home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



23

Похороны состоялись на следующее утро. Деревня была такой маленькой, что их не пришлось откладывать: Рафаэль позвонил в колокол, и люди сразу пришли, облаченные в черные шали. Я ничего не слышал, потому что спал. Он пришел ко мне, коснулся моего плеча и сказал, что пора вставать. Я подскочил от неожиданности и схватил его за руку. Рафаэль дождался, пока я полностью проснусь. Он снова был в опрятной черной сутане. Свет, проходивший сквозь стеклянные камни в стене, окрашивал его волосы в рыжий – более темный оттенок, чем волосы Клема, но все равно рыжий. Я не стал спрашивать, что с ним происходило. Меня невероятно злило, когда люди задавали слишком много вопросов о моей ноге.

Я взял с собой сумку. Мартеля удивило это, на что я ответил, что церковь никогда не закрывалась, и у меня уже украли несколько вещей. Кажется, он поверил мне, и я ушел, чувствуя, как бешено бьется сердце в груди.

В тот момент мне хотелось просто вернуться в Асангаро и уехать домой. Я чувствовал себя опустошенным. Мне предстояло рассказать обо всем Минне, а Сингу – о Мартеле, но потом я хотя бы смогу спать, не переживая, что кто-то собирается убить меня.

Но затем меня бы отправили в пасторат в Труро, если место священника еще не было занято. Синг потерял бы работу. Армия напала бы на Бедлам и уничтожила его. Мне пришлось закрыть глаза на секунду. В доме Мартеля я сказал Рафаэлю через стену, что скорее позволю поставщику хинина пристрелить меня, чем уеду. Я почти шутил, но, по правде говоря, именно так и думал. Что бы ни задумал Рафаэль – решил бы всадить пулю мне в голову или действительно помочь, – все было лучше, чем вернуться домой.

Акила вырыл могилу в дальнем конце границы. Месса была католической и короткой, потому что все стояли, и мороз в тени деревьев проникал до костей. Я не сразу заметил, что идёт дождь. Спустя пару секунд я удивился этому, ведь за деревьями по-прежнему падал снег. Тяжелая капля упала на рукав моего сюртука. Это была не вода, а жидкое серебро, и от удара большая капля разбилась на множество маленьких, которые скользнули по рукаву и закатились под манжету рубашки. Когда я опустился на колени, пытаясь найти их, то заметил, что хвоя была усыпана серебряными бусинами. Они проникали в почву, и казалось, кто-то расплавил зеркало над всем кладбищем.

– Это ртуть, – пояснила Инти. – Она падает с деревьев. Они впитывают ее из могил и выделяют в холодные дни.

Я изумленно поднял голову. Это казалось невозможным. Даже если бы под землей было скопление ртути, она должна была испаряться через крошечные жилки в листьях или хвою, но воздух был пропитан ей. Инти поймала несколько капель и показала мне, как они дрожат и скользят по руке.

– Тебе повезло, – добавила она. – Должно быть, лесу понравился мистер Маркхэм. Когда ртутные деревья плачут на похоронах, это к большой удаче.

– Я не… Откуда здесь ртуть? – обессиленно спросил я.

– Из шахт. Слышал об Уанкавелике? Это месторождение ртути. Когда долго работаешь с ртутью, она проникает в тебя. Сводит с ума, убивает. Многие годы назад женщина-доктор придумала путь для паломников, чтобы шахтеры, закончившие работать, могли прийти сюда и восстановить здоровье. Или умереть. Когда их хоронили, тела сгнивали, но ртуть текла с горы и наталкивалась на стекло. Она скопилась в корнях деревьев, и теперь здесь идут ртутные дожди.

– Но это невозможно… – Я сдался и сел на корни ближайшего дерева, на котором был вырезан человек с кричащим лицом.

– Это не работает с другими деревьями, – продолжила Инти. – Только с белыми деревьями. Кстати, это она. – Она показала на одну из маркайюк.

– Кто?

– Доктор, которая привела шахтеров. Это она. Она почти не двигается. С ней что-то не так. Ра-ча думает, что она отравилась ртутью.

– А… Пожалуй.

После службы я направился к святому Томасу. Рафаэль ждал меня в толпе людей, которые молились или протягивали другим маркайюк соль, стеклянные ракушки и обрывки веревок с узелками. Судя по звуку, амфоры были заполнены пузырьками с солью почти полностью. Я тоже положил один, медленно, не зная, о чем должен молиться. Рафаэль смотрел, как Мартель, Киспе и Эрнандес идут в церковь, рядом с которой мужчины складывали палатки. Все утро Киспе не отходил от Рафаэля, но отдалился во время мессы в знак уважения к церемонии. Это ясно показывало, что ему не хотелось на священной земле держать церковнослужителя жесткой хваткой. Как только они ушли, Рафаэль кивнул в сторону границы, где проходил обходной путь вдоль реки, по-прежнему заваленный снегом.

– Идите туда. Я найду вас. – Он перешагнул соль, словно собирался снова почистить маркайюк на кладбище. Его шаги оставляли следы на замерзшей траве, в которых скапливалась ртуть.

Я послушался и пошел вдоль соляной черты, где было меньше снега. Никто не обратил на меня внимания, а если и обратил, то, должно быть, посчитал, что я имел право прогуляться в одиночестве. Рафаэль шел по другую сторону границы на расстоянии тридцати ярдов. След в пыльце был тусклым, и я бы не разглядел его, если бы не искал. Он шел медленно, чтобы не обгонять меня. К тому же медленные движения поднимали меньше пыльцы.

Как только мы скрылись за поворотом, Рафаэль вышел ко мне. Даже на таком небольшом расстоянии от деревни в лесу стояла абсолютная тишина. Снег заглушал шелест веток, и в четырехстах футах за скалами виднелась река. Она почти полностью замерзла, но три полосы отраженного солнечного света перед утесами растопили ее. Там, где вода снова замерзала, лед напоминал зеркало.

– Хорошо, – тихо сказал Рафаэль. – Я принес вам кое-что. От Инти. Она сняла с вас мерки в тот день, когда вы познакомились.

Рафаэль достал деревянный обод из своей сумки. Он крепился на петлях и имел бронзовую застежку. На нем были вырезаны драконы, окруженные плющом и деревьями. Рафаэль держал его обеими руками, а затем отпустил. Обод не упал, а начал аккуратно вращаться между его руками, словно он держал пару магнитов. Но магнитов не было. Рафаэль убрал руки. Позолоченные глаза драконов мерцали, пока обод вращался в воздухе.

– Это белое дерево? Но в деревне ничего… – Я замолчал, вспомнив игрушечную лошадку и древесные опилки у Инти.

Рафаэль дотронулся до дерева рядом с нами.

– Эти деревья молодые. В деревне все построено из древесины деревьев, растущих в глубине леса. Там меньше лесных пожаров. Чем старее дерево, тем лучше его подъемная сила. Вот как подмостки в деревне выдерживают вес зданий. Я не знаю, что в нем, но оно работает. Готовы?

Я кивнул.

Рафаэль взял обод и снял ружье.

– Возьмите. – Он опустился на колени в снегу. – Когда я застегну обод, он возьмет на себя вес вашей ноги. Вам придется опираться на нее, чтобы не упасть.

Я замер. Рафаэль окинул меня взглядом и застегнул обод над шрамом вокруг моей больной ноги. Все произошло так, как он сказал. Неожиданно я почувствовал, будто левая нога исчезла. Я словно сел. Боль в шраме исчезла, и меня потянуло в сторону, как будто кто-то начал поднимать меня. Но я вовремя спохватился, и мне действительно пришлось наклониться вперед или точнее распределить вес так, как если бы моя нога была полностью здорова. После столь долгой хромоты это ощущалось как наклон влево.

Я дотронулся до обода. Он был гладким, без углублений, но с заметными ячейками в древесине. Инти отполировала его и покрыла лаком, чтобы он не пропускал влагу. Я медленно шагнул вперед. Равновесие было шатким, но ничего не болело. Я слишком много думал об этом и быстро споткнулся. Рафаэль поймал меня за локоть и выпрямил, затем отошел назад и выставил руки в качестве поддержки. Я пошел вперед, на этот раз удачней.

– Но… мне не больно.

– Хорошо. Пройдите еще. В корнях.

Я взял его за руку, и в течение нескольких минут Рафаэль поддерживал меня, пока я не смог идти самостоятельно. Его рука, как и всегда, была холодной, но он застегнул свой сюртук на все пуговицы. Его кожа по-прежнему была бледной, а волосы стали темно-рыжими. Теперь было сложно определить, какой он национальности.

– Нам нужно идти, – сказал Рафаэль. Должно быть, он ощущал мою дрожь, но промолчал. – В путь?

Я кивнул, плохо соображая. Я никогда не чувствовал себя таким счастливым. Но любому идиоту было понятно, что Рафаэль дал мне деревянный обод, чтобы я начал доверять ему, хотя вряд ли он собирался пристрелить меня сейчас: выстрел услышали бы в деревне.

Я медленно пересек соль. Всю неделю Рафаэль запрещал мне делать это, и теперь мое сердце выпрыгивало из груди. Дыхание стало отрывистым, потому что я дрожал. Я представлял, как в нас полетят стрелы, но ничего не произошло. В деревьях было тихо.

– Пойдемте, – велел Рафаэль. – Что бы вы ни увидели, не останавливайтесь и не смотрите. Продолжайте идти и не отходите от меня. Они поверят, что вы не иностранец, если мы будем держаться вместе.

Я едва не рассмеялся.

– Как они могут поверить, что я не иностранец? Посмотрите на меня.

Рафаэль обернулся.

– Посмотрите на меня. Я угасну еще сильнее. Они уже видели священников со светлыми волосами.

– Что это вызывает?

– То же, что и каталепсию. Пойдемте, – повторил он, словно мы собирались прогуляться. Я последовал за ним, не зная, ведет ли он меня к могиле, вырытой где-то в лесу, или к цинхонам. Нога по-прежнему не болела.


В пятистах ярдах белые деревья росли плотнее, чем на границе. Земля была покрыта их корнями, которые иногда скручивались, образуя странные арки и узлы в почве. Пыльца все четче обрамляла наши движения, чем дальше мы заходили в лес и чем дремучее он становился. Было очень холодно, но вместо снега ветер приносил со скал лишь белые крупицы, похожие на пыль. Когда я обернулся, полоса дневного света казалось очень далекой. Под кроной деревьев не было другого света, кроме сияния пыльцы. Ветви были такими густыми, что вряд ли пропустили бы солнечные лучи даже без снега в кроне.

В лесу кипела жизнь, даже активнее, чем я думал. Воздух над нашими головами был изрезан полосками света там, где порхали птицы, летучие мыши и насекомые, переносящие холод. Где-то – не так далеко, как мне хотелось бы, – проревел медведь. Рафаэль помедлил, но не из-за этого. На краю тропы, по которой мы шли, росло дерево, наполовину обвитое плющом.

Дерево росло вокруг чего-то: ветки изгибались причудливым образом. В некоторых местах с коры свисали лохмотья. То, что обвивали ветки, словно вырвалось из них. Но когда мы подошли ближе, я понял, что одна ветка словно держала человека за ребра. Другая, наполовину сломанная изнутри, очерчивала плечо и руку. Ствол дерева оплетал свечной плющ, который все еще цвел. Падая, лепестки оставляли в воздухе, наполненном пыльцой, золотые линии. Рафаэль отвернулся. Мы оба молчали. Он не хотел знать, что я видел дерево на рисунке или что я знал, что на его плечах были родинки. Не хотел он слушать и то, что мой отец пересек границу, пытаясь найти его.

Некоторые из сломанных ветвей были толстыми, но их можно было перерубить топором. Но для этого нужно было иметь топор и знать, что Рафаэль еще жив. Я видел, каким бледным он стал всего после одной ночи, проведенной на холоде. К тому моменту, когда папа нашел его, он провел в лесу сорок лет: сорок лет дерево медленно затягивало его, сорок лет мох, плющ, хвоя и пауки пытались прибрать его себе. Чтобы убедиться, что Рафаэль не был вырезан на коре, нужно было долго всматриваться в дерево, и даже после этого было бы безумием проверить его пульс. Это была страна жертвоприношений. Папа решил, что обнаружил мертвеца.

– Как ваша нога? – спросил Рафаэль.

– Хорошо. Спасибо.

Когда несколько лепестков упали ему на руку, он смахнул их. Он крепко сжал четки. Несколько обезьян взвизгнули и бросились врассыпную, заметив нас. Их хвосты оставляли вихри следов в пыльце. Было трудно представить, что нас до сих пор не заметили.

Рафаэль словно прочитал мои мысли.

– Нас бы услышали, если бы захотели.

– Но все остальные…

– Приходили сюда одни, без разрешения, без священника.

Я едва не спросил, с кем пришел мой папа, но вовремя сдержался.

Мы оба посмотрели на деревья вдалеке от нас, в которых мелькнул кто-то размером с человека. Я застыл на месте, решив, что там стоит человек, но им оказалась маркайюк. Она повернула голову, словно смотря нам вслед. Она напоминала статую с кладбища, но затем я с грустью осознал, что скульпторы могли раз за разом использовать один и тот же образец.

– Разве мы не ушли слишком далеко, чтобы привести их в действие? – тихо спросил я.

– Нет. Продолжайте идти. Не смотрите на нее. Это ловушка. Если подойдете ближе, чтобы проверить, как она работает, все узнают, что вы не местный.

Я продолжил идти, не глядя по сторонам. Время от времени, особенно когда мы останавливались – а нам приходилось останавливаться, потому что обод все равно давил на шрам, хоть и принял на себя вес ноги, – я краем глаза видел медленное движение. Маркайюк шла за нами, но держалась на расстоянии.

– Весь лесной покров должен быть оснащен заводными механизмами, – пробормотал я спустя некоторое время. Меня охватило странное чувство: если лес был заполнен заводными механизмами, было слишком легко представить, что еще в нем могло быть.

– Не обращайте на них внимания. Давайте передохнем. Съедим что-нибудь, и я научу вас молитве на древнекечуанском языке. Если вы знаете ее, то при необходимости сойдете за местного. Это как спасительный стих[13].

Мы уселись в корнях дерева, усыпанных опавшими лепестками и головками с семенами свечного плюща, в которых тоже таились запасы пыльцы. Рафаэль учил меня молитве и показывал, как писать ее узелками. Древнекечуанский язык не походил на свою более современную версию. Точнее, это был один и тот же язык, но в старой версии не было отголосков и ритма испанского, которого я даже не замечал раньше. Он казался тяжелым, хотя я не понимал, почему. Узелковая письменность была слишком сложной, чтобы овладеть ей за двадцать минут. Узлы плелись в определенном количестве, образуя код. Коды, как китайские иероглифы, придавали узелкам особый смысл. Мой мозг отказывался воспринимать объяснения Рафаэля.

– Однажды утром все встанет на свои места, – наконец сказал он. – Вы быстро разберетесь, если будете часто смотреть на них. Пойдемте дальше?

Я кивнул. Меня снова охватило странное чувство. Я начал осознавать, что если бы Рафаэль хотел застрелить меня, он бы не стал учить меня молитвам или узелковому письму. Это чувство было даже не облегчением. В мыслях мое будущее должно было закончиться примерно через час. Теперь, когда оно, возможно, не ограничивалось днями или годами, я чувствовал себя так, словно вышел из шкафа на широкий берег реки. Я невольно сжал обрывок веревки, который Рафаэль обвязал вокруг моего запястья. Ощущение узелков и шероховатости успокаивало.

– Значит, вы не злитесь? – спросил я.

Было опасно спрашивать об этом, но я ничего не мог с собой поделать.

– Злюсь из-за чего?

– Из-за всего.

– Нет. – Рафаэль остановился, дожидаясь меня. – Просто… рад компании.

Я не сразу понял, что он имел в виду. Рафаэль говорил вовсе не о прогулке. Самое плохое деяние в Бедламе скорее всего заключалось в грубости или краже ананасов. Тот, кто за свою жизнь сотворил нечто более ужасное, страдал от огромного одиночества.

Маркайюк, стоявшая неподалеку, смотрела на нас. Рафаэль подошел к ней и обвязал вокруг запястья веревку с молитвой. Мы молча продолжили путь.


предыдущая глава | Утесы Бедлама | cледующая глава