home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



32

Корнуолл, 1881 год

Когда я вернулся из сада, Минна и Сесилия развешивали везде венки из остролиста. Дом был заполнен людьми, потому что они пригласили всех своих знакомых. Повсюду стояли украшенные ели и свечи. Казалось, сад переехал на праздники в дом. Из кухни доносился аромат рождественского кекса, а в гостиной кто-то играл на рояле: прекрасную рождественскую песню, слова которой я не помнил. Я не мог поверить, как тепло было в доме с крышей, хорошо починенными окнами и растопленным камином. Дом словно заменили. За прошедшие годы я бывал здесь довольно редко, чтобы вспомнить, каким он был до моего отъезда в Перу. Когда я приезжал в Англию, что случалось нечасто, я останавливался у Синга. Я мог купить свой дом, но мне не хотелось. Тишина в пустых комнатах угнетала.

Минна стояла на лестнице и развешивала переплетающиеся ветки остролиста на перилах. Она обернулась.

– Эм, к тебе кое-кто пришел, – сказала она.

– Кто? – растерянно спросил я. Я был уверен, что все, кого я хорошо знал, уже были здесь. Минна и Сесилия пригласили гостей и быстро украсили дом, который, по их словам, выглядел уныло. Я пригласил Синга. Между нами сложился негласный уговор проводить Рождество и Новый год вместе, если мы находились в одной стране, что бывало не каждый год. Мы были единственными, кто не растворялся в своих семьях по праздникам. Даже помощник Синга возвращался домой в Голландию в середине декабря. Обычно мы праздновали в доме Синга в Лондоне, но в ноябре умер Чарльз, и с тех пор я находился в Хелигане, улаживая все вопросы. Мне казалось, что на самом деле Минна приехала, чтобы присмотреть за мной, а не поклеить новые обои.

– Он говорит, что это сюрприз, – рассмеялась Минна.

– Где он?

– В гостиной. Это он играет на рояле.

– Я не знаю никого, кто умел бы играть на рояле.

– Конечно, знаешь, дорогой, – ответила Сесилия. Она говорила точь-в-точь как Клем. У девушки были великолепные рыжие волосы, и в свете рождественский свечей казалось, что она прибыла из Византии. – Просто он держал это в секрете.

Я медленно пошел в гостиную, оглядывая свечи и украшения. Мужчина за роялем был темным и невысоким. Он был одет в жилет из серого твида и ботинки со знаком японского производителя на каблуках. Он улыбнулся мне, и я рассмеялся.

– Кэйта! – воскликнул я. – Что ты здесь делаешь?

– Сюрприз. – Он доиграл мелодию и положил руки на колени, но благодаря зажатой педали звук не исчезал. – Я узнал о твоем брате. Мне очень жаль.

– Ты ведь проделал весь путь из Токио не из-за этого?

– И еще сейчас Рождество, – робко добавил Кэйта.

Я улыбнулся. Я хотел обнять его, но знал, что он, человек, родившийся в Токио, воспримет это как посягательство.

Кэйта изменился. Как я и думал, он был поздним цветком и все больше преображался с каждой нашей встречей. Он стал хрупким молодым мужчиной, но теперь, преодолев тридцатилетний рубеж, он расцвел. Больше в нем ничего не изменилось. Кэйта остался тем же задумчивым человеком, каким был в Китае и каким я увидел его пятнадцать лет назад на крикетном матче в своей школе.

Незнакомые женщины заняли все стулья в другом конце комнаты, поэтому я принес поднос с чашками и поставил его на рояле. Пока чай заваривался, я заметил, как Кэйта смотрит на четки Рафаэля на моем запястье. Я прижал руку к крышке рояля, и бусины отпечатались на коже. Кэйта ничего не сказал, хотя наверняка заметил эту нервную привычку раньше.

– Кто все эти люди? – спросил он.

– Понятия не имею. Друзья Минны и Сесилии.

– Почему они пригласили людей в твой дом?

– Как-то раз они заглянули ко мне и решили, что дом слишком пустой. Полагаю, я – план Минны на эту зиму. Она беспокоится, что я расстроен из-за Чарльза. И, очевидно, когда в момент благостной рассеянности ты объявляешь, что будешь чьим-то крестным, то разом отдаешь человеку все свои земные богатства, включая дом и Рождество. На самом деле мне нравится вся суета, – признался я.

Кэйта улыбнулся.

– Мне тоже. Послушайте, я уже говорил, что вы едете в Перу в июне?

Я никому не рассказывал о поездке, но для Кэйты не было преград, как и двадцать пять лет назад.

– Нет, и я действительно собираюсь. Почему ты спрашиваешь?

Где-то наверху, в бывшем кабинете папы, превращенном в новую большую гостиную, Сесилия начала играть на скрипке ту же рождественскую песню, которую играл Кэйта. Но она притворялась, что не знает ее, и в шутливой манере, как умеют делать одаренные музыкальным талантом люди, заменяла пробелы бетховенской «Одой к радости». Потрескивали дрова в камине, и из трубы доносился смех людей.

– Вы можете прислать мне немного пыльцы из леса? Всего один пузырек. – Кэйта замолчал. – Я делаю светлячков.

Я рассмеялся.

– В Токио?

– Нет, в Найтсбридж. – Кэйта протянул обрывок бумаги с адресом: Филигранная улица.

– Приехал на праздники?

– Нет, жить. Ненадолго, всего на пару лет.

– Прекрасно, – ответил я и замолчал, ожидая, что он скажет что-то еще, но он не сказал. Для своей страны Кэйта был высоким мужчиной и держался соответственно, но изредка в нем появлялась удивительная хрупкость, когда он приступал к чему-то особенно неподъемному. Я подлил ему чая в чашку. Кэйта заметил дрожащий пар и вернулся в реальность.

– Она играет «Оду к радости»? – наконец спросил он.

– Да. Она шутит. Пытается сказать, что ты должен подняться и поздороваться.

Они уже были знакомы. Минна приезжала в Японию, когда Сесилии было около четырех лет. Примерно за два дня Кэйта научил ее читать – и это он проделал с деловитостью человека, который не любил детей и нуждался во взрослом собеседнике.

– Что?

– Кэйта? Радость? – тихо спросил я. Кэйта знал, как переводится его имя, но все еще выглядел отстраненным.

– Ах да. – Наконец Кэйта пришел в себя. Я понял, что он оценивает возможное недалекое будущее, в котором он проводит Рождество с Сесилией. Он встревожился. – Лучше не надо.

Я рассмеялся.

– Где же дух Рождества? Именно поэтому ты здесь, иди. Я скоро присоединюсь к вам.

С этими словами я направился в старый кабинет Чарльза. Взгляд Кэйты остановился на двери. Я решил, что он улыбнется, словно за дверью притаились люди с хлопушками, но он быстро отвернулся. Когда я толкнул дверь, никто не выпрыгнул на меня из-за папоротников.


Я вел раскопки уже месяц. Чарльз сохранил все, начиная от старых бесполезных конторских книг и заканчивая финансовыми газетами восьмидесятилетней давности. Теперь мне предстояло разобрать завалы. Мне помогал бухгалтер из Труро, потому что я никогда не вел надлежащий учет и не представлял, как это делать. Я не знал, что такое облигации или тресты и чем инвестиции отличались от азартных игр. Все деньги я вложил в ремонт дома, а то, что осталось, перевел в банк в Лондоне. Сумма на счету была слишком маленькой, чтобы банковские клерки заинтересовались мной. Министерство по делам Индии хорошо платило, но «хорошо» по современным меркам. Чтобы полностью восстановить огромное имение двенадцатого века, которое росло со временем и было построено в эпоху, когда знатные люди приравнивались к миллионерам этого века, нужно было проделать огромную работу, даже если у тебя была зарплата премьер-министра. Но я был счастлив.

Мы обнаружили массу бумаг: неудачные инвестиции Чарльза и папы, когда он пытался вернуть часть ипотечных денег, вложившись в быстро иссякшие оловянные шахты. Чарльз никогда не рассказывал мне об этом – я подозревал, что он стыдился, хотя мне было абсолютно все равно. Сумма закладной на дом была чудовищной, и я выплатил ее полностью лишь пару лет назад. Я старался уделять бумагам час в день, даже по праздникам, чтобы перестать бояться самой идеи учета.

Даже спустя двадцать лет я так и не привык доверять деревянному ободу на ноге. Я осторожно встал на стул и взял наугад стопку пыльных бумаг с верхней полки. Я положил их на стол и начал листать. Сегодня дело проходило гораздо веселее: с верхнего этажа доносилась музыка и счастливые голоса, на лестницах сияли свечи. Неожиданно кто-то тявкнул на меня из-под стола. Я вытащил щенка.

– А я-то думал, куда ты запропастилась.

Она еще не была настоящей собакой: на первый взгляд ее можно было принять за огромный меховой шарик с ушами. Щенок выполз из-под стола, как маленький ребенок. Я рассмеялся и обнял его. Щенка звали Кихот, потому что я любил не только собак, но и книги. Собака была правнучкой Гулливер.

– Помоги мне разобраться с этой ерундой. Как ты думаешь, что тут у нас? Ого. Есть ли что-то интереснее… старых рецептов масла для ламп? Думаю, есть.

Кихот заснула у меня на руках. Я положил ее на колени, чтобы ей было удобно, и опустил руки в теплую собачью шерсть. Пробежав глазами по бумагам, я нахмурился: они не имели никакого отношения к Чарльзу. Эти документы – обычные записи по хозяйству – принадлежали Гарри. Я отложил первую стопку в сторону. Под ней лежал тонкий конверт с вычурными официальными бумагами на испанском. Внизу стояла печать перуанского правительства. Я достаточно хорошо понимал испанский язык, чтобы уловить смысл. У меня перехватило дыхание, но я не был уверен. Проведя еще четверть часа со словарем, я понял, что не ошибся. Все еще не в силах вздохнуть, я поднялся наверх и прошелся по комнатам, в которых толпились нарядно одетые люди. Наконец я нашел Синга. Он говорил с одной из подруг Минны.

– Вы не против, если я одолжу его у вас? – спросил я.

– Только если вы одолжите мне свою собаку.

– Хорошо. Сделка совершена.

Я отдал щенка, и мы с Сингом вышли из комнаты.

– Меня только что купили за сенбернара? – поинтересовался он.

– Аналогичный вес товаров. Я… м-м-м… – Мы стояли в коридоре, оглушенные музыкой, но я не мог больше ждать. – Это документы на землю.

Синг не говорил по-испански, но ему было достаточно одного взгляда на бумаги. Должно быть, существовал определенный стандарт документов или он знал, как пишутся цифры: акры, цена, налог. Если я правильно понял, земля была выкуплена сразу после того, как Перу обрел независимость от Испании. Очевидно, новое правительство продавало земли внутри страны, чтобы пополнить казну.

– Вот что твой дед сделал с деньгами, – воскликнул Синг, пробежав глазами по бумагам. – Это документы на тысячи акров. Все, что лежит за Андами.

– А это документ на всю землю вокруг Бедлама. – Я вынул документ из стопки и показал ему. Деревня была помечена как Nueva Bet., и все же это была она. – Рафаэль сказал мне, что землевладелец перестал требовать деньги с Мартеля много лет назад. То есть… должно быть, папа знал обо всем, но я никогда не… Это то, о чем я думаю, верно?

– Если ты думаешь, что твой дед выкупил земли, чтобы сберечь то, что на них находится, и умер до того, как смог оформить правовую защиту… Да, похоже, так и есть.


Синг не ошибся. Позже мы устроили праздник на новых плантациях белых деревьев в Гималаях. Деревья, по размеру сопоставимые с дубами, росли уже пять лет, и в тот вечер один из садовников впервые обрезал несколько веток и обнаружил, что они парят в воздухе. Синг знал, что эти деревья были особенными: нам пришлось установить серьезные правила пожарной безопасности вокруг плантаций, но я сказал ему, что они покажут свою особенность, только если смогут окрепнуть. Было опасно произносить это вслух, хотя теперь передо мной в воздухе парило доказательство бессмысленности ботанических экспедиций в Анды. Впервые за годы нашей совместной работы Синг искренне рассмеялся. Он воскликнул, что мне полагалась награда за проницательность. Но я не чувствовал себя проницательным. Казалось, все эти годы я ходил по натянутому канату. На какое-то время после того вечера я заболел – от облегчения. Мы собирались торговать древесиной белого дерева, но не из Перу. У Министерства по делам Индии уже были свои плантации, и никто никогда не узнает о Бедламе или о том, что парило над ним в небе.

Я не мог выразить словами свой вопрос. Как сделать так, чтобы все произошедшее с Рафаэлем больше не повторилось? Чтобы следующий Мартель не помыкал Акилой? Чтобы никто не заявился в деревню и не построил собор или соляную шахту?

– Есть ли способ… Можно ли защитить земли? В тресте или… я не знаю. Огородить деревню огромной стеной.

– Я поговорю с юристами, – пообещал Синг. – Мы сделаем так, чтобы никто не посягнул на это место, даже если там найдут Эльдорадо.

– У меня не так много денег, чтобы…

Синг тихо рассмеялся.

– Меррик. У тебя… Сколько? Тридцать? Тридцать процентов плантаций белых деревьев в Гималаях. Не отказывайся от них. Сердцевина деревьев почти созрела. Флот интересуется ей. Уже скоро ты станешь очень состоятельным.


Служители монастыря, в котором находился Рафаэль, не удивились, получив от меня письмо в наступившем году. Я знал, что в Лиме у них был почтовый ящик. Переписка заняла несколько месяцев, но мы договорились о дате. Как и многие люди в условиях ограниченного общения, они сдержали свое слово. На границе Бедлама меня встретил торговец солью. Он провел меня по стеклянной дороге, предусмотрительно подготовив лошадь. Анки не было на кладбище, и никто не следовал за нами. Я так часто бывал в Бедламе, что больше не страдал горной болезнью, поэтому мы прибыли без опозданий. Маленький корабль встретил нас у акведука и доставил в город. Я стоял у релинга и смотрел, как мимо проплывают облака, первые дома, а затем огромные доки, где на якоре в воздухе парили корабли размером с собор. Раньше их не было.

Монастырь казался призраком в облаках. Стены, выложенные золотом, сияли на солнце. Распорядитель, встретивший меня, пояснил, что город парил над золотыми копями. Когда-то давно это место было храмом солнца, и золото отражало его желтый цвет. Я был слишком занят своими мыслями, чтобы обратить внимание в последний раз, но залы, через которые он провел меня, поражали своей красотой и невероятно высокими потолками. Каменную кладку поддерживали своды из белого дерева. На потолке висели люстры с пыльцой. Они медленно вращались, создавая крошечные вселенные золотого света.

Я часто возвращался в Перу, чтобы повидаться с Инти. Теперь я неплохо говорил на кечуанском, хотя здесь он звучал очень современно. Все же я заставлял Инти использовать лишь самые древние слова, никакого испанского. Служители монастыря говорили иначе. Здесь мой язык звучал резко, но когда мы встретились с распорядителем на ступенях монастыря, мы поняли друг друга. Он выглядел довольным, хотя и держался напряженно. Я хотел сказать, что прибыл без армии и что поводов для беспокойства не было, но он тревожился не из-за меня.

Перед лестницей во внутреннюю часть монастыря, в которой жили монахи, на пьедестале стояла маркайюк. Она держала в руках скелет человека, скрепленный металлическими прутами. Кости были маленькими и тонкими: возможно, это был скелет девочки.

– Вот чего вам стоит остерегаться, – сказал распорядитель с суровостью, которой я не заслуживал. Мы остановились, и лишь тогда я заметил, что за нами шли два стража – высокие, угрюмые мужчины с гравировкой кондоров на своих доспехах.

Я не мог смотреть на маркайюк и кости. Она должна была устрашать, но меня беспокоила не мрачность статуи. Я никогда не боялся костей, а скелет девочки сохранился очень хорошо. Точно так же я не мог смотреть на французские открытки: мешало бессмысленное ханжество, появившееся из-за того, что я никогда не был женат. Головы статуи и девочки были так близко, что, наверное, они целовались, когда маркайюк застыла. Кем бы ни была девочка, она была калекой. Ее бедренная кость была искривлена. Значит, девочка жила в Бедламе. Я не знал, умерла ли она случайно, оказавшись в ловушке, или покончила с собой.

– Он уже проснулся? – спросил я, сменив тему. – В письме вы говорили, что это должно произойти на этой неделе.

– Он шевелился последние несколько дней. Доктор сказал, что он должен очнуться после обеда или ночью. Их пульс приходит в норму за несколько дней до пробуждения, и состояние покоя становится похожим на сон. – Распорядитель замолчал, и между нами повисла колючая тишина. Его что-то беспокоило, но я не стал расспрашивать. Распорядители монастыря всегда напоминали мне швейцарских гвардейцев. Должно быть, в этом заключалось их призвание, и никто не хотел говорить лишний раз о маркайюк. Несколько мальчиков, сидевших на лестнице, не спускали с нас глаз.

– Сэр, есть ли какие-нибудь… – Они перевели взгляд на меня. Мальчики спрашивали о Рафаэле.

– Пока что нет, – ответил распорядитель. Затем он резко обратился ко мне: – Иногда они совсем не просыпаются. Что-то идет не так, и… – Он показал рукой на маркайюк перед лестницей и перевел взгляд на следующий этаж, на котором находилась комната с балконом, выходящим на город. Распорядитель нервничал. Нервничали все. Единственный в своем поколении Рафаэль должен был очнуться, сохранив свой разум.

– Он подает какие-то признаки этого?

– Насколько нам известно, нет, но нельзя быть уверенными. – Мужчина сглотнул. – Вы находитесь здесь по его приглашению, но вы должны знать все правила. Кто-то объяснил вам?

Я покачал головой.

Мне разрешалось трогать маркайюк, но лишь неглавной рукой. Ни при каких обстоятельствах я не должен был позволять ей трогать меня не плоской ладонью. Если маркайюк неожиданно заснет, я застряну в ее хватке, и никто не будет разбивать пальцы святыни, чтобы спасти меня. Если это могло произойти, я должен был сделать шаг назад и объяснить, почему. Если я говорил на кечуанском, я должен был использовать слова в соответствующем для их местоположения стиле. Если я не мог написать сообщение узелками, я мог обратиться за помощью к писарям. И я не должен был оставаться в комнате с маркайюк наедине. По словам распорядителя, меня собирались охранять стражи. Маркайюк были сильными и не всегда помнили об этом. Стражи должны были помочь мне, если бы произошел инцидент. Если инцидент произошел, я не должен был мстить маркайюк, если не хотел к утру оказаться четвертованным на алтаре. Мне хотелось спросить распорядителя, как часто это случалось, раз он упомянул об этом.

Наконец меня отвели в комнату. Она выглядела, как и раньше. Я не стал выходить на балкон. Рафаэль лежал там же, где я его оставил. Его одежда выглядела новой. Я почувствовал, словно прошедшие двадцать лет были петлей, которая привела меня в то же место и тот же час. Раньше монастырь казался чем-то призрачным, когда я думал о нем. Теперь призрачным казалось все остальное. Я не мог поверить, что за это время прожил больше половины своей взрослой жизни.

Управляющий принес еду и маленькую печь, чтобы я мог сварить кофе. Даже нагревшись, вода не спешила закипать. Я наблюдал, как горел уголь за стеклянной заслонкой, как вдруг заметил движение: Рафаэль проснулся. Я приготовил два кофе – один черный, другой с молоком – и сел на скамью, держа чашки на коленях. Стражи, стоявшие у дверей, встали. Только теперь, проходя мимо каменных ограждений, я заметил парящие сады. За эти годы они расширились и теперь были полны людей, замерших в ожидании. Маленькие лодки были привязаны к причалам и кольцам, и в них стояло еще больше людей. Они не могли слышать нас. До них доносился разве что звук улиц, который напомнил мне шум прилива.

Рафаэль посмотрел на меня и улыбнулся. Его лицо резко стало серьезным.

Он смотрел на меня почти полминуты. В тот яркий солнечный день свет слепил мне глаза, словно снег, поэтому он должен был увидеть, как я изменился. Его взгляд опустился на четки. Туман в его глазах не был похож на катаракту. Теперь он скорее напоминал вторые линзы – важные, потому что позволяли вынести яркий свет. В остальном Рафаэль не изменился: его краски исчезли, но он остался прежним. Я протянул ему чашку.

– Ты ведь любишь черный, верно? – сказал я.

Он рассмеялся.


предыдущая глава | Утесы Бедлама | Историческая справка