холода, что мог сойти за испанца, и все же он был жив.

– Где вы были? – спросил я. Мой голос прозвучал блекло.

– На кладбище, чистил… Вы же видели, как я уходил, почему вы спрашиваете?

– Семнадцать часов назад.

– Семнадцать… часов.

Рафаэль скользнул взглядом по деревне. Утренний свет только появлялся из-за гор. Черепица некоторых домов была стеклянной, и она блестела в солнечных лучах.

– Где вы были?

– Нигде, я просто…

– Боже, – воскликнул я, едва не рассмеявшись. – Клем лежит на алтаре, мертвый. И вы говорите мне, что просто решили прогуляться ночью? Или вы исчезли, чтобы мы пересекли границу, пытаясь найти вас, и каждый мог поклясться мистеру Мартелю, что это не вы нас убили? Решили избавиться от приезжих идиотов, беспокоящих ваши маркайюк?

Из всех глупых вещей ссора с человеком, который скорее всего убил половину членов экспедиции, должна была занимать первое место в списке. Но я был настолько пристыжен и зол, что не думал о том, опасен ли Рафаэль. Я тоже был опасен: Клем помог мне вспомнить это. Я знал, что при необходимости мог выхватить ружье у Рафаэля и пристрелить его. Я был почти на голову выше него. Обычно люди свирепеют от ярости, но я был спокоен, лишь более внимателен.

– Мертвый? – Голос Рафаэля оборвался. Он пошатнулся и положил руку на замшелый ствол дерева рядом с нами.

– Это сделали вы?

– Нет! Остановитесь… остановитесь. – Рафаэль шел с трудом. Он дышал слишком быстро и отрывисто. Пальцы его рук побелели. В складках рубашки застряла хвоя и пыльца. При любом движении она поднималась в воздух, особенно когда дул ветер. Казалось, он растворялся в морозном утре. Я нахмурился. Было сложно представить его в таком виде после ночи, проведенной в палатке. Из его воротника выполз паук. Я взял его и показал Рафаэлю, прежде чем он спрыгнул с моей руки на дерево. Рафаэль отпрянул и наконец раскрыл руку полностью. Между манжетой его рубашки и первыми суставами пальцев шла паутина. Он быстро смахнул ее и замер, почти перестав дышать.

– Пойдемте в церковь, – наконец сказал я.

– Я не могу пошевелиться. – Рафаэль говорил так тихо, что я с трудом разобрал его слова. – Я приду в себя через минуту.

Впереди вдоль границы пыльца сгущалась и формировала холодные узоры в воздухе. Было трудно поверить, что ее могло быть так много в снегу, но плющ, обвивавший деревья, почти завял: мороз убил его на этой неделе. Стоял самый разгар лета. Моя нога болела из-за долгого неподвижного стояния на холоде, но я не мог заставить себя сесть в корнях дерева, которые посерели от инея. Рафаэль выставил руку вперед в нескольких дюймах от моей груди, запрещая мне подходить ближе. Его руки дрожали.

– Расскажите, что произошло, – велел я. – И прошу вас – постарайтесь убедить меня.

– Это… то же самое, что и всегда, но дольше. – Рафаэль с трудом говорил по-английски, и я видел, как он пытается подобрать слова, но не может. – Бывает иногда.

Сначала я не понял, но потом осознал, что Рафаэль сказал либо самую честную правду, либо ложь, которую придумал в тот момент, как замер у статуи на реке в Сандии.

– Каталепсия, – заключил я. – Так долго?

– Бывают долгие приступы. Даже дольше, но я не ожидал… Иначе я бы сказал вам, – с неожиданным жаром заявил Рафаэль. – Я бы попросил следить за мной.

Мне предстояло принять решение. Рафаэль избегал моего взгляда. У Мартеля он выглядел здоровым, но теперь был бледен, как и я. Даже его черные волосы потускнели и стали каштановыми. Я был уверен лишь в том, что все это время он провел на свежем воздухе. Возможно, то был подвиг выносливости, который достаточно крепкий и упорный мужчина мог совершить благодаря своей силе воли.

– Если бы я убил его, я бы не разговаривал с вами сейчас, – тихо продолжил Рафаэль. Он перешел на испанский. Если он и притворялся, что паниковал, я никогда не видел такой хорошей актерской игры. – Я бы застрелил вас. Разве не так?

Я кивнул в сторону границы.

– Мне ничего не известно об этом месте. Мне кажется, что мы петляли вокруг законов, которые никто не мог объяснить с момента нашего приезда. Я ничего не знаю. Я не знаю, что происходит за границей. Не знаю, с кем вы общаетесь там, не знаю, как и зачем, черт побери, люди создают статуи, выглядящие так, будто они ходят. Я не понимаю вашу религию и что она требует от нас. Абсурд. Я не в силах понять, что вы сделали на самом деле.

– Я клянусь вам, что не убивал его. Я думал, что отлучился на десять минут.

Продолжать разговор не имело смысла. Все зависело от того, хотел ли я верить Рафаэлю. Я хотел. Яростная решительность, которая заставила меня взглянуть ему в глаза, рассеялась. Она словно стекла в хвою на земле, и я почувствовал себя опустошенным. Я медленно снял свой сюртук. Рафаэль молча взял его и надел, предварительно стряхнув пыльцу и иголки со своей одежды. Теперь ветер пронизывал меня до костей.

– Спасибо, – сказал он.

– Семнадцать часов. Вы должны были умереть. В таком виде вы должны были погибнуть шестнадцать часов назад. Вы были укрыты?

– Нет. Просто на кладбище.

Рафаэль провел рукой по волосам. Они обледенели от холода. Он нахмурился, когда заметил, что лежало вокруг нас.

– Волки. Когда это произошло?

– Я не знаю. Я ничего не слышал. Полагаю, они пришли за телом Клема.

– Их убили… Они не пропустят стаю волков в Бедлам. – Рафаэль кивнул в сторону соляной черты, имея в виду людей, которые жили за ней. – Граница работает в обе стороны.

Я снова всмотрелся в деревья. Я не понимал, как люди могли постоянно скрываться. Пыльца показывала движения каждого человека, каждого зверя, даже мотыльков. Самые обученные солдаты не могли все время стоять на одном месте.

– Что ж… Нам лучше вернуться в церковь, – предложил я. Я облокотился рукой о ствол дерева, чтобы перешагнуть корни, покрывавшие неровную землю. – Вы можете идти?

Рафаэль поднял голову и кивнул. У Мартеля его глаза были черными, но теперь в них появились серые прожилки. Он словно терял свои цвета. Это началось неделю назад. Я попытался вспомнить, как часто в его волосах мелькали рыжие пряди, которых не должно было быть. Тогда его волосы, как и у всех жителей деревни, были черными.

– Почему Маркхэм ушел? Я целую неделю говорил вам не делать этого.

– Он решил, что за границей разбит лагерь поставщиков хинина, а не чунчо, и что вы ушли предупредить их о нас.

На лице Рафаэля не отразилось ни возмущения, ни беспокойства, ни даже удивления.

– Каждый, кто оказывается здесь, так думает, – вздохнул он. – Мы проведем похороны завтра, если вы не против, что он останется здесь.

– Нельзя перевезти тело через горы?

– Это будет неуважением.

– Тогда завтра. – Казалось, мой голос исходил издалека. Я не думал, что Клем меня оставит.

– Лучше бы на его месте были вы, – рассеянно пробормотал Рафаэль, крутя в руках четки.

– Что?

Он повернул крест.

– Вы довольно легкий.

Я улыбнулся. Рафаэль распахнул дверь в церковь и повернулся, чтобы помочь мне подняться. Я взял его за руку, и он втянул меня в комнату. Рукава моей рубашки замерзли и промокли от снега, который пришел из долины. Зубы болели из-за того, что я стиснул их слишком сильно. Я так и не решил, стоит ли доверять Рафаэлю. Но я слишком устал и замерз для разговоров, и в тот момент по крайней мере был благодарен ему за то, что он сделал мысль о похоронах более сносной. Он словно подставил свое плечо, разделив мою ношу.


предыдущая глава | Утесы Бедлама | cледующая глава