home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



28

Нью-Бетлехем

1782 год

Дети подбежали на скалы к Рафаэлю, когда тот сдирал шкуру с медведя для нового ковра местного лекаря. Они заявили, что нашли мертвого мужчину на берегу реки.

Поначалу он решил, что кто-то упал со скалы. Это случалось нечасто, потому что местные выросли на подмостках, и скользкие участки были хорошо известны и огорожены. Но иногда зимой происходили несчастные случаи, а та зима была лютой. Рафаэль быстро вытер руки о снег и, пытаясь отогреть их, сбежал с горы. Оказавшись на первом мосте, он посмотрел вниз. Река покрылась льдом, и снег кружился огромными волнами. Дети оказались правы. Никто не падал со скалы. На берегу лежал иностранец в испанском сюртуке с яркими светлыми волосами, которые были видны издалека. Казалось, мужчина появился из ниоткуда. Позже люди говорили об этом, но Рафаэль всегда заявлял, что мужчина прибыл из Пары. Это производило неменьшее впечатление: город находился в четырнадцати милях от Нью-Бетлехема.

Рафаэль поставил небольшой противовес, чтобы быстро спуститься с утеса, и крепко держал веревку, когда подъемник остановилась в восьми дюймах от берега. Сначала он никого не увидел, и ему стало не по себе. В деревне ходили истории о призраках в снегу, а в них он верил. Но затем Рафаэль увидел, что почти стоял на мужчине. Незнакомец находился подо льдом. Несмотря на мелководье, стеклянный слой под ним был глубоким и заваленным обломками древней каменной кладки. Казалось, мужчина летел вниз с бесконечно медленной скоростью.

Мужчина открыл глаза и дотронулся до обратной стороны льда. Он был слишком слаб. Рафаэль выругался и ударил оружейным прикладом о поверхность реки. Лед не был прочным, и когда он освободил мужчину, тот не успел наглотаться воды, хотя и задыхался. Он был весь в крови. Снова вышло солнце, и Рафаэля осенило. Мужчина упал в горячую стеклянную тень на мелководье, и когда солнце скрылось, вода замерзла в одно мгновенье. Так он оказался в ловушке. Рафаэль встряхнул его, пытаясь привести в чувство, и помог дойти до подъемника. Это оказалось непросто. Мужчина был высоким и тяжелым.

Дети бежали за ними до самой церкви, пока Рафаэль не велел всем разойтись. Немного согревшись, мужчина объяснил на ломаном испанском, что его звали Генри Тремейн – по необъяснимым причинам Гарри – и что он воровал кору хинных деревьев в горах выше по реке, когда его поймали. Он сбежал, но пуля попала ему в плечо. Гарри храбро терпел, пока Рафаэль извлекал пулю. Он не служил в армии и после долго дрожал.

Когда Гарри согрелся, и Рафаэль перевязал ему плечо, они заметили, что дети подтащили под окошко бревно, чтобы рассмотреть иностранца. На них таращился целый ряд детских глаз. Увидев, что Рафаэль смотрит на них, дети бросились врассыпную, но вскоре вернулись. Рафаэль разрешил им остаться. Дети не издавали ни звука. Он открыл другое окно, выходившее на гору.

– Вы не могли бы закрыть это? – нерешительно попросил Гарри.

– Вы видите гору?

– Гору?

– Просто поздоровайтесь с ней.

– «Здравствуйте»?

– Неплохо.

Рафаэль закрыл окно. Он в тысячный раз подумал, знали ли полуразумные камни в земле о прибытии иностранцев. Интересно ли им было или они просто замерли в глубоком сне и даже не знали, что века сменяли друг друга, не говоря о людях, состоящих из костей и проносившихся мимо слишком быстро, чтобы поспеть за ними.

На той же неделе в деревню пришли испанцы. Они искали иностранца. Рафаэль спрятал Гарри в подвале и сказал, что никого не было. Мужчины устроили переполох и все равно обыскали каждый дом в деревне, но они не знали, что в церкви был подвал. Испанцы вернулись весной, чтобы удостовериться в словах Рафаэля, и на этот раз солгать было сложнее, потому что к тому времени Гарри свободно разгуливал по деревне. Но у священников было преимущество – они проводили мессы. Много недель назад Рафаэль подумал о мерах предосторожности и заставил каждого жителя поклясться в том, что они не выдадут тайну. Люди успели полюбить Гарри: он был щедрым и сильным. Лето выдалось коротким, и следующая зима быстро вступила в свои права. Хотя рана почти зажила и Гарри скучал по своей семье в Англии, Рафаэль отпустил его домой, переживая, что он погибнет на холоде где-нибудь в Андах.

В первый день настоящей весны Гарри вышел из сарая для дров и толкнул Рафаэля в траву. Он был выше почти на целую голову, поэтому сделал это без усилий.

– Думаю, ты сочтешь это несоблюдением шаббата. Может, перестанешь суетиться хотя бы на один день?

Рафаэль толкнул его, но не очень успешно.

– Хорошо, рабби.

– Ты должен поблагодарить меня за то, что я не забил тебя камнями. Боже. – Гарри рассмеялся. – Какой славный денек. Ты не можешь потратить его на чертовых маркайюк.

День действительно выдался славным. Небо, как и река, сияло голубым. Снег оставался лишь на вершине горы, которая ворчала и вздыхала легкими землетрясениями, словно устраиваясь получше на солнце. Рафаэль фыркнул, когда Гарри склонился над ним, пытаясь поймать что-то в траве. Он не знал никого, кто так же сильно любил бы ползучих тварей. Однажды он попробовал сказать, что газеты нужно использовать иначе, но Гарри обозвал его дикарем и посадил зеленого птицееда в кофейную банку. Паук довольствовался куриными объедками, пока в один из дней Рафаэль не отнес его в лес и не сказал Гарри, что он сбежал вместе с банкой, за которой Рафаэль не осмелился погнаться.

– Я не могу дышать.

– Да, знаю, но оно того стоит, – заявил Гарри. Он поймал мышь и показал Рафаэлю, резко толкнув в ребра. – Только взгляни. Вряд ли кто-то из моей страны знает об ее существовании. Я мог бы написать что-нибудь.

– И люди будут это читать?

– Флора и фауна Южной Америки – предмет восхищения любого приличного человека, – хитро ответил Гарри, потому что на самом деле так говорил его отец. Рафаэль не сразу понял это, но когда понял, обрадовался. Сложно уловить иронию в новом для тебя языке и еще сложнее, потому что она существовала не во всех языках, даже не во всех местных языках. Он был почти уверен, что окажись Гарри в деревне в ста милях восточнее, он бы уже оскорбил кого-нибудь и был сброшен со скалы.

– Ты имеешь в виду себя и четырех друзей из твоего клуба?

– Думаю, четыре – слишком много, – рассмеялся Гарри. Он отпустил мышь, которая убежала без особой спешки. Гарри умел обращаться с животными. Он брал в руки любую тварь, но никто ни разу его не укусил. Рафаэль был уверен, что однажды ночью обнаружит его играющим в карты с медведем.

Какое-то время Гарри сидел не шевелясь. Он вздохнул.

– Ты ведь не хочешь побывать в Англии, да?

– Я не могу уехать.

– Нет, конечно. – Гарри прижался к своим коленям, оглядывая утесы и гору. Ветер растрепал концы его волос между лопаток, но не мог вырвать их из-под черной ленты. – Но ты растеряешь свой английский. Обидно так хорошо выучить его и растерять со временем.

Рафаэль начал учить английский после того, как понял, что своими лингвистическими способностями Гарри не отличался от голубя. Он, запинаясь, говорил по-испански с самым чудовищным английским акцентом, какой только можно иметь, но порой забывал, что хотел сказать, и к концу предложения скатывался на странную смесь из двух языков. О кечуанском не могло быть и речи: он был слишком сложным. Поскольку английский язык находился чуть западнее латинского и испанского, Рафаэлю было проще выучить его самому, чем пытаться растолковать Гарри, что такое грамматика.

– Тебе придется уехать, – сказал Рафаэль.

Гарри улыбнулся.

– Я вернусь.

Рафаэль перевел взгляд на цветы в траве. Это была лишь сказка: никто не будет слоняться между Англией и перуанскими горами. Но сказка была хорошей. В глубине души он верил в нее так же, как верил в рай. Эта вера не была логически обоснованной и возникала, когда альтернатива обозначала превращение в одного из тех людей, которые работали как машины, никогда ни с кем не говорили и старели в сорок лет.


Свет изменился. Наступила ночь, и на небе разгорались звезды. Рафаэль резко сел. Одеяло, которым были укрыты его плечи, упало на траву. В церкви горел свет, но не было движущихся теней. Рафаэль подошел к двери и распахнул ее. В груди болело, потому что сердце давно не двигалось. В последний раз он заснул на десять лет.

– Гарри?

– Ну наконец-то. Я готовлю, но не очень справляюсь. Я надеялся, что ты вовремя придешь и проконтролируешь все должным образом. Или хотя бы расскажешь, как, черт побери, нужно готовить киноа.

Рафаэль положил одеяло на спинку стула и сжал ладони, потому что они дрожали. Он замер всего на полдня.

– Не так. И какая от тебя польза?

– Моя роль – украшать, – заявил Гарри.

– Садись и ничего не трогай.

Гарри послушно сел рядом с печью. Даже сидя он казался высоким. Свет ламп окрашивал его кожу в золотой цвет. Люди звали его Солнечным – Инти. Так оно и было. Гарри не был похож на человека. Он был слишком большим и слишком ярким.

Рафаэль поставил перед ним тарелку и сел напротив, разминая суставы. Они не болели. Казалось, тот, кто создал его, вернулся и затянул все винты. Рафаэль понял, что не мог согнуть спину. Или все-таки мог: он мог перенести свой вес вперед, не двигая позвоночником, и, казалось, теперь каждый позвонок выдерживал гораздо больший вес.

Гарри писал что-то в дневнике – возможно, о мыши. Он подчеркивал некоторые фразы красными чернилами и делал пометки на полях. Рафаэль наблюдал за ним. Гарри писал легко и быстро, ради удовольствия. Это было знакомо Рафаэлю, но по-прежнему казалось чем-то новым.

– Особенность мыши в следующем, – начал Гарри, не отрывая глаз от дневника. – Они похожи на европейских полевок, что довольно интересно, потому что они не могут быть в родстве. Это означает, что форма животных возникает так же, как пузыри. Пузырь будет круглым и в Европе, и в Перу. Он не станет квадратным, как только ты войдешь в джунгли. То, что похоже на мышь, всегда будет иметь форму мыши.

– Не крошечных мягких осьминогов?

– Именно. Где циклопы? Где одноногие или треногие люди? Почему здесь нет синих мышей или мышей с восемью лапками? Не знаешь? Есть многое на свете, что и не снилось нашим мудрецам. На самом деле нет. – Гарри замолчал и рассмеялся. – Тебе плевать.

– Да.

– К счастью, меня это совсем не волнует. Ты превращаешься в маркайюк?

– Что?

– Странная вещь номер один, – сказал Гарри, словно они все еще говорили о мышах. – Ходячие статуи, которые на самом деле мужчины и женщины. Странная вещь номер два: ты потерял почти столько же времени, сколько прожил – даже больше, если учесть маленькие приступы. И они длятся все дольше. – Он едва заметно улыбнулся. – Есть многое на свете, что и не снилось нашим мудрецам, но на самом деле не очень многое. Было бы удивительно найти две несвязанные вещи одновременно. На мой взгляд, было бы логичнее являться одной большой странной вещью. Нет?

– Да.

Гарри выглядел довольным.

– И вся эта нарастающая каталепсия с перерывами – на самом деле начало метаморфоз. С каждым разом ты немного меняешься и становишься сильнее. Какое же славное ты существо.

Рафаэль покраснел.

– Ешь свой чертов киноа.

– Ем, ем. – Гарри съел несколько ложек и резко поднял голову, словно ему в голову пришла удивительная мысль. – Ты ругаешься чертовски хорошо для человека, который учит английский всего год. Ты все делаешь хорошо.

– Языки проще учить, если ты говоришь уже на нескольких…

– Нет, нет, нет. У тебя поразительная память. Высеченная в камне, не правда ли? Ты состоишь из разных вещей, и они работают по-разному. Паршивый жулик и мерзавец. – Гарри ударил его под столом. – Ах, Гарри такой безмозглый, Гарри не может выучить кечуанский, посмотрите на мой прекрасный английский. Я собираюсь прочитать тебе свое эссе, – мстительно заявил он. – Скажешь мне, не звучит ли оно тяжеловесно.

– Я не хочу слушать…

– Часть первая, – перебил его Гарри. – Об идиосинкратических особенностях мелких перуанских мышей.

Рафаэль слушал его. Лишь недавно он понял, что любил, когда ему что-нибудь читали. Лампы с пыльцой остановились к тому времени, как Гарри закончил читать. Рафаэль не стал их заводить. Гарри почти заснул, потом резко дернулся, извинился и пошел укладываться в кровать. В этом не было ничего необычного, но Рафаэль смотрел на него, пока мог. Из-за потерянных часов он был бодр. Как только Гарри уедет, он снова будет заводить лампы в определенное время вечером и замечать, как это мгновенье наступает все раньше по мере окончания лета.

Гарри положил «Дон Кихота» Рафаэлю на колени. Они вместе читали книгу в надежде улучшить его ужасный испанский.

– Твоя очередь.

Гарри поставил стул ближе, чтобы следить за текстом, и сел, вдыхая запах мыла и свежей ночной рубашки. Рафаэль снова завел лампы.

Он нашел страницу, на которой они остановились, и не стал говорить, что больше ему не придется этого делать. Гарри больше не мог оставаться, и он не собирался возвращаться. Дома его ждала жена и маленькая дочь. Он не был прирожденным путешественником. Он беспокоился о своей семье и писал письма, которые не мог отправить. Поставщики хинина вскрывали всю почту.

– Ты еще здесь? – спросил Гарри через несколько минут.

– Да. Просто ищу страницу.

– Вот она.

– Я знаю.

– Тогда читай.

– Умолкни.


Рафаэлю не спалось, и он вышел ранним утром, смирившись с мыслью, что весь день проведет уставшим. Наступила настоящая весна: повсюду летали пчелы и огромные бабочки, хотя еще неделю назад был мороз. Маркайюк с кладбища исчезла. Он поискал ее в округе, затем увидел сломанные ветки и направился за ней в лес.

Иногда статуи гуляли, чтобы сменить обстановку, но Рафаэль всегда переживал из-за этого. Если в лесу начинался пожар или наступали жгучие морозы, они терялись в темных участках, в которых не было пыльцы. Порой уходили целые дни, чтобы найти их при свете лампы. Вскоре лес стал более дремучим, и вокруг Рафаэля замерцала новая пыльца. Тепло постепенно проникало в лес. Он вышел без сюртука и не замерз даже в тени. Ветер в лесу тоже был теплым.

Не найдя маркайюк через час, он сдался. Рано или поздно она вернется, а если нет, он снова поищет ее, когда выспится и не будет чувствовать себя таким сонным, как сейчас. Рафаэль прислонился к дереву, чтобы смахнуть голубую бабочку с рукава. Прижавшись головой к коре, он на секунду закрыл глаза, ощутив прилив усталости. Обычно он не расстраивался из-за своей привязанности к одному месту, но порой ощущал тяжесть. Цепь от этого якоря едва доходила до Асангаро, что уж говорить об Англии. Когда Рафаэль открыл глаза, из его рта шел пар.

Он не мог пошевелиться. Что-то удерживало его на одном месте. Широкие плети свечного плюща обвивали его грудь и руку. Рафаэль не стоял: он висел в воздухе в футе от земли. Под ним росли корни дерева, посеревшие от мороза. Он смог выбраться лишь благодаря своей силе и нахлынувшей панике. Когда он упал на землю, дерево напоминало чудовищную сломанную клетку. Рафаэль провел руками по волосам. В них застыла паутина, покрытая инеем. Очевидно, снова похолодало, и многие растения замерзли, но Рафаэль вздрогнул так сильно, что у него заболело плечо. Тогда он принялся думать о лете. Его одежда превратилась в лохмотья там, где ветки не закрывали ее от мороза, но сам он не чувствовал холод. Лесная почва была усыпана хвоей, потрескивающей от мороза.

Деревья на обратном пути к границе изменились. Корни переплелись между собой, и Рафаэль с трудом пробирался сквозь них. Анка спала на кладбище: маркайюк были особенно спокойны, когда спали. Рафаэль вышел к границе и увидел маленького мальчика, который начищал одежду святого Томаса. Мальчик уставился на него. Томас узнал Рафаэля и дотронулся костяшкой руки до его локтя. Он умел говорить: на его языке этот жест означал «Ты опоздал».

– Доброе… утро, сэр, – пробормотал мальчик.

– Доброе утро, – ответил Рафаэль. Он не помнил этого мальчика. Ребенок выглядел здоровым. Значит, они прислали священника. Через несколько лет Рафаэль сможет уйти. – Какой… Ты знаешь, какой сейчас год?

Мальчик был слишком маленьким, чтобы задавать ему подобные вопросы, и он не удивился, как сделал бы взрослый.

– Тысяча восемьсот пятьдесят шестой, сэр.

Рафаэль попятился.

– Ты уверен?

– Да, сэр.

– В церкви есть священник?

– Нет, сэр. Церковь пустует. Никто туда не заходит.

– Хорошо. Спасибо.

Рафаэль направился в церковь. Дверь была закрыта, но, как и всегда, хороший удар плечом справился с задвижкой. Внутри было холодно и пустынно. Несмотря на слова мальчика, Рафаэль надеялся, что он ошибся и что Гарри ждет его. Но в церковь давно никто не входил. Воздух был спертым.

Кто-то навел здесь порядок, но его вещи никуда не исчезли. «Дон Кихот» по-прежнему лежал на столе, с письмом на нужной странице. Чернила на конверте выцвели до странного коричневого цвета. Письмо было адресовано Рафаэлю. Он открыл конверт.

Рафаэль,

Ты пропал на месяц, и я должен уехать домой. Но я вернусь. Напиши мне, когда прочитаешь это письмо.

Гарри

Ниже был указан адрес в Англии. Рафаэль перечитал его дважды, отложил письмо в сторону и побрел на чердак. Одежда была на месте, как и отрез индийского ситца, который привез Гарри. Рафаэль не мог смотреть на него. Он взял теплую одежду, спустился вниз и развесил вещи на спинках стульев, чтобы они проветрились. Затем он запустил ветряную мельницу и стал ждать, пока потечет вода. Рафаэль думал, что веревка истончится за такое долгое время, но, должно быть, кто-то изредка приходил в церковь и запускал мельницу. Он медленно растопил печь, чтобы тепло не обрушилось на трубы. Они скрипели, но не лопнули.

Рафаэль был чище, чем он думал. Он усердно стирал с себя грязь. Ему пришлось остановиться, когда он заметил царапины. Он почти ничего не чувствовал. Рафаэль смотрел на капли крови на руке: он чувствовал давление, но не боль.

Он медленно оделся из-за дрожащих рук и понял, что не знает, как быть дальше. В тишине заброшенного места он сел напротив книги и осторожно прикоснулся к ней, боясь, что она превратится в пыль. Рафаэль легко нашел нужную строку, потому что буквы выгорели после долгого пребывания на солнце. Бумага должна была быть холодной, но он не чувствовал и этого.

В дверь постучали. В мыслях своих Рафаэль был очень далеко, поэтому он не откликнулся. В церковь вошла женщина. Она держала фляжку и миску, от которой шел пар.

– Это для вас, – сказала она. Женщина была опрятной и быстрой, словно лесная птица, высокой и без одной руки. Рафаэль заметил ее изучающий взгляд на себе. Она слегка вздернула голову, когда заметила, что он был здоровым. – Мой сын сказал, что встретил вас на границе. Он сказал, что святой Томас узнал вас и что вы спросили, какой сейчас год.

– Он не солгал?

– Нет. Двадцать третье июля тысяча шестьсот пятьдесят шестого года. Вы ожидали услышать что-то другое?

Рафаэль кивнул.

– Вы – это он, не так ли? – спросила женщина. Это было скорее утверждение, чем вопрос. Она не выглядела удивленной. – Все спрашивали, что с вами случилось.

– Задержался. Почему здесь никого нет? – спросил Рафаэль.

– Нет другого священника? Никто не знает, – ответила женщина. – До Акилы не было здоровых детей. – Она встревоженно оглянулась. – Когда вы ушли, за церковью должны были следить.

– Все в порядке.

– Трубы работают должным образом?

– Пока что, – кивнул Рафаэль, пытаясь понять, почему женщина говорила с ним так, словно выступала с официальным докладом в Лиме. – У меня есть запасные части на случай, если они лопнут. Или были.

– Никто ничего не трогал, – быстро сказала она. – Но я сомневаюсь, что вещи были внесены в опись, поэтому за эти годы несколько предметов могли…

– Думаю, все здесь. – Рафаэль остановился. Он понял, что женщина не была высокомерной. Тон голоса был слишком неподходящим для этого. Просто за время его отсутствия язык изменился. В нем стало больше испанского. – Это кофе?

– Да.

Рафаэль сполоснул пару чашек и сварил кофе. От напитка шел пар, но он не чувствовал тепла и не знал, обжегся ли.

– Ешьте, пока не остыло, – сказала женщина, кивнув в сторону миски с похлебкой. Она была густой. Значит, дела в деревне шли неплохо.

– Простите, я не голоден.

С последнего завтрака прошло семьдесят лет, но они пролетели словно час.

– Вам лучше поесть. Вы проголодаетесь через минуту.

– Почему?

Женщина кивнула в сторону окна, выходившего на заросший двор. Там стояли люди. Еще больше людей шло по мосту.

– Вас ждут семьдесят лет крещений и исповедей.

Рафаэлю пришлось есть медленно, потому что он перестал ощущать вкус.

– Я Инти, – представилась женщина. Должно быть, Рафаэль слишком долго смотрел на нее, потому что она поморщилась. – Я знаю. Не я выбирала имя. Моя мать мечтала о мальчике.

– Рафаэль.

Она кивнула, словно уже знала это.

Рафаэль невольно потер запястье. Он все еще чувствовал паутину на коже. Но костяшки его пальцев покраснели. Очевидно, вода была слишком горячей, а значит, оставшиеся пауки погибли. Он попробовал кофе. Его охватило странное чувство, потому что он не понимал, горячий ли напиток или нет. Но кофе был неплохим, по крайней мере крепким.

– Как зовут вашего сына? – наконец спросил Рафаэль.

– Акила. Думаю, он прячется в сарае для дров. Он хочет войти, но боится случайно оскорбить вас. Я случайно не оскорбила вас? – добавила Инти.

– Нет. – Рафаэль отставил чашку в сторону. – Хорошо. Давайте узнаем, что можно сделать. Но мне понадобится помощь Акилы. Я не знаю, как зовут людей.


Он всегда терял терпение, когда старики говорили об этом со слезами на глазах, но теперь он легко узнал внуков и правнуков жителей деревни. Это его встревожило. Рафаэль видел глаза, которые никогда не менялись, и уродства, но были и другие особенности, которые передавались из поколения в поколение. Одна девочка размахивала руками точь-в-точь как ее прапрабабушка, которую она никогда не знала. Рафаэль ожидал увидеть незнакомцев, и они были, потому что добрая треть людей были алтарными детьми или детьми алтарных детей, но в остальном колонию населяли призраки людей, живших здесь когда-то.

Когда Рафаэль познакомился с каждым, уже стемнело. Он закрылся в церкви, хотя никогда не пользовался замком. Прижавшись спиной к двери, он осмотрел комнату. Все осталось прежним: лестница, ведущая на чердак, кухня, тугая боковая дверь в часовню. И все же все стало другим. Крышу уже чинили дважды, и она снова требовала починки. На полке рядом с лестницей стояли незнакомые книги. Они были на английском. Сердце ухнуло в груди от одной мысли, что Гарри вернулся в пустую церковь, но когда Рафаэль открыл их, экслибрис гласил, что они принадлежали некоему Чарльзу Бэкхаусу. Очевидно, в деревню приезжали экспедиции. Гарри предупреждал об этом. Рафаэль разозлился, что людей приютили в церкви, но они оставили все в прежнем виде, и к тому же в деревне не было хорошей гостиницы.

В глубокой тишине тикали часовые механизмы в лампах. Трещали дрова в печи. Веревка от ветряной мельницы скрипела, задевая подъемный механизм. В лесу завывал ветер. Должно быть, зима наступила уже давно, потому что в воздухе почти не осталось пыльцы.

Рафаэль долго смотрел на письмо, не притрагиваясь к нему. Гарри рассказывал ему о Хелигане. Где-то на кладбище по ту сторону Атлантики покоились родные кости.

Или они были здесь, в этом месте. Где-то была другая церковь – его, – в которой Гарри нарезал ананасы, но прошло слишком много времени. Гарри продолжал плыть, стоя на месте, но найти его было невозможно. Нельзя было догнать его или дождаться. Течение было слишком сильным. Он остался где-то позади.

Не в силах сидеть, Рафаэль поднялся на чердак и вернулся с отрезом индийского хлопка. Света всех ламп было достаточно, чтобы распороть швы на его жилете. Через несколько часов он положил старую изношенную подкладку на хлопок в качестве выкройки. Непростая работа, но Рафаэль часто штопал одежду. Главное в этом – ровно резать ткань, а обсидиановый нож не уступал по остроте скальпелю. Когда Рафаэль закончил, из-за горы показалось солнце. Он сразу же вышел во двор, потому что должен был встретиться с некоторыми людьми. Ему хотелось почувствовать себя одним из них. Это помогло бы убить время.


предыдущая глава | Утесы Бедлама | cледующая глава