home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



ДЕНЬ ТРЕТИЙ

29 июня 1804 года

Ла-Манш


— Ба, знакомые места!

Петр растерянно озирался в роскошно обставленной комнате, больше похожей на гарем какого-нибудь восточного падишаха. На узорчатом полу были набросаны пушистые ковры, стены украшены вышитыми занавесками, материал которых он определил как парча, — аляпистые, с арабской вязью, с густой сеткой золотых нитей.

Мебель была соответствующей стилю: широкая низкая софа на изогнутых ножках, занимающая чуть ли не треть комнаты, просторная, как аэродром, со щедро разбросанными по ней шелковыми подушками, да пара емкостей, очень похожих на сундуки, только лакированные и без замков.

По идее, в такой комнате должно было пахнуть только восточными пряностями и благовониями, но вместо этого здесь устойчиво стоял запах гари и сгоревшего пороха, и было очень жарко.

— Никогда не бывал я прежде в турецких банях, — тихо произнес Петр, расстегивая верхние пуговицы на мундире и чувствуя, как по спине струйками стекает горячий пот. — Роскошная обстановка! Но где же банщик? Твою мать! — Ругательство вырвалось само — Петр наступил ботинком на лежащее за софой тело. То, что это был убитый, император понял сразу: вокруг его головы расплывалось кровавое пятно.

Но вот форма была знакома до боли — синий мундир с желтыми отворотами, такие же, канареечного цвета, гетры да лежавшая чуть в стороне треугольная шляпа со страусиным пером.

— Никак верного драбанта моего деда Карла ухайдокали! Точно! Тогда почему я в прошлый раз шляпу не видел?

Петр огляделся, его взгляд уткнулся на фузею. На этот раз брать ее в руки он не стал, а, желая проверить догадку, подбежал к раскрытому окну и тут же закрыл ладонями уши, настолько ужасен был доносящийся с улицы звук.

— Янычары…

Внизу бесновалось несколько тысяч турок в знакомых одеяниях с ятаганами. Все они орали, многие со всей дури лупили в большие барабаны, а десятка два, вкладывая все силы без остатка, долбили тяжелыми бревнами каменные стены дома, да так усердно, что Петр чувствовал, что под ним качается пол.

— Точно, дежавю, — прошептал император.

Теперь он понял, что его занесло в Бендеры, аккурат в тот час, когда горячий шведский король Карл решил сопротивляться нескольким тысячам янычар, что пришли выпроводить назойливого гостя из предоставившей убежище страны. А что дело подходило к самому концу сражения, было видно с первого взгляда: беснующиеся внизу османы уже подожгли дом, и в нем стало невыносимо жарко.

— Вот те на! Сходил попариться в турецкой баньке! Если сон затянется, как в прошлый раз, то меня здесь изжарят! Будет люля-кебаб из русского императора!

Петр затравленно оглянулся по сторонам. Прыгать вниз, на оскаленные рожи, ему как-то расхотелось. Но и отсидеться в доме было проблематично, жар все больше и больше начал донимать, а внутри прямо-таки вопила душа, советуя немедленно удирать в надежное место.

— Да где ж оно, это самое спасение? — пробормотал Петр, надрывисто дыша, как запаленная лошадь.

— Настоящий воин, мой маленький принц, должен всегда драться! И против любого врага!

От дверей раздался знакомый до боли голос. Шведский король Карл презрительно щурил прозрачные, словно лед скандинавских озер, глаза, в которых светились огоньки жестокой решимости. Рука сжимала эфес шпаги, той самой, знакомой.

— Нужно драться, мой маленький принц, — повторил король. — Даже когда страшно, все равно драться! Это удел воина, и не важно, сколько ему лет, десять или сто. А спасаться… — король презрительно хмыкнул. Леденистые глаза неожиданно сверкнули, а уголки рта собрались в жестокую гримасу. Лицо короля исказилось, и Петру показалось, что он видит перед собой свирепого викинга, готового в любую секунду стать берсерком. — Один! — неожиданно закричал король, взывая к древнему скандинавскому богу, но почему-то ставя неправильное ударение. — Готов! Сейчас мы покажем этой падали, как сражаются настоящие воины! Вперед, мой маленький принц!

Карл промчался мимо Петра, запрыгнул на подоконник и со шпагой в руке бросился вниз на беснующихся янычар. Сразу же раздался рев, полный боли и бессильной злобы.

— Пошла резня… — обалдело прошептал Петр и, выдохнув воздух, решился, ощущая, как его мозг окутывает боевое безумие. — Негоже отставать от дедушки!

Недолго думая, Петр поднял мушкет и пошел к окошку. Пол ходил ходуном, стены шатались.

— Черт бы побрал этих идиотов! Они хотят развалить весь дом своими дурацкими бревнами!

Поставив ногу на софу, Петр запрыгнул на подоконник. Оставалось сделать прыжок вниз, где уже вовсю шло побоище. Среди расшитых восточных одеяний редкими каплями синели шведские мундиры. Но только он собрался оттолкнуться, как янычары внизу ударили бревном в стену, и Петр, к своему ужасу, увидел, как потолок движется на него. Здание рушилось прямо на глазах.

Сильный удар в плечо отправил Петра на пол. Падение оказалось болезненным, но только сейчас на него нахлынул настоящий ужас — сверху падал потолок.

«Сейчас меня раздавит, как каток лягушку!» — молнией пронеслась мысль. Нервы сдали, и Петр в отчаянии заорал во все горло:

— А-а-а!!!


Лондон


— Лорд Сент-Вицент погиб, его флагман взорвался! Эскадры Канала более не существует! — Моряк в расшитом золотом мундире этими словами словно подвел черту под страшной трагедией, подобной которой не случалось никогда в истории флота Его Величества.

Питт совершенно без сил опустился в кресло, потрясенный сообщением, успев пробормотать еле ворочающимся языком:

— Благодарю вас, сэр, идите…

Как только за моряком закрылась дверь, премьер-министр истерически всхлипнул, потеряв нарочитую выдержку. Только сейчас подумал, что, выразив признательность за сообщение, он произнес самое двусмысленное слово за всю свою многолетнюю политическую карьеру — сказать «благодарю» за чудовищное известие, которое до сих пор не укладывалось в голове, в такое раньше и представить было невозможно.

Мощная эскадра английского Канала, а именно так на Острове называли Ла-Манш, из двух десятков новых линейных кораблей была быстро перетоплена врагами. Они выставили против нее всего пять чудовищных монстров в сопровождении полудюжины мелких, но чрезвычайно опасных тварей, вооруженных самым подлым оружием, которое помог создать благоволящий к московитам владыка преисподней — без его участия тут никак не обошлось!

Английские линкоры, пораженные «копьями сатаны», тонули очень быстро, будто слепые щенята в бадье, когда лорд их собственной рукою выбраковывал, как негодных.

— Прах подери!

Впервые за эти дни у Питта-младшего сжалось в недобром предчувствии сердце. Премьер-министр с пронзительным пониманием в душе осознал, что противопоставить дьявольскому оружию русских Англия не сможет ничего. А чтобы дать достойный ответ, просто не хватит времени, хотя за последний год сделано много.

Союзный русско-французский флот занял порты юго-восточного побережья, и теперь войска захватчиков движутся на Лондон, и это при том, что десантные флотилии продолжают активно курсировать между берегами и перевозить через Па-де-Кале все новые и новые подкрепления, которые и решат вскоре судьбу войны.

— Бог мой… — Уильям Питт сглотнул. В мозгу отчетливо билась мысль — «Если адмирал Кальдер не разгромит в Канале транспорты, то Лондон неизбежно падет! Имеющимися силами генерал Артур Уэлсли обещал разбить только авангард оккупационной армии, но никак не ее главные силы!»

Вся надежда у Питта оставалась только на эти семь линкоров — последний довод Британии. Хотя еще мог подойти и Коллингвуд от Гибралтара, но на столь скорую помощь премьер-министр не надеялся и с отчаянной просьбой в глазах посмотрел на висящее на стене распятие, тихо обращаясь к небесному покровительству:

— Защити и спаси Англию!


Ла-Манш


— А-а-а!!! — Петр кричал от боли, катаясь по чему-то твердому, чувствуя, как чьи-то руки хватают его за плечи, стараясь приподнять и держать на весу. Невероятным усилием он открыл веки, понимая, что уже пробудился от кошмарного сна. По мозгу тут же ударил страшный грохот, такой сильный, что ему показалось — еще немного, и лопнут барабанные перепонки.

В тусклом свете знакомых корабельных керосиновых ламп он увидел склонившееся над ним лицо Аракчеева и какие-то другие, незнакомые, во флотских робах. Они что-то говорили, кричали, но он никак не мог их расслышать, все заглушал чудовищный грохот. А еще Петр увидел, как у больших пушек суетились канониры, накатывая орудия к раскрытым портам, высовывая стволы мощных пушек через броневые амбразуры.

С лязгом открывались замки, и суетящиеся канониры моментально задвигали в каморы тяжелые ядра, вслед за которыми следовали большие, упакованные в шелк пороховые картузы.

Петр сглотнул, в ушах отозвалось болью, и, преодолевая ее, император еще несколько раз судорожно дернул кадыком. Неожиданно матросы радостно закричали, и он расслышал эти полные ликования крики:

— Второй!

— Взорвался, сука!

— Второй готов!!!

«Мама мия! Там бой вовсю идет! Вот тебе и янычары с бревном. Это ж ядра в каземат попадают!»

Мысль не успела пролететь в голове, как броню потряс новый удар, от которого гром и вибрация прошли по всему телу. Аракчеев упал, повалились и матросы.

Императору повезло: он падал уже на них сверху, на мягкое, успев заметить, как от пушки отшвырнуло матроса, зажимающего уши ладонями. В царящих внутри сумерках Петр разглядел черные струйки, потекшие между пальцев, и внимательно бросил взгляд на свое окружение. К своему удивлению, увидел такие же потеки у многих матросов.

«Твою мать! Я и не думал, что на этих бронированных корытах страшно воевать. Они же тут все контуженные! А это их второй бой меньше чем за сутки, а я еще с наградами пожмотился!»

Попеняв и выругав самого себя, Петр кое-как встал с копошащейся под ним кучи и бросился к пушке, которая произвела выстрел и немного откатилась, сдерживаемая толстыми канатами и листовыми пружинами, выполнявшими роль противооткатного устройства.

Оттолкнув в сторону стоявшего на коленях матроса, что с искаженным лицом орал от непереносимой боли, сжимая ладонями виски, Петр подхватил выпавший из его рук пороховой картуз, мимолетно удивившись тяжести. Ему показалось, что заряд весит не менее полупуда, — с усилием запихнул его в зев каморы, едва успел убрать руки. Тяжелый орудийный замок лязгнул, чуть не отдавив ему пальцы.

— Выстрел!

Отчаянный выкрик офицера в изорванном мундире Петр хорошо расслышал. Это было первое слово, — он обрадовался, поняв, что не потерял слух. Стоящий на коленях по другую сторону пушки матрос дернул шнур. Тяжелая трехтонная пушка выплюнула ядро и откатилась, дернувшись. Петр едва успел убрать ноги, содрогнувшись от ужаса.

Каземат заволокло густым дымом. Запах сгоревшего пороха разъедал горло, глаза слезились, да еще стояла густо наперченная вонь от горечи горячего металла и едкого человеческого пота — непередаваемое и омерзительное ощущение.

Однако страха в душе уже не было, он исчез, растворился. При тусклом свете ламп старый император, позабыв про все на свете, превратился в заряжающего, с натугой подающего заряды, а в мозгу на секунду пронеслась усмешка: «Ну что, гвардии сержант, вот и превратился ты в автомат заряжания родной „Акации“!»

Так он и подавал картузы, пока однажды перед его руками не открылся замок. Петр посмотрел в сторону — матрос завалился на спину, лицо представляло собой кровавую кашу.

Император отодвинул тело и сам приник к простейшему кольцеобразному прицелу. Прямо перед глазами он увидел огромный высокий борт, подсвеченный красными всполохами пламени, и тут же отшатнулся, крепко зажмуривая глаза, — будто огненный цветок расцвел на этом борту, и страшный удар отозвался звоном чудовищного колокола.

— Что застыл?! Целься, мать твою!

Болезненный тычок в спину вывел Петра из транса.

— Да тут, на хрен, наводить совсем не надо, стреляй да стреляй! Заряжай, братишки!!!

Замок с лязгом раскрылся. Чьи-то руки засунули туда ядро, затем картуз, потом кто-то схватился за висящий на петлях тяжелый сгусток железа и с лязгом его захлопнул. Петр уже намотал на руку шнур, зная, что, дернув за него, он воспламенит капсюль, а тот, в свою очередь, картуз, и рванул что было сил в уже ослабевших руках.

Пушка рявкнула, и в дополнение к левому уху оглохло правое, но Петр не отшатнулся, он смотрел в амбразуру, дожидаясь результата. То, что ядро вошло в борт вражеского корабля, он прекрасно заметил, но вот дальше произошло то, чего никак не ожидал. Огромные языки пламени вырвались из орудийных портов, видимо, попадание привело к воспламенению сложенных зарядов, а затем прямо на глазах вражеский корабль превратился в огнедышащий кратер.

Сила взрыва была так велика, что броненосец накренился. Петр полетел куда-то вниз, с ужасом ожидая, что сейчас ударится о броню и размажется по ней. Но падение пришлось на что-то мягкое, копошащееся и стонущее. Император с трудом встал, кое-как удержавшись на ногах — броненосец раскачивало, и заорал во все горло:

— Мать вашу! Пингвины королевские, два узла в задний фасад, что застыли?! Заряжай!

Однако никто не бросился к пушке, и всем своим естеством Петр понял — произошло что-то необычное. Никто больше не стрелял, не было ужасающего грохота. Только слышался тихий, даже успокаивающий после перенесенного ужаса стук паровой машины. Да еще темнота — взрыв вражеского корабля задул все лампы.

— Молодец матрос! — За спиной раздался уверенный и властный голос, и на плечо опустилась тяжелая ладонь. — Как ты его здорово! «Георгий» твой, сам перед Думой хлопотать буду! Эй, кто там? Зажгите свет, ни хрена не видно! Боцман! Доложить о повреждениях!

С другой стороны пушки донесся молодой голос, тихий, но восхищенный, с придыханием: Кучеряво выражаешься, братишка, научи…

В глаза Петру ударил тусклый огонек лампы, и словно по мановению волшебной палочки то тут, то там стали зажигаться корабельные светильники, разгоняя сгустившуюся тьму.


Мэдстоун


— Нужно ждать, пока подойдут все войска!

Генерал Артур Уэлсли смотрел на короткие шеренги солдат в традиционных красных мундирах. Они едва накрывали треть отнюдь неширокого поля, освещенного краем восходящего солнца. Сил было недостаточно, но жила надежда, что скоро подойдут новые колонны. Такое не могло не радовать генерала Уэлсли, восходящую звезду английского генералитета, на которого в Лондоне возлагали надежды.

— Я здесь возьму у русских реванш!

Со времен своего генерал-губернаторства в Индии и неудачного командования индийской армией он все дни страстно желал отомстить этим подлым московитам, тайно вооружавших майсуров; когда в Петербурге поняли, что британцы вскоре присоединят к Бенгалии и это богатейшее княжество, то вероломно начали войну.

Уэлсли хорошо запомнил вихрастый хохолок на голове фельдмаршала Суворова. Тщедушный старик тогда напугал — а в этом он мог признаться только самому себе — своим ультиматумом: «Первый выстрел — воля, второй — неволя, штурм — смерть!»

Генерал бы отринул этот наглый вызов, посчитав за бесчестие сдать Калькутту, но участь Хайдарабада, в котором был куда более многочисленный гарнизон, ужаснула всех британских солдат.

Жестокий старик предъявил им точно такой же ультиматум, а когда храбрый генерал Берд его отклонил, то через два часа столица княжества была взята штурмом. Московиты, потеряв напускной европейский налет воспитания, безжалостно перебили всех доблестно сражавшихся англичан, хотя почему-то не тронули их жен и детей. Но снова доказали свою варварскую азиатскую сущность тем, что не стали резать индусов и отказались грабить богатые туземные дома и лавки.

Наверное, бородатые русские казаки нашли в диких аборигенах родственные души, а может, и своих единоверцев — Уэлсли вообще считал большинство московитов если не еретиками, то язычниками.

В Англии хорошо помнили царя Петра, что провозгласил себя императором Московии и Татарии. И если их повелитель вел себя как нарядившийся в европейское платье туземец, то что можно ожидать от его совершенно диковатых подданных, понятия не имеющих о благородстве и цивилизаторской миссии белого человека, которая возложена на наиболее достойных. А такими являются только они одни — англичане!

— Как только соберутся все войска, я пойду вперед и сброшу русских в Канал! А затем сокрушим и французов!

Уэлсли посмотрел на колонны солдат и впервые пожалел, что правительство не обращало достойного внимания на армию, выделяя из бюджета большую часть денег на флот. Эти траты оказались бесполезными — лорды Адмиралтейства построили не то что нужно, линкоры оказались совершенно беспомощными в схватках с русскими броненосцами.

Генерал-лейтенант тяжело вздохнул — если бы армия получила хотя бы половину выделенных средств, то удалось бы перевести все сто полков пехоты на новый штат, с удвоением числа батальонов. А то развернуть полки и в три батальона, вооружив солдат не только нарезными штуцерами, но и новыми барабанными ружьями.

Вот тогда бы не пришлось суматошно собирать войска, чтобы сбросить русских в море…


Па-де-Кале


«Принц Уэльский» ходко шел под всеми парусами. Далеко справа виднелась туманная полоска земли, а вот слева, за серой гладью моря, виднелся туманный берег континента.

Задача была простой — зайти в узкий пролив, который французы называют Па-де-Кале, в эти двадцать миль, отделяющие Францию от Британии, самое узкое место Канала, и разметать по сторонам все тысячное скопище лоханок, на которых отправляются захватчики, вздумавшие повторить подвиг герцога Нормандского.

— Сэр, паруса!

Вице-адмирал Роберт Кальдер посмотрел в подзорную трубу. Сильные линзы приблизили к глазам множество мачт, увитых белыми парусами, — он насчитал шесть или семь кораблей.

— Сэр, из Портсмута вырвалось семь или восемь кораблей из эскадры лорда Сент-Вицента! — Капитан «Принца Уэльского» Томас Харди с улыбкой взирал на приближающийся отряд.

У адмирала немного отлегло от сердца — в Лондоне ему сказали, что парусных линкоров в Ла-Манше у французов и русских нет, только одни броненосцы, но это и есть самый страшный противник, с которым боя лучше не принимать.

Шведско-датская эскадра, получившая позавчера хорошую трепку у Доггер-банки, наверняка ушла в свои шхеры зализывать раны. Русские «коптилки» ходить галсами не любят — ведь это требует выучки команд — и давно бы выдали себя черным дымом.

— Это хорошо, Томас! Один или два линкора наши, возможно, потеряли, но вместе у нас будет тринадцать вымпелов, и этого хватит, чтобы пройтись огненной метлой по Каналу!

— Чертова дюжина, сэр! Неплохое предзнаменование!

— Я бы сказал, хорошее, Харди! Да и солнце всходит, и оно предвещает нам победу! Видишь багровые сполохи на синей глади? То прольется кровь коварных негодяев, что пытаются захватить Великобританию под какими-то надуманными предлогами. А я тебе скажу так: право оно или нет, но это наше Отечество!


Ла-Манш


— Ваше… императорское величество…

Лицезрение императора, сидящего в полном молчании у пушки, привело капитана броненосца «Як» Александра Новикова в состояние, близкое к шоковому. Кавторанг машинально застегнул воротник мундира, рот открывался как у рыбы, беззвучно.

Доблестный офицер просто не знал, как извиниться за допущенное панибратство к венценосной особе и главнокомандующему, за которое в военное время не награждают, а без всяких судебных проволочек расстреливают у первой попавшейся стенки или вешают на мачте, но тут в зависимости от специфики службы.

Матросы выглядели не лучше, ибо в один момент сообразили, какие проблемы у них могут возникнуть через несколько секунд. Некоторые побледнели, но большинство, в том числе и командир, побагровели от стыда, да так, что это не могла скрыть копоть и стушевать тусклый свет флотских керосиновых ламп.

Петр понял, что нужно действовать немедленно, иначе затянувшаяся пауза приведет к необратимым последствиям.

— Отлично сражались, ребята! — луженой глоткой рявкнул император так, что все стоящие перед ним вздрогнули и моментально вытянулись, причем даже раненые. — Я горжусь великой честью, что сражался рядом с вами! Вы настоящие русские моряки, и награда за ваш беспримерный подвиг и героизм будет тоже достойной!

— Рады стараться, ваше императорское величество!!! — просияв лицами, дружно рявкнули в ответ присутствовавшие в каземате офицеры и матросы, да так, что у Петра снова заложило уши.

— Все, все, хватит! — Петр махнул рукой. — Мы в походе и в бою, так что обойдемся без ритуалов. У вас есть свой капитан, пусть он и командует…

Новиков моментально вышел из транса, услышав приказ, с немой благодарностью посмотрел на Петра и принялся громко распоряжаться. Император с великим облегчением присел на корточки рядом с матросом, который задал ему глупый вопрос насчет ругани.

— У, да тебе хреново!

Только сейчас бедняга понял, что ранен. В горячке боя на это никто не обращал внимания, и сейчас матрос рвал огромную прореху на брезентовой робе, стараясь перевязать окровавленное бедро.

— Давай помогу, сынок!

Властно отстранив кинувшегося было на помощь старшину, Петр присел рядом и натужившись — силы были уже не те да функции заряжающего порядком измотали — разорвал крепкую ткань.

На ноге отсутствовал клок мяса, кровь обильно лилась, но пришедший в себя Аракчеев, помятый, с разбитым лицом и изорванным мундиром, уже протягивал бинт.

— Сейчас я тебя перевяжу, сынок, до свадьбы заживет, а на берегу доктор посмотрит да лечение назначит!

Пока Петр говорил, его руки делали свое дело, и через минуту нога была крепко перевязана.

Несмотря на стук работающей машины, стоны слышались то тут, то там. Морская баталия оказалась ожесточенной — только избитый «Як» уничтожил в ночном бою три многопушечных британских линкора, прорвавшихся из Портсмута.

Петр в который раз поразился предвидению Грейга, недаром тот так торопился в Дюнкерке загрузиться углем и снова выйти в море, несмотря на наступающую ночь. Молодой адмирал оказался прав — англичане были опытными и достаточно храбрыми моряками, к тому же разъяренными, чтобы не побояться сражения во тьме.

— Государь-батюшка, прости меня, грешного, но что это за тварь такая чудная — пингвин?

Страдающий от раны матрос посмотрел на Петра такими умоляющими глазами, что тот ему немедленно ответил, ведь необходимо отвлечь внимание парня, терзаемого жуткой болью:

— Птица такая есть, бескрылая. Во льдах живет. Не летает, зато плавает хорошо, рыбу ловит…

— А-а! — протянул матрос. — А я-то думал…

Что он думал, Петр не стал уточнять, подозвав к себе Аракчеева. Тихо распорядился всем раненым немедленно выдать по стакану водки и еще сделал себе зарубку в памяти — обязательно назначить опытных врачей и фельдшеров на все корабли русского флота, вплоть до четвертого ранга. Кроме того, специально обучить нижних чинов квалифицированной медицинской помощи в обязательном порядке, как в армии делалось.

Его мысли были прерваны неожиданной суетой команды. Броненосец внезапно клюнул носом, и Петр почувствовал, что корабль медленно заваливается на бок. Тут же раздался громкий крик:

— Течь в носу!

Попадание крупных ядер сделало свое дело, видимо, проломив кое-где броневые стенки, и теперь при движении корабля одна из них не выдержала, и в пробоину стали вливаться огромные массы воды.

— Спасать его императорское величество!

Вздрогнувший Петр не успел подобрать слова, чтобы выразить недовольство, как его схватили крепкие руки и моментально вынесли из каземата. На палубе уже стояли матросы, отчаянно подавая флажками идущему на отдалении «паровику» какие-то сигналы.

Император сразу узнал в нем один из больших миноносцев русского флота — с него немедленно ответили, из трубы повалил черный густой дым, и корабль направился к тонущему броненосцу, подойдя вскоре почти вплотную. Петр прочитал на борту название — «Рысь» — и понял, что это и есть флагман командора Лисянского.

— Принять на борт его императорское величество!

Корабли качало, но матросы, перебросив широкую сходню, бережно, из рук в руки, словно величайшую драгоценность, доставили на борт усталого и измотанного за эту ночь императора. За ним по живой цепочке стали передавать и раненых.

— Команде оставить броненосец! — неожиданно прозвучал страшный для любого моряка приказ, который стал быстро выполняться — все уже поняли, что корабль обречен. Петр видел, что капитан второго ранга Новиков стоит на крыле боевой рубки, одетый по всей форме и громко распоряжается жестким командным голосом. Трех офицеров, сунувшихся к нему, он облаял так вычурно, что те в мгновение ока оказались на миноносце.

— А он чего остался?

В эту секунду император понял, что сейчас произойдет что-то страшное и непоправимое, и задал вопрос, стараясь подтвердить свои худшие подозрения:

— Капитан решил пойти на дно вместе с «Яком»?!

— Так точно, ваше императорское величество! — Капитан-командор Лисянский был бледен. — Такова традиция…

— Чушь это, а не традиция! — взорвался Петр. — Опытного капитана надо много лет готовить! Да за это время мы на верфях десяток броненосцев сделаем! А настоящих моряков, я вас спрашиваю, где возьмем?!

Повернувшись к тонущему «Яку», закричал во все горло, надрывая голос, как он умел делать:

— Капитан второго ранга Александр Новиков, ко мне, немедленно, бегом! Приказываю вам незамедлительно покинуть корабль! За неисполнение приказа повешу на нок-рее!

Новиков непроизвольно дернулся, а Петр с затаенным удовлетворением в душе смотрел, как доблестный моряк, не боявшийся ни дьявола, ни черта, ни британских линкоров, но теперь определенно ошеломленный императорским рыком, в мгновение ока перескочил, пользуясь брошенным ему концом, на миноносец.

— Вот так-то… — с нескрываемым удовлетворением пробурчал смертельно усталый император, чувствуя, как силы медленно покидают тело. Бой и прочие встряски оказали свое воздействие на старый организм, перед глазами поплыло, и он потерял сознание.


Мэдстоун


— Сэр! По-моему, у нас достаточно войск, чтобы разгромить высадившихся русских! — Бригадный генерал Томас Пиктон, сорокашестилетний вояка, сын простого эсквайра, говорил таким твердым голосом, словно полагал, что все дело сделано.

Дело в том, что он почти всю свою службу провел на островах Вест-Индии и прославился столь жестоким обращением с рабами, что вызвало в Лондоне в прошлом году беспрецедентное судебное разбирательство. Впрочем, губернатор Тринидада отделался легким испугом — кто же будет наказывать британского джентльмена за такие шалости с чернокожими рабами, ведь негры и людьми не считались.

— Здесь совершенно недостаточно солдат, генерал, чтобы нанести поражение даже авангарду русской армии, — холодно ответил Уэлсли. — И тем более всей русской армии! Десять тысяч солдат не могут сражаться против тридцати тысяч!

— Вы уверены, сэр, что русские уже высадили столько солдат? Как можно перевезти через Канал такую массу войск за одни сутки?! Вас не могут, простите меня, вводить в заблуждение?

— Если флот не помешает, то они высадят через несколько дней еще больше. Нам нужно собрать наши войска в крепкий кулак, подождать подхода батальонов из глубины острова и Шотландии, только тогда можно надеяться на викторию. Вы не сражались с русскими, но я их видел — для победы нам нужны равные силы!

Голос командующего стал строгим настолько, что бригадный генерал Пиктон решил больше не задавать ненужных и опасных для себя вопросов. Он хотя и блюл субординацию, но несколько свысока относился к младшему на одиннадцать лет генерал-лейтенанту Артуру Уэлсли, считая, причем весьма обоснованно, что аристократы имеют большое преимущество на военной службе ввиду своего происхождения.

Да и назначение на должности в британской армии почти всегда зависело от знатности и хороших связей семей в правительстве и среде аристократии. Так что сейчас было просто опасно возражать Уэлсли — это могло довольно серьезно сказаться на карьере и так засидевшегося в чинах, словно старая дева.

— Генерал!

Холодный голос командующего заставил Пиктона замереть и выпучить глаза в усердии, изображая нерассуждающего солдата.

— Примите командование над шотландцами, которых вы так отечески опекаете, и постарайтесь привести их в чувство! Пусть эти хайлендеры идут первыми в бой и хорошо послужат нашему королю. Нам сейчас дорог каждый солдат, а потому нужно сделать все, чтобы они и помыслить не смогли о мятеже!

— Слушаюсь, сэр!

Бригадный генерал Томас Пиктон только склонил голову под холодными, словно ледяной град, словами командующего, укоряя себя за длинный язык — возмездие пришло мгновенно.

Он будет командовать в сражении теми, кому предназначена роль обреченных на заклание баранов, причем именно в бою против первоклассной европейской регулярной армии, — такого назначения можно пожелать только самому злейшему врагу!


Па-де-Кале


Вице-адмирал Ольферт Фишер мстительно сжал еще крепкие зубы. В отличный русский бинокль старый датчанин прекрасно видел знакомые силуэты могучих британских линкоров, хорошо освещенных восходящим солнцем. Именно с ними он сражался позавчера у Доггер-банки, и никакой ошибки тут не было.

— Что ж, господа, капризная судьба нас вновь свела с недавним врагом, и грех пенять на нее!

Вице-адмирал с лихой веселостью посмотрел на собравшихся на палубе офицеров. Те, как полагается единокровным потомкам викингов, когда-то наводившим ужас на Англию, ничуть не боялись предстоящего с ними боя — лица всех были невозмутимы, будто они собрались совместно разделить холодный ужин.

— Корабли к бою подготовить! С нами Бог и король!

Отдав приказ, адмирал Фишер снова посмотрел в бинокль — долго и внимательно. Вроде равенство — семь на семь, но британцы сильнее, у них больше пушек. Однако русские их хорошо потрепали, а одной ночи для ремонта англичанам было явно недостаточно.

Предстоящая схватка адмирала не пугала: он хорошо знал, что в районе Дувра находятся два шведских броненосца, «Нарвал» и «Кашалот», и утром пришли еще три русских, что вели ночью ожесточенный бой с прорвавшейся из Портсмута британской эскадрой.

Правда, судя по всему, восточные союзники потеряли один или два этих великолепных корабля. Это не катастрофические, но серьезные потери, которые можно компенсировать.

В Кале находилась в полной готовности пара новейших датских броненосцев — «Элефант» и «Гиппопотам». Так их назвали по велению короля: первый в честь известного датского ордена, а название второго говорило само за себя, ибо, как считали знающие путешественники, в далеких африканских реках нет зверя страшнее бегемота.

Это были еще не все силы, и адмирал Фишер о том прекрасно знал. В проливе постоянно патрулировало два десятка русских и французских паровых кораблей. И пусть они были небольшими, от корвета до минных судов, но их роль в морских боях очень велика, а то и решающая, ибо спасения от их атаки нет.

— Поднять сигнал по эскадре! Напоминание — «стрелять по рангоуту»! Да поможет нам Бог!

Адмирал скривил губы и злорадно хмыкнул. Как только британцы будут «стреножены», как любит выражаться Сенявин, и потеряют ход, превратившись в вооруженные пушками плавающие сараи, то их участь будет предрешена. Самодвижущиеся мины, или торпеды, как их называли сами русские, уже показали себя страшным оружием.


Мэдстоун


— Русские к полудню будут здесь, сэр!

Генерал-майор Генри Уильям, второй граф Аксбридж, одиннадцатый барон Пэджет, лихой кавалерийский начальник всего на год старше Уэлсли, стоял перед ним в изорванном и прожженном мундире. На правом рукаве виднелось кровавое пятно наспех наложенной повязки.

— Так скоро? — совершенно спокойным голосом, невозмутимо, как и следует хорошо воспитанному джентльмену, спросил командующий — казалось, что это известие не произвело на него никакого впечатления.

— Да, сэр. Еще вчера вечером их колонны выдвинулись из захваченных портов, держа в авангарде несколько полков кавалерии и посаженных на повозки стрелков. Ночной марш совершен в полном порядке и быстро, все наши атаки были расстроены… Сдержать русских не удалось, сэр, — слишком велик перевес в силах, да еще эти чертовы пулеметы!

Генерал выругался, на сером от усталости лице сверкнули глаза. Однако Аксбридж, еще не остывший от боя, держался на удивление спокойно, даже не морщась от боли, хотя рана от полученной в предплечье пули причиняла ему страдания.

— Сколько с вами солдат, генерал?

— Остатки трех бригад из гарнизонов Дувра и Фолкстоуна да три моих кавалерийских полка, изрядно потрепанных. И все это их дьявольское изобретение — теперь конная атака невозможна, сэр! Мы просто теряем наших прекрасных лошадей!

В глазах графа проскочила такая тоска, что Уэлсли все понял — с русскими пулеметами англичане имели дело в сражении под Хайдарабадом, отправив в атаку густые колонны индусских солдат. Русские просто выкосили, положив за четверть часа многие тысячи сипаев, остальные в панике разбежались прямо на глазах — остановить их было невозможно.

— Русских тысяч двадцать, сэр, с пушками и непонятными станками, похожими на решетки, — я так и не понял, что это такое, прах подери! Командует ими тот самый жестокий старик, что явился в Индию. Да… Там еще тысячи три бородатых казаков!

— Ну что ж, мы примем бой здесь и зададим им хорошую трепку. Я уважаю старость, но не настолько, чтобы ее нельзя было упрятать в Бедламе! А потом можно сходить и к Фолкстоуну и Дувру, полюбоваться окрестными живописными скалами…


Новый Орлеан


— Государству Российскому нанесен будет немалый ущерб!

Наместник Калифорнийский и Аляскинский граф Резанов, еще молодой сорокалетний мужчина, с умным и цепким взглядом, волевым подбородком, сразу пришелся по душе Ермолову. Да и крест Анны первого класса с мечами говорил о многом, ибо получить такой орден можно было только за боевые заслуги. И то, что граф перешел прямо к делу, совершенно игнорировав пустопорожнюю светскую беседу, обязательную при назначениях, свидетельствовало в его пользу.

— Меня беспокоят, Алексей Петрович, секретные переговоры, что ведет генерал Моро с государственным секретарем САСШ. Этот господин Мэдиссон чересчур любезен, что более чем странно. Как у нас говорят — мягко стелет, да вот только жестко спать будет.

Ермолов молчал, внимая словам графа. Политический расклад Нового Света ему не понравился. Боевой офицер никак не мог взять в толк, почему Россия и Франция должны уступать свои земли государству торгашей, в коем даже регулярной армии практически не имеется — она заменяется милицейским ополчением.

Вообще интересные вещи происходят в Новом Свете! Французы с тяжелыми боями вернули себе Квебек, неся потери и проливая кровь, силой оружия заняли центральные провинции Канады, которые совершенно неожиданно оказались в руках чересчур предприимчивого южного соседа, вульгарно их купившего.

— Я боюсь, Алексей Петрович, что за спиной Первого консула генерал Моро осуществляет тайную сделку, подобную канадской. Президент Джефферсон притязает на Луизиану, пусть не на всю, а лишь на междуречье Миссисипи и Миссури. А это даст им выход к нашей Новой Мангазее и присоединенным канадским землям… И более того, они выйдут к Калифорнии! Вы понимаете, чем это грозит, полковник?

— Конечно, ваше высокопревосходительство… — очень осторожно ответил Алексей Петрович. Полученных в Петербурге инструкций было достаточно для того, чтобы понять — золото Клондайка и Калифорнии нужно уберечь от алчных лап соседей с восточного побережья Нового Света любой ценой.

А вот тут были большие проблемы!

Вооруженной силы как таковой практически не имелось. Три батальона американских стрелков да две совершенно куцых казачьих линии на две-три сотни казаков каждая. И хотя к войсковому сословию стали причислять чуть обрусевших индейцев, процесс проходил очень медленно, грозя затянуться на долгие годы.

Рассчитывать же на перевозку войск и переселенцев из России не приходилось, пока на море шла война с Англией. Любые транспорты, за исключением быстроходных военных кораблей с паровыми машинами, британцами перехватывались и безжалостно уничтожались.

И хотелось бы дать по лапам американцам, да вот нечем!

Единственная надежда была на Французскую Луизиану, которая должна была послужить русским владениям надежным щитом. Вот только оказалось, что эта защита ненадежна и золото проело в ней изрядную дыру, как ржавчина…


Мэдстоун


«Я еще не умру, а он три сражения выиграет!» Слова, сказанные десять лет назад самим Суворовым, когда он потрепал вихрастую голову Дениса, бились маленькими молоточками в мозгу поэта.

Он хорошо помнил тот день, когда фельдмаршал провел проверку Ахтырского гусарского полка, которым командовал его отец. А вечером, на обеде, полководец подозвал двух братьев Давыдовых — шустрого старшего Дениску и степенного младшего Евдокима — и спросил у них, кем бы они хотели стать.

«Я хочу быть таким же славным, как великий Суворов!» Молодой поэт хорошо помнил свои восторженные слова, когда с обожанием смотрел на своего кумира.

Александр Васильевич рассмеялся, произнес свое известное пророчество, а младшего, Евдокима, пожурил, сказав, что тот пойдет по статской линии. Ошибся тут фельдмаршал — брат записался в ахтырцы и сейчас командовал в полку взводом. Да и сам Денис подал рапорт о переводе в полк перед самой высадкой — Багратион его подписал, и поручик ждал перевода, по-прежнему оставаясь адъютантом князя.

Но, видимо, прошение сыграло свою роль, и Петр Иванович отправил его к идущему в авангарде полку, и сейчас он ехал рядом с гусарами любимого полка, хотя отец и покинул службу. Да и сами ахтырцы воспринимали его своим — многие русские дворянские рода, как и жители слободской Украины, предпочитали служить в «родных» полках, куда записывались весьма охотно — недостатка «охотников»-добровольцев никогда не имелось…

— Англичане, прах подери!

Глаза молодого подпоручика горели нетерпеливым огнем, и Денис возликовал — надоело ехать в разъезде вот уже почти пять часов, но так и не встретиться с противником.

Багратион гнал свой корпус форсированным маршем, не дожидаясь высадки всех войск. Давыдов, будучи штабным, знал замысел фельдмаршала Суворова — совершить быстрый переход. Русские войска должны были двигаться на Лондон безостановочно, мобилизуя у обывателей подводы для пехоты и громя по пути английские части поодиночке, и упасть как снег на голову, желательно внезапно, застав неприятеля прямо на биваках, и не дать врагу собрать силы в единый кулак.

— Много, брат?

— Нет, штыков двадцать, биваком стоят, отдыхают!

— Тогда атакуем немедленно…

Гусарская лава в зеленых походных ментиках вылетела неожиданно для спокойно сидящих британцев — многие не успели схватиться за ружья, как над головами засверкали стальные клинки.

— Руби их в песи! Круши хузары!

Острые сабли обрушились на английских солдат — началась безжалостная рубка…


Па-де-Кале


Вдалеке раздался сильный взрыв, и столб пламени и дыма взвился к небесам. Можно было разглядеть трагедию даже без подзорной трубы, но на палубе никто зрелищем не поинтересовался — матросы трудились как оглашенные, натягивая оснастку, распуская смененные паруса, отчаянно ремонтируя другие повреждения. И отчаянный крик подогнал рвение команды:

— «Менелай» взорвался!

Поймать ветер и уйти — вот что сейчас требовалось англичанам, чтобы подобру-поздорову убраться из Канала, в котором их целеустремленно преследовала сама смерть…

Из пролива вырвалось только четыре линкора, избитых, покалеченных, с изломанным рангоутом. И нужно было благодарить судьбу за то, что на кораблях осталось по одной или даже две мачты, хоть с изорванными парусами, но подранки смогли вырваться из западни.

— Они упрямы, эти скандинавы…

В голосе адмирала Кальдера слышалось уважение — датчане и шведы не уклонились от сражения в равных силах и бились отчаянно, хотя британцам удалось потопить три корабля. Но затем, словно по мановению волшебной палочки, на сцене появилось сразу четыре бронированных корыта с коптящими небо трубами: два от самого Острова, а еще парочка с противоположной стороны, от французского Кале.

Лишенные парусов и мачт, два английских линкора были тут же безжалостно уничтожены, не причинив этим чудовищным монстрам повреждений. Адмирал не мог поверить собственным глазам — ядра отлетали от каземата батареи, как сухой горох от стены.

Пришлось скомандовать отход, но эти порождения ада пошли следом, настигнув еще два отставших корабля, — судьбу одного из несчастных все моряки только что увидели и расслышали.

Хорошо, что броненосцы оказались тихоходны, и Кальдер искренне надеялся, что удастся оторваться от этих исчадий ада.

— С норда «коптилки», сэр!

Кальдер стремительно обернулся и обомлел — из-за гигантской оконечности Острова, на которую из матросов никто и не смотрел, ибо не ждали гибели от родных берегов, ходко шли, изрыгая черный дым из труб, сразу пять паровых линкоров, грозных, ощетинившихся орудийными дулами в раскрытых пушечных портах.

«От них не уйти! Догонят и остановят, а там подоспеют к ним эти чертовы корыта и нас потопят! Проклятые русские!»

— Сэр! На них красные и синие с крестами флаги! Это датчане и шведы! Второй корабль следует под королевским шведским штандартом!

— Это совершенно меняет дело… — с нескрываемой радостью произнес под нос адмирал и облегченно вздохнул. Он страшился боя, уже четвертого за двое суток, — сейчас сражение могло стать последним.

Эскадре грозило полное истребление, она не могла ни уйти от врага, ни сражаться с ним, слишком страшным оружием владел неприятель. Оставалось только сдаться, но Кальдер категорически не желал склонить голову перед русским адмиралом, отдав тому фамильную шпагу.

Но шведский король, пусть еще юный, совсем иное дело — эта страна долгое время была союзником Англии, и следовало сгладить те дурные впечатления от недавних боев, в которых погибло множество моряков трех стран. Потому следует признать поражение и отдаться под благородное покровительство победителя.

— Поднять белые флаги! Мы сдаемся шведам!


Мэдстоун


Денис полоснул саблей по красному мундиру, словно на учении по чучелу, — бегущий солдат споткнулся, выронил ружье и рухнул лицом вперед. Он был зарублен — это был первый человек, которого молодой офицер лишил жизни в бою, ибо дуэли не в счет.

Но никаких чувств Давыдов по этому поводу не испытал, только боевой азарт, что звал его скакать дальше вперед.

— Руби их песи, круши хузары! — Поручик весело заорал старый воинский клич и, дав шенкеля норовистому жеребцу, ринулся за другими беглецами, что проломились, словно лоси, через редкие кусты. Но участь их была предрешена: четыре десятка ахтырских гусар устремились следом, и через какую-то минуту должны были настигнуть несчастных беглецов и порубить их в мелкую капусту — где уж пешему уйти от конного.

«Сейчас мы их догоним, а там… Других сокрушим, целую роту, пока они на биваках стоят. И побегут от нас англичане в ужасе, приняв за целый полк. У страха глаза велики, а потому паника охватит их войска! А там и князь подоспеет, поддержит меня всеми ахтырцами и казаками, а затем стрелки на подводах подойдут, и побежит вся английская армия. А я за ними следом, и рубить, рубить… Недаром Суворов сказал, что три победы одержу. И первым в Лондон вступлю, Его Величество меня майором пожалует, а то и полковником — отцовский полк вручит. И за доблесть георгиевским кавалером стану, такой порыв только этой награды достоин. Буду я победителем самого генерала Уэлсли, коего фельдмаршал в Индии громил!»

Мысли неслись галопом, и на таком же бешеном аллюре шел его конь. И через десяток секунд, рубанув еще одного солдата, Давыдов миновал кусты — жеребец вынес его на открытое поле.

— Мама родная! Да сколько вас здесь?!

Денис Давыдов, разинув рот в превеликом изумлении, смотрел на ровные, густые и длинные шеренги солдат в красных мундирах, что полностью опоясывали гряду, похожую на длинную изломанную кочергу. Да еще вдалеке виделись холмы, что прикрывали позицию с дальней стороны, — на их склонах тоже пламенели мундирами.

А перед ним был, собственно, крайний левый фланг неприятеля, прикрытый целым драгунским полком, — рослые солдаты в касках с плюмажами с удивлением взирали на вырвавшихся в сотне саженей русских гусар, что останавливали своих коней и тут же их разворачивали.

— Никак бабы?

За драгунами стояли солдаты в таких же красных мундирах, но в юбках, что вызвало удивленный крик одного из гусаров. Но оторопь тех и других длилась недолго — донеслась отрывистая команда на незнакомом языке, и сразу целый эскадрон, а то и больше, в добрых полторы сотни всадников, выхватил длинные палаши, и длинные шеренги тронулись шагом, постепенно разгоняясь.

— Тикаем, брат! — Евдоким заорал, уколол шпорами своего коня и помчался как ветер. За ним устремились зарвавшиеся гусары, покалывая собственных лошадей, да еще жестоко.

Денис очнулся и, поняв, что промедление смерти подобно, устремился в бегство, совершенно не жалея и так разгоряченного жеребца, даже не оглядываясь на скачущих за ним драгун, но всей спиной чувствуя опасность — английский палаш, опускаемый на беззащитную спину, ничуть не милосердней русской сабли.

«Эх, брат, такую карьеру мне погубили… Хорошо хоть клинок крови отведал!»


Новый Орлеан


— Новый Орлеан — дыра! Алексей Петрович, в этом городке населения на пару тысяч, а по всей Луизиане и десяти тысяч французов не наберется. Правда, испанцев много и выходцев из американских штатов. Да и всякого отребья — бывших пиратов, «джентльменов удачи», авантюристов, проходимцев и прочей сволочи — изрядно наберется. Консулом здесь Иван Михайлович Дягилев, добрейшей души человек, но дипломат изрядный и честный, и дело свое знает добре!

Граф Резанов остановился, усмехнулся и, протянув руку, взял из коробки тонкую сигару, скрученную из табачного листа, прикурил ее от свечи, пахнул дымком, что-то обдумывая.

Ермолов не курил, но и не морщился, наоборот — приятный табачный дым ему нравился.

— Мы ни в коем случае не должны позволить провести сделку! И если потребуется, то принять даже крайние меры. А вот это предстоит совершить вам, Алексей Петрович, благо в таких делах вы знаете толк. Да, один вы не будете, хотя и состоите всего лишь на должности консула. С вами будут трое доверенных — все они долгое время живут в Новом Свете, владеют местными языками, включая индейские наречия, так что можете на них полностью положиться.

— Надеюсь, ваше сиятельство, они хорошо знают дело?

Алексей Петрович старался вложить в последнее слово иной смысл, но граф это понял сразу и чуть поморщился:

— Это «ближники» светлейшего князя Алексея Григорьевича. Надеюсь, вам это о многом говорит?

— Более чем, ваше сиятельство! Прошу простить за мой столь неуместный вопрос!

О головорезах старого Алехана, погибшего на Ямайке, в Генштабе хорошо знали. Император Петр Федорович всячески приветствовал подготовку подобных людей, называя их «имперским спецназом». И последний термин давно не являлся тайной, даже нынешняя миссия Ермолова была «специального назначения».

— Прошу вас, Алексей Петрович, оставить титулование. Мы здесь одни, как вы видите! — Действительный статский советник нарочито обвел рукой по кабинету, сверкнув расшитым золотом обшлагом, и заговорил уже другим, цепким и жестоким голосом: — Если сделка заключена, то имеется некий документ. Мне бы хотелось с ним ознакомиться, но так, чтобы более никто не знал об этом формуляре. Даже его составители…

Сказать яснее было нельзя, и Ермолов пригорюнился. Одно дело — персы, а другое — генерал союзной державы.

Попахивало нехорошим!

Но приказ есть приказ, пусть даже такой иносказательный. А за три последних года Алексей Петрович на многие дела стал смотреть проще, полностью впитав в себя главный постулат иезуитов. А для будущего России можно было совершить и не такое…

— Ты опять накурил, мой милый? — В комнату буквально ворвалась молодая девушка, и Алексей Петрович проворно поднялся с кресла. Юная супруга Резанова пылала той южной красотой, которую невозможно было передать словами. Тут как нельзя лучше подходили слова императора Петра Федоровича, сказанные им когда-то на придворном балу: «Знойная женщина — мечта поэта!»

— Надеюсь, ты представишь меня сейчас своему молодому гостю, мой милый? — Девушка улыбнулась мужу и с немым вопросом в чудных карих глазах посмотрела на Ермолова.

— Коллежский асессор Алексей Петрович Тихомиров. Будет помощником нашего консула в Новом Орлеане. Дела дипломатические, кхе… решать. Моя супруга, Мария Петровна…

Граф Резанов настолько церемонно произнес эти слова, что молодожены не выдержали и дружно рассмеялись.

Усмехнулся и Ермолов, глядя на эту влюбленную парочку. Впервые в жизни почувствовав, как в душе шевельнулась нечто, весьма похожее на зависть…


Мэдстоун


— Я так и напишу в письме твоему батюшке, Миша: «Ваш сын — старый генерал!»

Командир бригады генерал-майор Милорадович зарделся, услышав похвалу из уст боготворимого фельдмаршала. Но гордиться можно было по праву — солдаты, знаменитые «чудо-богатыри» Суворова, суздальцы и фанагорийцы, проделали стремительный марш на одном дыхании, сметая по пути ошеломленных британцев, не ожидавших такого яростного броска и напора русских солдат.

— Развертывай полки в линию, нас ждет правильная баталия! Егерей — застрельщиками, казаков на поддержку!

Суворов, в одной только белой рубашке, прищурил старческие глаза, разглядывая плотные шеренги британских солдат. Фельдмаршал, будь у него под рукой вся дивизия, не стал бы останавливаться, но уж больно велик был перевес у противника, три к одному, никак не меньше, а потому следовало дожидаться сикурса. Впрочем, ждать приходилось недолго — полководец знал, что в десяти верстах к востоку идет авангард князя Багратиона в составе дивизии генерал-лейтенанта Бонапартова и кавалерийской бригады Кульнева из двух гусарских полков.

Так что силы подравняются, и все решит оружие, ибо в русских солдатах фельдмаршал никогда не сомневался, хотя и англичан уважал, отдавая им должное: упорны, храбры, хорошо выучены и ранцы свои показывать врагу не любят.

— Что за черт?!

Помянув нечистого, Милорадович с нарастающим беспокойством наблюдал за разворачивающимся боем — его солдаты оказались под ружейным обстрелом с приличной дистанции, причем точным и убийственным. Да и неприятеля генерал рассмотрел не сразу, хотя на глаза никогда не жаловался — стрелки в зеленых куртках искусно маскировались за низкими густыми кустами и зарослями, за которыми виднелись на гряде выстроившиеся красные шеренги.

— Видишь, Миша, умеют учиться! — В голосе Суворова слышалось искреннее восхищение. — И ружья скорострельные себе сделали по нашему образцу, и в одежку неброскую своих служивых одели. Но то полумеры, Миша, а они к победе редко приводят. Да и три батальона их стрелков, никак не больше. А это не вся армия, а потому угрозы нет. Мыслю я — в атаку они пойдут, не дадут артиллерию с пулеметами на позиции поставить. Так что колонны в цепи развертывай, пусть окопы не мешкая роют! Всех солдат застрельщиками — они пыла у врага убавят!

Далекие холмы покрылись белыми клубками, донесся пушечный гром, и с недолетом упали бомбы, тут же взрываясь и разбрасывая вокруг землю. Обстрел был неопасным, к тому же опытные солдаты уже начали окапываться — у каждого на поясе была прицеплена малая пехотная лопатка в кожаном чехле.

Перестрелка загремела, русские винтовки ничем не уступали английским, так что бой грозил затянуться…


Мэдстоун


Из злосчастной Индийской кампании даже старые инертные генералы, ни в чем не уступавшие в своей косности и приверженности традициям лордам Адмиралтейства, сделали выводы.

— «Зеленые куртки» неплохи, сэр!

Генерал-майор Аксбридж внимательно смотрел за батальонами 60-го и 95-го полков, которые первыми в английской армии были вооружены новейшими барабанными винтовками и одеты в новую униформу, по цвету которой их и принялись называть.

Командиром этой единственной стрелковой бригады назначили полковника Роттенбурга — в толковых офицерах, осмысливших опыт действий легкой пехоты, имелась чрезвычайная нужда. Тем более в таких — даром что немец, а стал одним из авторитетов новой тактики, написав две «Инструкции» специально для стрелков.

— Стреляют отлично, сэр! — хладнокровно произнес Уэлсли, наблюдая, как русские, попав под точный огонь, стали отходить, рассыпаться и прижиматься к земле.

«Их же блюдо, но не пришлось по душе!» — злорадно подумал командующий, отмечая, что русские в ответ стреляют так же быстро и точно. Но дальнобойные винтовки были у всех их солдат, а потому «зеленые куртки» несли большие потери.

Британская артиллерия открыла огонь из всех орудий, над головами русских появились белые облачка — генерал Уэлсли сразу же увидел, что московиты пришли в смятение. Солдаты лихорадочно заработали лопатами, зарываясь в землю.

— Изобретение майора Шрапнеля им явно пришлось не по душе, сэр! Они начали превращаться в кротов!

Аксбридж впервые изволил пошутить, однако командующий продолжал сохранять хладнокровное молчание, но в душе генерал Уэлсли радовался — теперь не одни русские обладали столь убийственным боеприпасом. Все отличие от картечи состояло в том, что ядро с мушкетными пулями разрывалось в воздухе, буквально выкашивая солдат.

— Использовать осадные окопы в полевом сражении? Какая глупость! Они не смогут выстоять против удара пехоты, сэр! И посмотрите на этих дикарей, сэр! — Аксбридж показал на прикрывающих левый фланг русской позиции казаков. Белые облачка шрапнелей накрыли эту азиатскую конницу, и она устремилась в бегство.

— Возьмите драгун, генерал, и сомните их!

Уэлсли понял, что наступил самый благоприятный момент для атаки. Теперь следовало обрушиться на войска Суворова всей массой и, заворачивая влево фланг, выйти на подступавший с востока другой русский отряд, чьи гусары полчаса назад атаковали пикеты.

Разбить московитов по частям и немедленно наступать на юго-запад, а там обрушиться на французов — в победе над галлами командующий нисколько не сомневался.

— Фельдмаршал Суворов допустил первую ошибку, разделив свои войска на части, — Уэлсли позволил себе улыбнуться, — а вторая заключается в том, что он зарвался! Закружилась от побед у старика голова, и он решил, что сможет справиться, не дожидаясь подкреплений. Ну что ж, теперь моя очередь дать ему урок!


Твид


Они явно чувствуют себя хозяевами! Ну что ж, требуется поскорее рассеять это опасное заблуждение и дать чванливым англичанам пару наглядных уроков!

Генерал-майор Барклай де Толли с усмешкой смотрел на приближавшуюся густую колонну красных мундиров, численностью примерно в тысячу солдат, что соответствовало их пехотному батальону.

Вообще структура английской армии казалась русскому военачальнику странной — полки состояли в большинстве своем из одного батальона, служили скорее административной структурой, предназначенной для подготовки завербованных пожизненно рекрутов и добровольно призванных на семилетнюю службу этой весной новобранцев, которых нужно было еще долго готовить. Так что в эти дни такие вояки могли быть только откровенным «пушечным мясом».

Батальоны разных полков сводились по три-четыре в бригады, причем непостоянного состава, а потому, несмотря на хорошую выучку солдат, имели в этом «ахиллесову пяту». Да и штатная структура батальона показалась чрезвычайно громоздкой и трудно управляемой — гренадерская, стрелковая и целых восемь фузилерных рот при чрезвычайно малой численности, всего в сотню штыков каждая.

Вот и сейчас англичане спокойно маршировали, совершенно игнорировав самые элементарные требования устава и не выдвинув боевого охранения. И вряд ли их генерал понимал, что война началась совсем по-другому — шотландцы майора Патрика Гордона заблаговременно, под покровом ночной темноты, переправились на южную английскую сторону пограничного Твида и подготовили вековым врагам «горячую» встречу…

Скорострельные пушки выпускали снаряд за снарядом, белые облачка шрапнелей то и дело разрывались в воздухе, обрушивая на красные мундиры смертоносную начинку — тысячи железных шариков секли металлическим ливнем, сверху поражая солдат.

Свою лепту внесли и ждавшие своего часа пулеметы, запев смертоносную песню, — с дистанции в тысячу шагов они буквально выкашивали разбегающихся во все стороны британцев, как острые «литовки», косящие по сырому утру траву…

— Это победа, мой генерал!

Майор Гордон совершенно не скрывал безумной радости: такой войны он еще не видел, хотя и предполагал, что русское оружие крайне эффективно. Другой человек, может быть, и ужаснулся бы бойни, в которой одни безнаказанно и без потерь уничтожили несколько сотен других людей, но только не шотландцы.

Воинственные горцы ликовали, как дети, видя избиение своего заклятого недруга. Ловя взглядом десятки горящих яростью глаз своих новых подчиненных, Михаил Богданович понял, что для усмирения этого горного края британцам потребуется очень много войск, гораздо больше, чем они сосредоточили, и, возможно, они уже начали передислокацию частей, стягивая их к мятежной Каледонии.

Это как нельзя лучше отвечало его планам: тем самым будет облегчена высадка союзных войск в Англии — и, не успев к Шотландии, они не будут присутствовать и на побережье в самые горячие часы…


Мэдстоун


Драгунских полков в английской армии имелось ровно полтора десятка — две трети гвардейских и треть армейских. Среди последних был и 2-й Северо-британский полк, который гордо именовался «Шотландскими серыми», но большая часть драгун примкнула к мятежу хайлендеров, при помощи которых быстро перебили верных короне офицеров и драгун.

В корпусе Уэлсли числилось всего пять полков, остальные, как и пехотные батальоны, оказались задействованы на подавлении восстаний в Ирландии и Шотландии, а также находились в Португалии в корпусе генерал-майора сэра Джона Мура. Вторая страна Пиренейского полуострова имела давние счеты к своему соседу, и в Англии решено было поддержать ее вооруженной силой.

«Красиво идут!» — мысленно восхитился Уэлсли, глядя, как четыре полка, развернувшись в ровные шеренги, обрушились на мятущихся казаков. Те боя не приняли, обратившись в бегство и едва не смяв русских егерей. Те, отстреливаясь, устремились к густым кустам, словно рассчитывая, что живая изгородь их защитит от стальных палашей.

«Напрасны ваши надежды!» — усмехнулся командующий, восхищаясь отточенным за долгие годы учения умением королевских драгун атаковать холодным оружием.

Гвардейские полки подходили к русским все ближе, осталось каких-нибудь триста ярдов, как густые ветви стали сгибаться и, давя кусты, выехали знакомые по Индии двухколесные повозки, которые толкали сзади солдаты. И тут же затрещали, словно взбесившиеся гигантские сороки, их позицию быстро заволок белый дым.

— Черт подери! — только и смог выдавить из себя Уэлсли, с ужасом глядя, как ломаются прежде стройные шеренги, как падают на землю кони и люди, сметенные свинцовым дождем…

Красные мундиры заполонили все поле, неспешным шагом продвигаясь вперед. Командующий на них внимательно взирал — это была его последняя надежда. И тут с небес послышалось адское шипение, над головой пролетели гигантские огненные стрелы — их было много, одна за другой, словно огромный рой смертоносных пчел.

Ракеты стали падать на окаменевших от страха пехотинцев, и все поле взорвалось со страшным грохотом, разбросав во все стороны и к небесам пламя и обрывки человеческих тел…

— Черт подери, сэр, мне оторвало ногу!

Спокойный до ужаса голос Аксбриджа привлек внимание командующего. Он повернул голову и увидел сидящего на земле генерала с кровоточащим обрубком у колена.

— Черт подери, сэр, но вы правы! — чересчур спокойно произнес в ответ Уэлсли, не в силах что-либо сделать, и тут чудовищный взрыв взметнул его в воздух и со страшной силой ударил об землю…


Петербург


Вице-адмирал Павел Васильевич Чичагов держал в руках сделанную с особым тщанием модель корабля. Это был не красавец-парусник, которые окружали его в юности, и не угловатый корпус казематного броненосца, что не произвел на него поначалу впечатления.

Удачный дебют «кабанов» у стен Константинополя, который он увидел собственными глазами в тот день, толкнул его, тогда тридцатилетнего молодого капитана первого ранга, командовавшего линейным кораблем «Севастополь», подать рапорт о переводе на броненосцы, несмотря на значительное понижение в должности.

Но к чему собственные амбиции, если речь для него, сына известного адмирала, шла о будущем русского флота!

— Это будет наша главная сила! — Чичагов с любовью погладил изящный металлический корпус, сделанный из меди. Изящные обводы, высокий полубак — такие черты говорили о гораздо лучшей мореходности этого корабля в сравнении даже с новыми «быками».

Да и предполагаемая скорость, при намного большей мощности паровых машин, должна была достигнуть невероятной для броненосного корабля цифры в девять, а то и десять узлов — теперь только самые быстроходные парусные суда при сильном попутном ветре могли уйти от преследования.

Но более всего впечатляло мощное вооружение, впервые установленное в круглых бронированных башнях — по одной 9-дюймовой нарезной пушке в каждой. Кроме того, в разнесенных по всей длине защищенных казематах имелось восемь 6-дюймовых нарезных пушек наподобие армейских, производство которых было с превеликими трудами налажено, но массивных, с более длинным стволом.

Произведенные в мае испытания показали, что против выпущенных из них снарядов не устоит броня даже наиболее крепкого датского «Элефанта» — он будет превращен в развалину парочкой залпов.

— Теперь любому супостату придется туго! — Молодой морской министр, поставленный на эту должность три года тому назад, зловеще улыбнулся, в который раз подивившись гению императора Петра Федоровича, что принял самое активное участие при разработке этого корабля, названного «Борнхольмом», в честь победы над эскадрой Нельсона у этого острова. За ним должны были последовать другие однотипные корабли, именованные в честь громких викторий русского флота.

Позавчера, 27 июня, в день собственного рождения и Полтавской баталии (сам Павел Васильевич очень гордился таким совпадением), на заседании Морского комитета в присутствии самой государыни-императрицы единогласно утвердили план строительства сразу шести таких кораблей водоизмещением в семь с половиной тысячи тонн каждый — два для Балтийского и четыре для Черноморского флотов.

Столь больших кораблей, да еще изготовленных из железа, в России никогда не строили, а потому для всей экономики потребуются чрезвычайные усилия. Нужно будет подготовить длинные стапеля, расширить металлургическое производство, да чего только нельзя сделать!

И пусть они войдут в строй через пятнадцать, а то и двадцать лет, но их постройка будет целиком оправдана — ни одна страна в мире к 1825 году не сможет иметь столь могущественных кораблей.

— Это будут «броненосцы победы»!


Мэдстоун


— Страшные времена приходят, батюшка-государь! Нам, старикам, пора на покой уходить…

Фельдмаршал Суворов осунулся, лицо было серым то ли от усталости, то ли от ужасной картины, которая царила на месте недавней баталии, все еще дымящейся от горящего напалма.

Везде стоял едкий и отвратный запах пороха и взрывчатки, жуткой смеси пролитой крови, непередаваемая вонь выпущенных потрохов убитых солдат да запашок сгоревшей человеческой плоти.

— Это не сражение, государь, а бойня… Я не мясник…

— Значит, это я мясник и палач, Александр Васильевич… — Петр старался говорить спокойно, хотя старательно отводил свой взгляд от места побоища. Зрелище действительно было жутковатое, даже его закаленные нервы и то дрожали натянутыми струнами. — Вот, по тебе, на войне должно быть все красиво: атаки конницы, штыковые удары, пушечные залпы. А на поле по щиколотку крови, русские и англичане лежат вповалку, кишками спутавшись…

Теперь Петр не сдержался, и от каждого его слова тщедушный Суворов вздрагивал. Но хлесткие слова действовали на полководца поразительно — минутная слабость прошла, на лице окаменели мышцы, потухшие глаза загорелись. Император, видя плоды «лечения», усилил давление, уже не выбирая подходящих слов:

— А по мне, можно стоять по колено крови, но вся она должна быть неприятельской! Пусть собачьи дети на будущее глубокую зарубку сделают, чтоб в другой раз от ужаса глаза зажмуривали и на Россию не дергались. А нашей крови должна быть пролита лужица малая, как здесь и произошло. Все правильно сделал Бонапарт — он нашу солдатскую кровь сберег! Вот что значит точный расчет и хладнокровие природного артиллериста!

— Математик! — буркнул Суворов, вот только в голосе послышалось нечто вроде уважения. Причем искреннего, как бывает у младшего к старшему. — Я бы до такого не додумался.

— И я бы, признаюсь честно… — нехотя произнес Петр, наконец найдя в себе силы взглянуть на место побоища. Корпус Багратиона вышел точно во фланг британской армии, и, к великой удаче, те не смогли развернуться: восстали шотландцы и британцы просто не успели.

Зато Бонапарт, с упрямством маньяка тащивший ракетные установки и всю штатную артиллерию своей дивизии, получил прекрасную возможность для продольного, самого губительного огня — когда любой перелет или недолет снаряда обязательно приходится на цель, уж больно та и длинная, и достаточно широкая, такая, как десять тысяч английских красномундирников в сомкнутых построениях.

Главный вклад в уничтожение живой силы противника привнесли ракетные установки. Это были не те примитивные устройства, что привели в ужас османов под Кагулом, а уже усовершенствованные установки, могущие за две минуты выпустить дюжину шестипудовых ракет с ужасающей начинкой, которую только смогли создать на секретных военных мануфактурах, — жуткая помесь взрывчатки и «греческого огня».

Довершение разгрома принадлежало пулеметам — продольный и перекрестный огонь добил уцелевших и довершил разгром, немногие бежавшие были безжалостно вырублены бросившейся в погоню русской кавалерией и донскими казаками.

— Зато Лондон, Александр Васильевич, как только узнает о подробностях баталии, придет в ужас. Да-да, именно так! Британцы вообще-то народец упертый, но флота у них уже нет. Сам видел, как на дно английские линкоры отправляют… — Петр недоговорил, вздрогнул — второй раз сражаться на броненосце он не желал категорически. И страшно, и последнего здоровья чуть не лишился — ведь давно не молоденький, здоровье уже не то, и поберечь его нужно, а не в баталиях участвовать. Да и нервы не выдержали — откат мощный был, всю дорогу проспал под бдительным присмотром опытного врача, что сидел все время рядышком.

— Умен, юноша! Зело смышлен и крови не боится. На него армию нужно оставить, славу ей обретет новую и солдатами любим. Добавлю в «Науку побеждать» его мысли, насчет идти раздельно, но бить вместе. Такая тактика пользу немалую приносит. — Суворов вздохнул, пристально разглядывая в наступающих сумерках, будто первый раз в жизни увидел, длинную колонну из запряженных шестерками крепких лошадей ракетных установок и зарядных ящиков.

Два дивизиона РСЗО, а именно такую аббревиатуру Петр собрался ввести, пока единственные во всей русской армии, так отлично поработавшие пару часов назад, вызывали самые восторженные крики солдат:

— «Царицы» пошли!

— Задала нехристям царица-матушка звону!

Петр улыбнулся — как он ни старался, но название «катюша» не прижилось: солдаты блюли субординацию и любили «матушку». Зато назвали на свой лад, выказывая почтение к новой «царице полей», что потеснила инфантерию. Чему, впрочем, пехота искренне радовалась — кому из них хочется штык в брюхо получать, лучше уж так воевать.

— Ты еще раздел введи, как раз для них. — Петр мотнул головою в сторону колонны. — Бить так бить!

— А если бить, то наповал!


ДЕНЬ ВТОРОЙ 28 июня 1804 года | Лондон должен быть разрушен. Русский десант в Англию | ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ 30 июня 1804 года