home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



13. Кайра

Я не приняла снадобье. Позволить Акосу приготовить отвар я не решилась, а в своем собственном умении уверена не была.

Вернувшись в комнату, я нашла подаренный Акосу кинжал. Он лежал на подушке. Наверное, Ризек оставил мне нож в качестве напоминания.

Акоса я заперла в его комнате.

После того случая в Оружейной мы с Акосом перестали разговаривать.

Праздник Побывки шел своим чередом, и я была вынуждена находиться рядом с братом, безмолвная, покрытая тенями. Акос тоже находился поблизости, его прикосновения были холодны и безразличны, а взгляд – отсутствующим. Каждый раз, чувствуя его руку, я вздрагивала: доверие исчезло.

Большую часть дня я проводила в амфитеатре, сидя бок о бок с братом. Публичные бои – наша давняя традиция. Раньше это были своего рода спортивные мероприятия, но шотеты, которые принимали в них участие, оттачивали и свои воинские навыки. В те времена мы считались слабаками, презираемыми обитателями галактики. Теперь, в период семидневного Праздника Побывки, бои стали законным способом бросить вызов любому человеку и драться – пока противник не сдастся или не погибнет.

Однако вызывать на поединок того, чей социальный статус выше, нельзя. Статус определялся Ризеком или его доверенным лицом. В результате люди, желая спровоцировать высокопоставленных врагов, нападали на их друзей или близких – тем просто приходилось принимать вызов.

Постепенно бои становились все беспощаднее и кровавее.

Мои сны наполнились смертью, и смертью же полнилась моя явь.

Следующий день, после того как мне исполнилось шестнадцать, был кануном отправки корабля на Побывку.

Ризек начал замещать воспоминания Айджи Керезета своими меньше недели назад, и тогда же Акос получил броню, заработанную им в армейском лагере.

Я закончила пробежку в спортзале и теперь ходила из угла в угол по комнате, успокаивая дыхание. По шее струился пот. В дверном проеме возник Вас, постучал ногтем о косяк, привлекая мое внимание. В руках он держал отполированную броню.

– Где Керезет? – спросил стюард.

Я провела его до комнаты Акоса, отперла замок. Акос сидел на кровати и, судя по мутному взгляду, опять накачался тихоцветами. Он прятал их в карманах и жрал сырыми, лепесток за лепестком.

Вас бросил Акосу броню. Тот поймал обеими руками и, держа так, словно она могла разбиться, осторожно погладил темно-синие пластины.

– Мне сказали, ты заработал доспехи во время учений в лагере Вакреза, – сообщил Вас.

– Как мой брат? – сипло спросил Акос.

– Отлично. Его можно не запирать. Он торчит в своей комнате добровольно.

– Ложь. Этого не может быть.

– Уйди, Вас, – велела я.

Я нутром почуяла нарастающее напряжение и не хотела узнавать, во что оно выльется. Вас с любопытством покосился на меня, поклонился и убрался восвояси.

Акос поднес броню к свету. Ее сделали специально для Акоса, и она могла послужить парню в течение многих лет. В ней были продуманы мельчайшие детали, начиная от ремешков-фиксаторов и гибкой кирасы и заканчивая дополнительной накладкой на животе (правда, Акос всегда забывал про нее, когда мы тренировались). На правом плече имелись ножны, чтобы можно было извлечь оружие левой рукой.

Большая честь носить броню, особенно в столь юном возрасте.

– Ладно, сейчас я тебя запру, – пробормотала я.

– Есть ли способ исправить то, что делает Ризек? – невпопад спросил Акос.

Казалось, ему не хватает сил даже на то, чтобы встать. Я помедлила, прежде чем решила ответить.

– Нет. Разве что попросишь Ризека вернуть обратно все воспоминания, и он окажет тебе любезность, вняв твоей просьбе.

Акос поднялся, надел броню через голову, попытался затянуть первый ремешок на груди, поморщился и помотал рукой в воздухе. Я знала, что жесткие ремешки сделаны из того же материала, что и броня, поэтому справиться с ними было совсем непросто.

Я взялась за ремешок и, подтянув Акоса поближе к себе, принялась застегивать броню. Мои пальцы привыкли к такой работе и огрубели.

– Я не хотел тебя в это втягивать, – тихо сказал Акос.

– Оставь свой фальшивый тон. Ты мной манипулировал. Чего-то такого я и ждала.

Покончив с фиксаторами, я отступила на шаг.

Ничего себе! – подумала я и посмотрела на Акоса – высокого, сильного и облаченного в доспехи. Броня еще сохраняла темно-синий цвет кожи зверя. Акос выглядел настоящим шотетским солдатом, мужчиной, которого я могла бы возжелать, если бы мы смогли найти способ доверять друг другу.

– Хорошо, – невыразительным голосом произнес Акос. – Я намеревался тебя использовать. Но не предполагал, что от этого мне будет настолько паршиво.

Я оторопела и чуть не поперхнулась. Но решила не обращать внимания.

– И теперь ты желаешь, чтобы я сняла камень с твоей души?

Прежде чем Акос открыл рот, чтобы ответить, я выскочила из комнаты и заперла за собой дверь.

Перед нами расстилались пыльные улицы Воа. За металлической оградой бурлила огромная, вопящая толпа. На крыльцо особняка вышел Ризек, приветственно взмахнул своей бледной рукой. Люди нестройно взревели.

Праздник Побывки завершался. Сегодня все совершеннолетние шотеты поднимутся на корабль, чтобы на время покинуть планету.

За Ризеком показался Вас, а за Васом – Айджа в чистой белой рубахе. Сегодня он выглядел более вменяемым, чем обычно. Спина прямая, шаг слишком широкий, как будто присущий более рослому человеку. Рот Айджи слегка кривился. Оракул из-за спины Ризека оглядел улицу за воротами поместья Ноавеков.

– Айджа! – ломким голосом произнес Акос.

На лице Айджи мелькнула тень узнавания, словно он заметил кого-то смутно знакомого.

Я повернулась к Акосу.

– Не здесь и не сейчас, ясно? – резко одернула я его, держа за броню.

Нельзя допускать, чтобы он потерял самообладание перед толпой шотетов. Потом я осторожно отпустила Акоса, следя, как двигается вверх-вниз его кадык. Под ухом у Акоса обнаружилась родинка, которую я прежде не замечала.

Не сводя взгляда с Айджи, он кивнул.

Ризек начал спускаться по ступеням, мы двинулись за ним.

В небе парил корабль, накрывший Воа своей гигантской тенью.

Наш город был создан именно благодаря Побывкам: вся эта мешанина древних каменных кладок, укрепленных глиной, и новых технологий, заимствованных у иных народов галактики. Невысокие здания со стеклянными шпилями, казалось, еще сохранили свет далеких звезд, а немощеные дороги отражались в блестящих корпусах поплавков, которые пролетали над крышами домов.

В толпе, конечно же, затесались вездесущие торговцы с своими тележками. Они продавали токопроводящие талисманы и экраны-импланты, которые вживлялись в кожу.

Утром, в промежутках между волнами боли, я подвела синей краской свои темные глаза, после чего нанесла на веки синие тени и заплела волосы в толстую косу. Надела добытую когда-то на Рубеже броню и наручи.

Я посмотрела на Акоса. Он, разумеется, тоже был в броне, в новых черных ботинках и серой рубахе с длинными рукавами, туго застегнутыми на запястьях. Выглядел Акос испуганным. Пока мы шли к воротам, он признался, что никогда не покидал нашей планеты. Ко всему прочему, прямо перед нами вышагивал разительно изменившийся Айджа.

В общем, Акосу было чего страшиться.

Мы вышли за ворота. Я кивнула Акосу, и он выпустил мою руку. Начиналась моя одиннадцатая процессия, и мне хотелось взойти на борт корабля без чьей-либо помощи.

Все было как в тумане. Крики, аплодисменты, цепкие пальцы Ризека, сжимающие протянутые ему ладони. Его смех, мое дыхание, дрожащие пальцы Акоса. Запахи готовящейся на лотках уличной еды, пыль в золотистом воздухе.

Наконец я очутилась внутри поплавка, где нас ждали Айджа с Васом. Айджа затягивал ремни безопасности с таким видом, словно проделывал это сотни раз. Я повела Акоса к креслам в конце салона, намереваясь держать его подальше от брата.

Толпа взревела: Ризек, остановившись у люка, помахал рукой.

Как только люк задраили, Айджа внезапно обвис в своих ремнях, его глаза расширились и лишились всякого выражения.

Ризек, затягивавший ремни, вновь расстегнул их и наклонился к лицу оракула.

– Что там? – спросил он.

– Вижу беду, – глухо ответил Айджа. – Акт неповиновения. Публичный.

– Предотвратимо?

Складывалось впечатление, что подобные беседы – привычное дело для них обоих.

Наверное, так оно и было.

– Да, но пусть все идет своим чередом, – Айджа очнулся и пристально посмотрел на Ризека. – Это можно использовать в твоих интересах. У меня есть план.

– Рассказывай, – прищурился Ризек.

– Расскажу, но наедине, – Айджа кивнул туда, где сидели мы с Акосом.

– Одни неудобства от твоего братца, верно? – Ризек поцокал языком.

Айджа не стал возражать. Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

Поплавок взлетел.

Погрузочный док корабля был одним из самых любимых моих мест: этакий просторный металлический лабиринт. Нам открылся флот транспортных суденышек, готовых доставить пассажиров на поверхность любой планеты. Механики отполировали их корпуса до блеска, но когда корабли вернутся, они будут покрыты звездной пылью, копотью и заляпаны незнамо чем – в общем, на них останутся отметины самой галактики.

Кстати, грузовые судна – не круглые и плоские, как пассажирские поплавки, но и не угловатые и неуклюжие, как сам побывочный корабль. Они – гладкие и юркие, как морские птицы, которые ныряют за рыбой, сложив крылья. Разноцветные, собранные из различных металлов, и довольно вместительные, рассчитанные на полдюжины – или даже больше – пассажиров.

Едва мы пристали, к нам поспешило множество механиков в темно-синих комбинезонах. Первым вышел Ризек: лихо спрыгнул на палубу, не дожидаясь трапа. Акос поднялся, его кулаки были сжаты с такой силой, что костяшки побелели.

– Ты еще здесь? – тихо спросил он у Айджи.

Тот вздохнул и провел одним ногтем под другим. Я уставилась на Айджу. Ризек помешан на чистоте: мой брат скорее оторвет себе ногтевую пластину, чем оставит под ней грязь. Был ли такой жест свойствен самому Айдже или это признак его трансформации в Ризека?

Что еще успел закачать мой братец в Айджу Керезета?

– Не понимаю, о чем ты, – еле слышно произнес Айджа.

– Еще как понимаешь, – Акос беззлобно ткнул кулаком в грудь Айджи, прижал брата к металлическому борту и склонился поближе. – Ты помнишь меня? Сизи? Отца?

– Я… – Айджа неуверенно моргнул и потряс головой. – Я помню твои секреты, – он поджал губы. – Как ты сидел с матерью на кухне, когда мы отправлялись спать. Как ты всюду хвостом ходил за мной, ища защиты у старшего брата. Ты об этом?

– Не совсем, – слезы застилали Акосу глаза. – Мы же кровные братья, Айджа! Мы… ты…

– Хватит! – к нам торопился Вас. – Он идет со мной, Керезет.

Кулаки Акоса сжимались и разжимались. Он был одного роста с Васом, но гораздо легче. Вас являлся машиной для убийств – настоящей горой мускулов. Я бы не смогла даже себе представить, как они дерутся. У меня получилось вообразить только Акоса, валяющегося без чувств на полу.

Акос двинулся на стюарда, я – за ним. Ладони Акоса тянулись к горлу Васа, но я тут же встала между задирами и оттолкнула их в разные стороны. Скорее от удивления, чем от моего толчка, они отступили друг от друга.

– За мной! – приказала я Акосу. – Без возражений.

– Лучше бы тебе послушаться, Керезет, – хохотнул Вас. – Поверь, под ее наручами скрываются отнюдь не татуировки розовых сердечек.

Вас сграбастал Айджу и потащил к выходу из поплавка. Когда их шаги стихли, я тоже поволокла Акоса к люку.

– Вас – один из лучших шотетских воинов, – произнесла я. – Не будь дураком.

– И не подумаю! – рявкнул Акос. – Кайра, ты когда-нибудь любила кого-то настолько сильно, чтобы возненавидеть того, кто отнял у тебя этого человека?

В памяти всплыло лицо матери с пульсирующей на лбу жилкой. Так было всегда, когда она сердилась, распекая Отегу за то, что та водила меня в опасные районы города, или за то, что я коротко обрезала волосы. Но даже в эти моменты я все равно любила ее!

Я знала, что в отличие от отца, никогда не смотревшего в мою сторону, я ей небезразлична.

– Кидаться на Васа за то, что произошло с твоим братом, глупо. Он тебе ноги переломает, да и мне ты навредишь. Поэтому жуй тихоцветы и держи себя в руках, ладно?

На секунду мне показалось, что Акос готов вспылить, но он сунул дрожащую руку в карман, достал лепесток и заложил за щеку.

– Вот и молодец.

Акос взял меня под локоть, и мы зашагали по коридорам побывочного корабля, пустым и металлически-гулким, где разносилось эхо отдаленных голосов.

Моя каюта не имела ничего общего с моей спальней в особняке. Там были отполированные полы, чистые белые стены и ничего, что напоминало бы обо мне. Здесь же все заполнено различными предметами из иных миров. С потолка, как диковинные светильники, свисали экзотические растения, для сохранности залитые смолой. Вокруг них, жужжа, вились яркие искусственные насекомые. Ткани меняли цвет в зависимости от времени суток.

Имелась и плита в застарелых пятнах, и металлический холодильник, позволявший не посещать столовую.

У дальней стены, рядом с обеденным столиком, были свалены в кучу сотни старых дисков с голограммами танцев, боев и спортивных состязаний с разных планет. Мне нравилось подражать завораживающим, дерганым движениям танцовщиков с Огры или жестким, механическим ритуальным пляскам тепессаров. Это помогало забыть о боли. Кроме того, я хранила в каюте диски с уроками истории и ознакомительными фильмами о других планетах галактики, сухие учебные ролики по физике и лингвистике и записи новостей, которые давно стали архивной хроникой. А еще записи концертов. Я пересмотрела их все.

В углу, под иллюминатором, находилась койка, над которой свисала гирлянда фонариков с горюч-камнями. Одеяла до сих пор остались смятыми с прошлой Побывки. Я никому, даже уборщикам, не позволяла входить в мою каюту.

Из потолочного люка свисал канат, по которому можно было подняться наверх, в спортзал. Я кашлянула, привлекая внимания Акоса.

– Ты будешь жить вон там, – сказала я, лавируя между вещами.

Я сдвинула неприметную дверцу, ведущую в смежное помещение, также с единственным иллюминатором.

– Раньше это была до неприличия обширная гардеробная. В те времена каюта принадлежала моей матери.

За моей непринужденной болтовней пряталось напряжение. Я не понимала, как общаться с Акосом. Слишком много всего навалилось: он отравил меня, воспользовавшись моей доверчивостью, а теперь почти потерял собственного брата, ради которого столь сильно рисковал.

А я не предприняла ничего, чтобы помешать такому развитию событий. Моя судьба – быть рядом с Ризеком, сеющим хаос и разрушения.

Акос задержался перед дверцей, глядя на доспехи, висевшие на стене. Они были не похожи на шотетскую броню, чересчур громоздкие и неуместно украшенные, но в оранжевом металле и оторочке из черной прочной ткани было свое очарование.

Затем Акос медленно вошел в свою каюту.

Она выглядела как и провизорская в нашем особняке: все необходимые ингредиенты и оборудование для изготовления зелий аккуратно расположились на подвесных полках.

Еще за неделю до отлета я отправила на корабль фотографию провизорской с предписанием устроить все таким же точно образом. Была в каюте и койка с темно-серыми простынями. Большая часть шотетских тканей – синего цвета, поэтому разыскать серые оказалось непросто.

Горюч-камни в лампах, присыпанные порошком из «цветов ревности», горели ровным желтым светом. В книжном шкафу выстроились ряды книг по эльметахаку и шотетской истории. Я нажала на кнопку возле двери. В центре каюты вспыхнула голографическая карта-навигатор. Сейчас она показывала, что корабль находится над Воа.

– Нам придется быть соседями. Но я попыталась сделать наши каюты пригодными для… совместного житья.

– Значит, это твоих рук дело? – Акос повернулся ко мне.

На его лице появилось загадочное выражение. Я кивнула.

– Хотя ванная у нас будет одна на двоих, увы-увы… – меня, похоже, опять понесло. – К счастью, ненадолго…

– Кайра, – он прервал мою трескотню, – здесь нет ничего синего, даже одежды. И банки с ледоцветами подписаны на тувенском.

– Твой народ полагает синий цвет проклятым, а по-шотетски ты не читаешь, – тихо произнесла я.

Тени нервно задвигались под кожей, их отростки доползли даже до щек. В голове загудело, я сморгнула слезы.

– К сожалению, книги по эльметахаку – только на шотетском, но рядом с ними ты найдешь устройство для перевода. Достаточно приложить его к странице и…

– Но я так с тобой обошелся… – начал Акос.

– Я отдала распоряжения еще до того случая…

– Спасибо, – сказал он, присаживаясь на койку. – Извини меня за… в общем, за все. Я хотел спасти Айджу. Больше мне ничего не надо.

У Акоса были прямые, нависающие брови, и мне было сложно сообразить, грустит он или сердится. На подбородке краснел порез от бритвы.

– Кроме Айджи у меня никого не осталось, – прошептал он.

– Да, – согласилась я, хотя вряд ли действительно понимала, что он чувствует.

Я видела, как Ризек творит такое, от чего меня выворачивало наизнанку, но Акос должен был воспринимать выходки моего братца совсем иначе. Я хотя бы знала, что тоже способна на подобные ужасы.

Но Акос – он пока не понимал, во что постепенно превращается Айджа.

– Откуда ты берешь силы? – вдруг спросил он. – Силы продолжать, несмотря на то, что вокруг творится сплошной кошмар?

Что? Неужели моя жизнь – кошмар? Я никогда так не считала. В конце концов, боль – это своеобразный способ проводить время. Обычно я думала о следующей минуте или следующем часе. В моей голове не было места для того, чтобы совместить все части головоломки воедино.

Тем не менее я смогла ответить на вопрос Акоса.

– Постарайся найти другой смысл жизни, – произнесла я. – Необязательно хороший или благородный. Любой, лишь бы за смысл сгодился.

Мой мне был известен: внутренняя жажда. Она – посильнее боли и страха. Она продолжала меня точить даже тогда, когда сгорело все остальное. Она не дарила надежду и не окрыляла – она за шкирку тащила меня вперед, едва я останавливалась.

Но когда я выяснила, чем она является, оказалось, это просто-напросто жажда жизни.

Нынешней ночью Праздник Побывки завершался. Когда последнее транспортное судно сядет в погрузочный док, начнется пир. После недели праздников люди должны преисполниться решимости, уверенности и энтузиазма. Так повелось у шотетов.

Ревущая толпа потоком вынесла нас с Акосом к погрузочному доку. Я старалась ни до кого не дотрагиваться. Мне не хотелось причинять людям боль.

Мы добрались до помоста, на котором стоял Ризек, облокотившийся на перила. Справа от него виднелся Айджа.

А где же Вас?

Я была одета в длинное черное платье без рукавов и, конечно же, в свою начищенную до блеска броню.

Ризековы знаки смерти были выставлены напоказ: брат всегда держал руку так, чтобы шотеты могли видеть его татуировки. Вскоре ему придется начать второй ряд меток, как в свое время отцу.

Взглянув на меня, Ризек улыбнулся, и от его улыбки меня передернуло.

Я встала слева от Ризека. В моменты, подобные этому, я обязана демонстрировать шотетам свои тени, напоминая, что несмотря на все очарование моего брата, с Ноавеками лучше не шутить. Мне следовало примириться с болью, принять ее так, как принимаешь ледяной ветер, который едва не сбивает тебя с ног, когда ты выходишь на улицу без теплой одежды, но сосредоточиться было трудно.

Но внизу колыхалась взволнованная толпа, значит, я не должна даже морщиться.

«Терпи, терпи», – повторяла я.

В люке показались два последних транспортных судна, и я с облегчением вздохнула. При виде последней группы пилигримов народ взорвался аплодисментами. Ризек жестом призвал людей к спокойствию. Настал момент для его напутственной речи.

Но не успел он открыть рот, как от последней прилетевшей группы отделилась молодая женщина с длинными светлыми волосами. Крой ее наряда отличался большей сдержанностью, чем у остальных, а серебристо-серый оттенок с голубым отливом делал ее глаза еще ярче и выразительнее.

Такой цвет был в моде у шотетских богачей.

Лети Зетсивис, дочь Узула. Она воздела вверх ток-нож, темные усики тока обвивали запястье, прочно связывая клинок с телом.

– Первое дитя рода Ноавеков падет от руки одного из детей Керезетовых! – воскликнула она.

Да, в этом, собственно, и заключался удел Ризека.

– Такова твоя судьба, Ризек! – продолжала кричать Лети. – Ты погубишь нас и погибнешь сам!

Вас, протолкавшись сквозь толпу, с уверенностью бывалого воина схватил Лети за плечо. Вывернул руку, принуждая Лети рухнуть на колени. Ток-нож упал на палубу.

– А вот и Лети Зетсивис! – непринужденно произнес Ризек.

Было так тихо, что ему даже не потребовалось повышать голос. Он с улыбкой наблюдал, как Лети вырывается. Ее пальцы уже побелели.

– Так называемая «моя судьба» – грязная ложь, распространяемая нашими врагами, – добавил Ризек.

Айджа покачивал головой, как будто слушал хорошо знакомую песню. Наверняка именно благодаря ему Ризек безо всякого удивления смотрел на Лети, бьющуюся в отчаянии. Айджа предвидел грядущее. Используя дар оракула, Ризек обрел власть над своим будущим.

– Люди, которых страшит наша мощь, жаждут нас раздавить. Взять, к примеру, Ассамблею и Туве… Но кто заставил тебя поверить в эту гнусную ложь, Лети? Почему ты разделяешь взгляды тех, кто проник в твой дом и убил твоего отца?

Как же ловко выкрутился мой братец! Теперь, пытаясь открыть всем глаза на судьбу моего брата, Лети будет произносить якобы ту же ложь, что и наши враги-тувенцы.

Скоро Лети превратится в предательницу, если не пособницу убийц своего отца. Какая ирония: порой люди готовы поверить в любую чушь, которую вываливают на их бедные головы. Так вроде бы проще жить.

– Мой отец не был убит, – тихо произнесла Лети. – Он покончил с собой после твоих пыток. Ты истязал его с помощью той твари, которую называешь сестрой. Его свела с ума непереносимая боль.

Ризек снисходительно улыбнулся ей: дескать, ты бредишь, Лети, а затем обвел взглядом толпу, затаившую дыхание.

– Полюбуйтесь-ка, – сказал он, указывая на Лети. – Вот каким ядом наши враги жаждут нас напоить. Они хотят сокрушить нас изнутри, но они не сумеют сломить наш дух! Они изрыгают ложь, в надежде заставить нас обратиться друг против друга, против нашей родни и товарищей! Мы должны защищаться не только от вражеского оружия, но и от их мерзких речей. Когда-то мы были слабыми. Давайте же никогда не опускаться на колени.

По толпе пробежала дрожь. Целую неделю мы праздновали, вспоминая своих предков, пересекших галактику, наших похищенных детей, нашу всеми высмеиваемую веру в поиск и обновление. Сезон за сезоном мы учились защищаться. И хотя я понимала, что Ризеком движет эгоизм, а вовсе не желание защитить шотетов, даже меня увлекла эмоциональная сила его голоса. Он завораживал меня, Ризеку хотелось покориться…

– И нет более действенного средства подорвать наши силы, чем нанести удар по вождю великого народа! – Ризек удрученно покачал головой. – Поэтому нельзя позволить, чтобы яд распространился. Его необходимо выдавить из народного тела, каплю за каплей, прежде чем он отравит каждого из нас!

Лицо Лети исказилось от ненависти.

– Ты – дочь одного из самых почтенных родов, но, похоже, утратила разум от горя, посему я дам тебе шанс! Ты выйдешь на арену! А поскольку часть вины ты возлагаешь на мою сестру, именно она сразится с тобой, – заявил Ризек. – Надеюсь, ты оценила мое милосердие, – закончил он вполне будничным тоном.

Я так опешила, что не могла протестовать. К тому же следовало подумать и о вероятных последствиях протеста: о гневе Ризека, о том, что я буду выглядеть трусихой в глазах шотетов и потеряю репутацию той, перед которой все трепещут.

Кроме того, правда насчет смерти нашей матери продолжала нависать тучей надо мной и Ризеком.

Я не забыла, как народ в унисон выкрикивал имя Илиры, когда мы шествовали по улицам Воа в день моей первой процессии. Шотеты обожали свою Илиру. Любили ее за то равновесие между силой и добросердечием, которое только она могла поддерживать. Если они узнают, что я виновна в ее смерти, то меня растерзают.

Я взглянула на Лети, и темные вены тока поползли под моей кожей. Лети, стиснув зубы, смотрела на меня. Она-то, конечно, убьет меня с удовольствием.

Вас рывком поднял Лети на ноги.

– Предательница! Лгунья! – заорали люди.

А я уже ничего не чувствовала. Мой страх улетучился. Я даже не ощущала прикосновение Акоса: он взял меня за руку, чтобы облегчить мою боль.

– Ты в порядке? – спросил Акос.

Я покачала головой.

Мы стояли в тамбуре перед ареной. Здесь царил полумрак: только Воа еще сиял в иллюминаторе, отражая свет солнца. Но через несколько часов исчезнет и он.

На стенах были развешаны портреты Ноавеков. Я посмотрела на картины в тяжелых деревянных рамах. Вот моя бабушка, Ласма Ноавек, убившая всех своих братьев и сестер, чтобы ее потомки стали судьбоносными. Мой отец, Лазмет Ноавек, выжегший всю доброту из сердца моего брата, чтобы обмануть его незавидную судьбу. И Ризек, еще бледный юнец, достойный продолжатель дела двух порочных поколений.

Моя смуглая кожа и крепкое телосложение достались мне от матери – от ветви Радиксов, дальним родственником которых являлся злополучный Кальмев Радикс, убитый Акосом.

Люди на портретах были облачены в богатые наряды, на их лицах застыли любезные улыбки.

Ризек и все, кто смог пробиться на трибуны арены, уже сидели на своих местах. До нас с Акосом доносились возбужденные голоса. Во время Побывки дуэли были запрещены, но арена для тренировок и представлений на корабле имелась. Мой брат объявил, что поединок состоится сразу после его речи, но до начала пиршества.

В конце концов, ничто так не возбуждает аппетит шотетов, как дуэль со смертельным исходом.

– Та женщина сказала правду? – спросил Акос. – Насчет тебя и ее отца?

– Да, – ответила я, решив, что лучше не врать.

Но лучше мне не стало, скорее наоборот.

– Как Ризек заставляет тебя делать то, что тебе не по нраву? У него что-то есть против тебя, да?

Внезапно дверь распахнулась. Я вздрогнула, подумав, что мне пора выходить на арену, но поняла, что ошиблась. Сюда пожаловал Ризек.

Брат прикрыл за собой дверь и встал аккурат под своим портретом.

Ризек на картине, круглощекий и прыщавый, совершенно не походил на Ризека нынешнего.

– Чего тебе нужно? – осведомилась я. – Ну, помимо публичной казни, которую ты организовал, не посоветовавшись со мной.

– А что бы изменилось, если бы я с тобой посоветовался? Мне бы пришлось выслушивать твои протесты и напоминать тебе о твоей глупой доверчивости, едва не стоившей мне оракула, – и Ризек кивнул на Акоса. – Затем я предложил бы тебе поединок на арене в качестве возмещения ущерба, и ты бы согласилась.

Я прикрыла глаза.

– И еще, сестричка… пожалуйста, не бери с собой нож.

– Не брать нож? – воскликнул Акос. – Но ее ведь зарежут в мгновение ока! Ты хочешь, чтобы она погибла?

«Нет, – подумала я. – Ризек хочет, чтобы я ее убила, но не ножом».

– Кайра сама знает, что к чему, – ответил Ризек. – И понимает, что случится, если я не получу желаемого. Удачи, сестренка.

И он удалился.

Ризек прав. Я уже разгадала его намерения. Мой брат стремился впечатлить шотетов. Пусть зрители увидят, что тени токодара могут не только причинять боль, но и убивать.

Скоро я стану не только Плетью Ризека, но и Топором Ризека.

– Помоги-ка снять броню, – пробормотала я.

– Что ты несешь?

– Хватит задавать вопросы! – рявкнула я. – Помоги мне!

– Ты собираешься драться без брони? Но тогда она с тебя шкуру спустит!

Я взялась за первый ремешок. Мои пальцы огрубели, но и ремешки оказались затянуты настолько туго, что мне пришлось нелегко. Я принялась лихорадочно дергать их туда-сюда, пытаясь ослабить. Акос накрыл мою ладонь своею.

– Нет, – ответила я. – Мне не нужны ни броня, ни нож.

На костяшках пальцев скопились тени.

Я приложила огромные усилия, чтобы никто не узнал о том, что случилось с моей матерью и какова была моя роль.

Но Акос будет исключением из правил – ведь он уже и так пострадал. Пусть лучше он никогда не посмотрит на меня с симпатией, чем поверит в мою ложь.

– Рассказать, как умерла моя мать? – захохотала я. – Я дотронулась до нее, вогнав в ее тело весь свой свет и всю свою боль! Я разозлилась и не хотела идти к очередному докторишке с его очередными бессмысленными снадобьями от моего токодара. Она мечтала помочь мне, а я закатила истерику и убила ее, – я слегка сдвинула наручи на левой руке и показала свой первый знак смерти – кривой шрам пониже локтя. – Его мне вырезал отец. Он возненавидел меня, но… был горд, – я запнулась. – Теперь понимаешь, почему Ризек бывает настроен против меня? – Я опять рассмеялась, на сей раз – сквозь слезы.

Я наконец расстегнула последний ремешок, стянула броню и со всей силы швырнула ее о металлическую стенку. Грохот в тамбуре был оглушительным. Неповрежденная броня покатилась по полу. Даже форму не потеряла.

– Я отняла у брата его любимую матушку, и не только у него – у всех шотетов! – выкрикнула я. – Это я виновата, я! А заодно я отняла ее у себя!

Наверное, было бы проще, если бы Акос посмотрел на меня с презрением или отвращением. Однако он взял меня за обе руки, и его ладони уняли мою боль. Но я вырвалась и выбежала на арену. Не желала я никакого облегчения. Я все это заслужила.

При виде меня толпа взревела. Черный пол арены сверкал: его, похоже, специально натерли перед боем.

Я уставилась на отражение своих ботинок с расстегнутыми пряжками. Арену окружали ряды металлических скамей, плотно облепленных людьми. Лица шотетов сливались в полумраке. Лети, в броне и тяжелых ботинках с железными носами, потряхивала руками, разогревая мышцы.

Я сразу, как следует тому, кто предпочитает «путь разума», оценила противницу. Итак, она – на голову ниже меня, мускулистая, светлые волосы предусмотрительно увязаны в тугой пучок, явно идет по «пути сердца», а значит, будет быстра и ловка в те несколько секунд, что продлится наш бой.

– Ты не потрудилась надеть броню? – ухмыльнулась Лети. – Прекрасно!

Вот именно.

Она выхватила ток-нож, и руку тотчас обвили жилы Тока, по цвету – такие же, как мои тени. Только в ее случае Ток не касался кожи Лети, тогда как мой был заключен внутри меня самой.

Лети не двигалась, выжидая, когда и я достану оружие.

– Продолжай-продолжай, – кивнула я.

Толпа, кажется, вновь взревела, но я больше ничего не слышала. Полностью сосредоточилась на Лети, медленно, изит за изитом приближающейся ко мне. Лети пыталась угадать мою стратегию. Но я молча стояла, опустив руки и позволяя токодару расти в унисон с моим страхом.

Лети решила меня атаковать, но я разгадала ее намерение еще до того, как она пошевелилась. Я ушла от выпада, изогнувшись подобно танцовщице с Огры. Я застала Лети врасплох, она споткнулась и вынуждена была ухватиться за ограждение арены, чтобы не упасть.

Мои тени сделались настолько густыми и причиняли столько физических страданий, что мне трудно было различать окружающее. Ток гудел во мне, но я приветствовала боль с радостью. Перед внутренним взором возникла физиономия Узула Зетсивиса, перекошенная под моими темно-синими пальцами.

Я узнавала его черты в лице дочери, сосредоточенно хмурящей брови.

Лети сделала очередной выпад, целя мне под ребра. Я оттолкнула ее локтем и схватила за запястье. Сжала, принуждая склониться, и ударила коленкой в подбородок.

Брызнула кровь, Лети закричала. Но не от удара, а от моего прикосновения.

Ток-нож упал на арену. Не отпуская ее запястья, я толкнула Лети, заставив опуститься на колени, и встала позади нее. Нашла взглядом Ризека. Брат сидел на помосте, скрестив ноги. Он словно скучал на нудной университетской лекции, а не наблюдал за убийством.

Глядя ему в глаза, я усилием воли послала весь свой обжигающий Ток прямо в плоть Лети Зетсивис.

У меня, конечно же, получилось. Я на миг смежила веки, вслушиваясь в ее агонизирующие вопли.

На какую-то секунду мир вокруг потускнел. Я отпустила обмякшее тело, развернулась и направились к тамбуру. Толпа безмолвствовала. Дверь за мной закрылась.

Тени покинули меня. Впрочем, ненадолго. Они обязательно вернутся.

Акос кинулся ко мне и прижал к груди – неужели обнял? – и зашептал на языке наших врагов:

– Все закончилось, Кайра, – забормотал он по-тувенски.

Вечером я заперла дверцы в наши каюты на замок. Я не нуждалась в незваных гостях.

Акос простерилизовал нож на огне горелки, после чего остудил его под краном. Я положила руку на стол, расстегнула ремешки наручей. Они были жесткими и неподатливыми. Несмотря на подкладку, рука сильно вспотела.

Акос сел напротив, не сводя с меня глаз. Я не спрашивала, что он ожидает увидеть. Наверняка, подобно прочим, уверен, что под наручами скрываются вырезанные ряды знаков убийств. А скрываю я их только потому, что тайна делает меня страшнее. Я никогда не опровергала зловещих слухов. Но правда была гораздо хуже.

Да, мою руку от запястья до локтя действительно покрывали темные метки. Маленькие шрамы, аккуратные, расположенные через идеально равные промежутки. И каждый перечеркивала диагональная черта, превращающая, согласно шотетским обычаям, знак убийства в знак скорби.

Акос осторожно, двумя пальцами взял меня за руку, развернул и пробежался пальцем по меткам. Дойдя до конца, приложил к моей руке свою. Я вздрогнула, увидев его светлые пальцы на своей смуглой коже.

– Это не знаки убийств, – прошептал он.

– Я отметила только смерть своей матери, – тихо сказала я. – Не обольщайся, я отняла множество жизней, но после ее смерти перестала их считать. По крайней мере, до Узула Зетсивиса.

– Но ты помнишь о… чем? – спросил он. – В память о чем… все эти знаки?

– Смерть – благодать по сравнению с агонией, которую я вызываю. Я храню знаки боли, а не убийств. Каждый шрам – память о том, кого я замучила по приказу Ризека.

Сначала я считала метки и всегда точно помнила, сколько их. Тогда я еще не знала, как долго Ризек собирается использовать меня во время допросов. Потом бросила считать. От осознания их числа становится только хуже.

– Сколько тебе было лет, когда он заставил тебя сделать это впервые?

Я не понимала мягкость в тоне Акоса. Он увидел доказательства моей душевной гнили, но продолжал смотреть на меня с сочувствием, а не с осуждением. Наверное, ему требуется какое-то время. А может, он вообразил, что я вру или преувеличиваю.

– Достаточно, чтобы знать, что хорошо, а что плохо, – резко ответила я.

– Кайра, – продолжил он, – сколько?

– Десять, – призналась я, откидываясь на спинку стула. – Но начал как раз мой отец, а не Ризек.

Акос вздрогнул. Ткнул ножом в столешницу и принялся быстро вращать рукоять, оставляя выемку в дереве.

– В десять лет я еще не подозревал, какова моя судьба, – произнес он. – Собирался стать солдатом, вроде тех, что патрулировали поля тихоцветов моего отца. Мой-то отец был фермером. – Акос уперся подбородком в кулак и посмотрел на меня. – Однажды на поле проникли воры и попытались украсть часть урожая. Папа их заметил и хотел задержать до прихода солдат. Он вернулся домой с раной на щеке. Мама принялась кричать на него. – Акос засмеялся. – По-моему, выговаривать тому, кого ранили, очень глупо.

– Но она просто испугалась за него.

– Верно. Я – тоже… и ночью решил, что никаким солдатом уже быть не хочу, если их работа заключается в том, чтобы возвращаться домой, истекая кровью.

Я невольно рассмеялась.

– Да уж, – невесело усмехнулся он, – кто бы мог тогда представить, какой станет моя жизнь?

Акос постучал пальцами по столу, и я впервые заметила его неровные обгрызенные ногти и содранные кутикулы. Надо будет как-то излечить его от детской привычки.

– К чему я это тебе рассказываю? – продолжил он. – Когда мне стукнуло десять, я не мог выносить даже вида чужой боли. А тебе приказывали причинять ее снова и снова. Приказывал тот, кто был сильнее тебя. Тот, кто должен был тебя защищать.

На миг мне стало страшно от слов Акоса.

– Не пытайся снять с меня вину, – помимо моей воли голос прозвучал не сурово, а умоляюще, мне пришлось прокашляться. – Ты понял? Уже ничего не исправишь.

– Ладно.

– Ты знаком с ритуалом?

Он кивнул.

– Вырежи знак, – натянуто приказала я.

Протянула руку и показала на пустой участок кожи на запястье, сразу над косточкой. Акос приложил острие ножа, примерился и сделал надрез. Не слишком глубокий, но подходящий для введения туши из ковыль-травы.

Из моих глаз брызнули непрошеные слезы, из раны потекла кровь. Я пошарила в одном из ящиков и достала нужную бутылочку. Акос вытащил пробку, я обмакнула в жидкость тоненькую кисточку и смазала рану, произнеся вслух имя Лети Зетсивис.

Ранка будто вспыхнула огнем. Я всегда думала, что привыкла к этому жжению, но постоянно убеждалась в обратном. Экстракт ковыль-травы должен жечь, напоминая о потере, о том, что забрать чью-либо жизнь – не безделица.

– Больше ничего не надо говорить? – спросил Акос, имея в виду молитву окончания ритуала.

Я покачала головой.

Когда жжение стихло, Акос перевязал мне руку и закрепил повязку пластырем. Вытирать кровь со стола мы не стали. Наверняка она присохнет и придется соскабливать пятно ножом, но мне было все равно.

По канату мы взобрались наверх, мимо просмоленных растений, на которых сидели, подзаряжаясь, механические жуки.

Корабль вздрогнул: шла подготовка к тому, чтобы покинуть орбиту планеты. Потолок каюты покрывали экраны, показывавшие то, что в данный момент находится над нами. Сейчас они демонстрировали нам шотетское небо.

Вдоль бортов тянулись трубы и воздуховоды, так что нам было тесновато, но на дальней переборке располагались аварийные откидные сиденья.

Я отстегнула их, и мы с Акосом сели.

Я помогла ему затянуть ремни на груди и ногах, удерживающие во время запуска, и сунула в руки бумажный пакет, на случай если станет дурно. Пристегнулась сама.

Другие шотеты на корабле занимались сейчас тем же самым: откидывали кресла, помогали друг другу пристегнуться.

Слушая по интеркому обратный отсчет, мы с Акосом стали ждать запуска. Когда голос произнес: «Десять», Акос взял меня за руку.

Я сжимала его ладонь до тех пор, пока не прозвучало: «Один».

Облака вдруг рухнули вниз, нас с силой вдавило в сиденья. Акос застонал, я же не сводила взгляда с экрана, наблюдая, как синее небо сменяется звездной чернотой космоса.

– Ты понял? – спросила я у Акоса, вцепившись в его ладонь. – Понял, как это красиво?


12.  Кайра | Знак | 14.  Кайра