home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



ДЕНЬ ПЯТЫЙ

1 июля 1804 года

Лондон


Вьюга мела белые хлопья, кружила мусор в баках, захлестывала провода. Петр молча шел по заснеженному тротуару, ощущая, как зябнут ноги в осенних туфлях, да и руки уже прихватило морозцем. Тонкие перчатки надеты были больше для форса, чем для тепла.

— Вот это и есть то самое место! — тихо пробормотал Петр, глядя на старинную створчатую арку, ведущую в глубь знакомой подворотни. — Да, все правильно, я пришел вовремя.

Сейчас он туда зайдет и увидит двух гопников, что пытаются ограбить женщину. И зайдет не ради ее спасения, а для того, чтобы задать один-единственный вопрос — зачем?

Для чего потребовалось переносить его более чем на два века в прошлое, кому это потребовалось?

Петр расстегнул куртку, готовясь к драке, снял перчатки и засунул в карман. Но тут его пальцы неожиданно уткнулись в холодный, показавшийся ледяным, металлический эфес шпаги.

— Опа-на! — вслух удивился Петр и потянул клинок из ножен. Сталь сверкнула в бледном свете луны и хищно уставилась в темноту острием, словно требовала крови.

— За тебя, подруга, мне срок нехилый отвесят. — Петр пожал плечами. — Здесь ношение подобных предметов законом не дозволено.

«Только на задницу проблем намотаю!» Петр с сожалением вздохнул, убрал клинок в ножны и, недолго думая, подошел к лавке, занесенной мусором, — первая примета наступившего капиталистического дня или абсолютной безалаберности, пришедшей на волне «бюрократии и либерализма», а точнее всеобщего наплевательства.

Он наклонился, положил ножны со шпагой под лавку и сдвинул ногой на нее снег, маскируя оружие — мало ли кто найдет. Немного постоял, похрустев кулаками, тоже весьма доходчивый аргумент в предстоящей баталии с нарушителями законности.

— Спасать меня решил, парень?

В женском голосе явственно звучала насмешка, но Петр сделал вид, что ее не понял, демонстративно медленно поворачиваясь к ведьме, и молча уставился на нее, продолжая сжимать кулаки. Та не обратила внимания на угрожающую позу и присела на лавку, предварительно убрав снег варежкой: то же затрапезное пальто с облезлым воротником, дешевая сумочка, тусклый вид — нормальный советский облик.

— Да вот, поговорить с тобой захотел! Думаю, ты бы и без меня спаслась! С твоими талантами ты кому угодно голову заморочишь…

— Ты так уверен?

Она улыбнулась, но не натянуто, вполне доброжелательно, совершенно игнорируя вызывающий тон Петра.

— Перестань! Незачем словами играть. Ты — это ты, я — это я, и не надо меня в какие-то игры впутывать.

— Ты так уверен, что я тебя впутываю? А ты не думаешь, что я только выполнила твое желание?

— Я тебя не просил отправлять меня в прошлое!

— Зато ты об этом постоянно думал! — уже строгим голосом ответила женщина и чуть повернула голову, встретившись взглядом с Петром. У нее были большие пронзительные глаза с каким-то внутренним блеском, что на секунду напомнили ему старика. А потому он стушевался, понимая, что говорить с позиции силы с ней нельзя, но вертевшийся на языке вопрос повторил таким же угрюмым голосом и более настойчиво:

— Зачем ты это сделала?

— Смени пластинку!

В ее голосе прорезался одесский жаргон. Петр моментально встопорщился, чувствуя, как в груди начинает закипать злость:

— Ты че бакланишь?!

— Фи, царь-батюшка на феню перешел!

Женщина улыбнулась, но на этот раз ласково, как мать, и, неожиданно нежно обхватив его за плечи, прижала к себе, поцеловав в лоб. У нее были такие горячие губы, что из Петра моментально ушел холод и возникло состояние блаженства. Но объятия тут же разжались, и когда он открыл глаза, женщины уже не было. Исчезла бесследно, хотя такое представить было трудно.

— Понятно, — пробормотал Петр совершенно растерянно, — вот Евины дочки, никакой у них конкретики!!

Он поднялся с лавки, надел перчатки и степенно вошел в подворотню. Краешек луны давал достаточно света, но там никого не было, совершенно как в прошлый раз. Ни этой загадочной женщины, ни «отморозков», ни даже следов на белом снегу.

— Ладненько, будем сами искать ответ на поставленный мною вопрос!

Петр повернулся, и тут же в лицо вьюга бросила снежный заряд, потом закружила, заметалась вокруг него, не давая идти, норовя сбить с ног. Петр, упрямо наклонив подбородок, не обращая внимания на колючий снег, сделал шаг вперед…


Лондон


Крепко сдавив пульсирующие виски ладонями, Уильям Питт-младший застыл над столом, раскачиваясь, словно буддийский монах в трансе. Политическая карьера рухнула неотвратимо и безвозвратно: теперь его сделают козлом отпущения и главным виновником разразившейся катастрофы.

— Все кончено…

Русские в предместьях Лондона, их проклятые броненосцы плавают по Темзе, как гуси в собственном пруду, с часа на час может начаться штурм, который закончится разграблением и сожжением столицы.

Питт невидящим взором уставился на стол, где лежал листок бумаги — царский манифест «О причинах войны с английским королевством». Многие лорды усмотрели в этой бумаге именно вину самого Питта, что, возможно, организовал покушение на жизнь русского императора и его сыновей. А цареубийство, как ни крути, слишком серьезное обвинение для того, кто на этом грязном деле попался.

Хотя британские джентльмены, заседавшие в парламенте, еще не потребовали его головы, но такое мнение многие депутаты уже выразили. В любом случае этот вопрос решится в ближайшие часы, если уже не отправили его в отставку.

— Проклятый византиец! — Питт выругался, с ненавистью подумав о русском императоре. Он обманул всех — и его, и лордов Адмиралтейства, и генералов. Всех!

Восстания в Ирландии и Шотландии были спровоцированы русскими для отвлечения туда значительной части британских войск. Солдаты не успели прибыть ни на «Изумрудный остров», ни в горную Каледонию, а также не смогли вернуться к Лондону, где вчера были разгромлены последние уцелевшие батальоны.

Особенно пострадал флот Его Величества — непробиваемые ядрами броненосцы да чудовищные «копья сатаны» в одночасье лишили Англию многовекового владычества на море.

— Один год, всего один год! — простонал Питт, сжимая пальцами голову. Вчера он собственными глазами видел, как героически сражался и погиб «Дредноут». Страна была в силах построить десяток таких мощных кораблей и вдвое больше линкоров с паровыми машинами. Успела бы полностью перевооружить армию новыми винтовками, заводы уже были готовы выпускать такое оружие. Но не хватило времени, какого-то года!

Питт снова простонал, чувствуя, как горячий комок подкатывается к горлу. С пронзительной отчетливостью он понял — в том, что случилось со страной, главная вина на нем, ибо он как премьер-министр не предусмотрел, не предвидел.

— Жизнь окончена… — тихо прошептал Питт, недрогнувшей рукой взяв лежащий на столе заряженный пистолет…


Париж


— К вам министр Талейран! Прикажете принять?

Фуше состроил брезгливую гримасу и отодвинул от себя бумаги, хотя и был сильно занят, но положение обязывало. Главу внешнеполитического ведомства республики он ненавидел всеми фибрами души, считая пронырой и мерзавцем, ибо тот ухитрился предать всех и вся, построив на этом свою политическую карьеру.

Хромца — а такое прозвище утвердилось за Талейраном, одна нога которого была искалечена, — можно было презирать и ненавидеть, но не считаться с ним Фуше никак не мог, слишком уж тот был влиятелен, пользовался, собачий сын, полным доверием Первого консула.

А потому министр полиции живо поднялся с кресла, подошел к краю стола и, как опытный лицедей, ведь любой полицейский должен быть хорошим артистом в своем роде, как и дипломат, натянул маску приветливого и радушного хозяина, просто не чающего души в долгожданном госте:

— Я очень рад вас видеть, гражданин министр! Вы оказали мне большую честь, посетив столь угрюмое заведение, как мое, которое в Париже все стараются обходить…

— Ну что вы, что вы, мой друг! — Голос Талейрана сочился такой непритворной любезностью, что Фуше сразу же насторожился — Хромец пользовался славой изрядного пакостника, а такой приветливый тон был подобен коварному пению сирены, завораживающей очередную жертву.

Фуше давно бы собрал на главу внешнеполитического ведомства убойный компромат, но вот беда — этот проныра старательно отсекал от себя британских посредников и совершенно не польстился на блеск английского золота, в отличие от того же Пишегрю. Так уж повелось со времен Барасса, что в республике все брали взятки. Важно было только то обстоятельство, с кого взимать мзду.

Но тут даже опытные шпионы, которыми Фуше окружил Талейрана, не доносили ничего предосудительного о его действиях. Нет, святых людей на свете не бывает, Хромец посулы брал и даже гордился этим, но от русских, что было негласно одобрено даже Гошем — все же союзники по «сердечному согласию».

Иной раз министр запускал руку в кошель к австрийцам, особенно при заключении мягких условий мира. Но главным образом беззастенчиво доил, как опытный виллан свою лучшую корову, германских князей и епископов.

Фактическая раздробленность Священной Римской империи на множество мелких государств и владений позволяла министру иностранных дел чувствовать полную уверенность в завтрашнем дне, ибо хитромудрый дипломат охотно брал отдаваемые ему золотые за ничего не значащие обещания от лица республики.

Но сейчас полицейский всем естеством почувствовал, что Талейран пришел с чем-то серьезным.

— Что делается на свете, гражданин министр?

Шутливый вопрос Фуше завис в воздухе, но он успел заметить, как мгновенно сверкнули глаза собеседника.

— На свете много чего произошло… — Талейран улыбнулся своей знаменитой ухмылкой и столь же шутливым тоном добавил: — Очень много творится интересного, о чем бы мне хотелось поговорить с вами, мой друг, и немедленно…

— Об интересном? — Фуше тоже улыбнулся, но его глаза стали холодны как лед: начало разговора ему не понравилось.

— И что же такого происходит в свете, что должно было вызвать интерес министра полиции? Мое дело — Франция, гражданин Талейран! А уж все остальное, — Фуше картинно развел руки, — в компетенции вашего ведомства, или я ошибаюсь? Да вы присаживайтесь, разговор, как я понимаю, будет о неких серьезных делах?

— О да! Вы, как всегда, чрезвычайно догадливы и правы, гражданин министр! Речь пойдет о Втором консуле республики. Ведь он в вашей компетенции после событий на улице Сен-Никез, господин министр? И о Новом Свете, который мы рискуем потерять…


Новый Орлеан


— Кому выгодно убийство генерала Моро? Как только ответим на этот вопрос, Алексей Петрович, будем знать, что нам делать!

Граф Резанов наклонился над подсвечником и заново раскурил потухшую сигару. Выглядел наместник усталым, лицо посерело — он не спал уже вторую ночь, как и сам Ермолов.

Вот уже вторые сутки весь Новый Орлеан походил на взбаламученное болото — убийство Второго консула республики взбудоражило весь город, на улицах стояли солдаты поднятого по тревоге французского гарнизона.

Не меньшая суета царила и в порту. Военные корабли союзных держав спешно готовились к выходу в море, и, глядя на такой аврал, можно было подумать, что нападение британского флота ожидается с часу на час.

— Я думаю, Николай Петрович, — Ермолов заговорил осторожно — подполковник за последние сутки совершенно измотался. — Второй консул был неудобен очень многим. Англичанам — как завоеватель Канады, нам — все из-за того же камня преткновения, слишком играл на руку североамериканским дельцам. Приложил ли к этому руку Вашингтон? Не знаю… Но если некое соглашение было подписано, а эти торгаши признают его действительным, то в конечном счете убийство выгодно им.

— Нити могут вести и в Париж, Алексей Петрович! Моро — соперник Гоша и Первый консул республики мог отдать этот приказ. Особенно после того, как прошлой весной Моро уступил центральные провинции Канады североамериканцам…

— Это вполне вероятно, Николай Петрович, не могу не признать! Такое решение более чем возможно…

— В том-то и дело, полковник, — усмехнулся наместник, горестная складка собралась в уголке рта. — Когда слишком многие жаждут смерти, то удара кинжалом следует опасаться с любой стороны. Впрочем, Алексей Петрович, этим делом предстоит заниматься только вам, а я сегодня же отплываю в Мексику. А посему нам предстоит обсудить некоторые аспекты вашей будущей деятельности в здешних краях.

— Я вас внимательно слушаю, граф, — осторожно произнес Ермолов. Такая увертюра к дальнейшему разговору ему сильно не понравилась, от нее ощутимо попахивало государевым «словом и делом», что могло дать как толчок к стремительной карьере, так и весьма фатальные последствия для носителя подобных секретов…


Альхесирас


— Это Альхесирас, мон альмиранте. Гибралтар совсем рядом, осталось совсем немного. Ваши корабли чудесны, я в полном восторге — они имеют великое превосходство над британскими, способны уничтожить любого противника! Это великолепно!

Ушаков внимательно посмотрел на гористый берег, тянувшийся вдали, и снова повернулся к испанскому флотоводцу — под стук паровой машины они вели интересный разговор в адмиральском салоне, начавшийся еще ранним утром, после того, как гость досконально изучил русский линкор, спустившись даже в угольные ямы.

— Дон Федор! — Вице-адмирал Гравина уже научился произносить русское имя почти без акцента, и Федор Федорович Ушаков уже не улыбнулся. — Мы одержали величайшую победу, мон альмиранте, и только благодаря вам и вашим доблестным русским морякам!

— Полноте, дон Фредерико, вы сражались не менее отчаянно и тоже заслужили великую славу вместе с нашими союзниками французами. Это наша общая победа!

— Но главный вклад ваш, дон Федор. Мы с покойным Вильневым лишь помогли, — Гравина тяжело вздохнул и добавил с печалью в голосе: — Но потеряли очень много кораблей!

— Вот об этом печалиться не нужно, — Ушаков улыбнулся, сочувствуя. — Главное, что потери в экипажах не очень большие. А старые линкоры… Невелика потеря! Можно было бы и все их утратить, все равно года через три-четыре их придется разбирать на дрова. На море наступили совсем другие времена, ветер уступил место пару!

— Это вы, мон альмиранте, можете позволить себе строить корабли с паровыми машинами. А у моей страны денег на них просто нет. Сами видите, до чего довел мою Испанию… Годой.

Федор Федорович с немым удивлением посмотрел на испанского адмирала. Тот о чем-то недоговаривал и явно хотел произнести имя короля, но в последний момент поменял на ненавистного премьер-министра. А это было симптоматично. Ушаков решил «прощупать» настроение собеседника, помня настоятельную просьбу князя Кутузова.

— Мой император поможет вам! На наших верфях для вашего флота уже строятся семь линейных кораблей с паровыми машинами. А также десяток более мелких — фрегаты, корветы, посыльные пароходы. Все это вы получите через два года, не позже. И совершенно безвозмездно. К тому же наши войска выбьют британцев из Гибралтара, если уже не взяли эту крепость. Недаром император отправил с войсками своего сына, а командование поручил внуку. Ведь, несмотря на молодость, принц Иоанн Александрович опытный воин, тем более с ним один из самых знающих наших генералов — князь Кутузов, лучший ученик и соратник фельдмаршала Суворова!

— О да! — Лицо Гравины расплылось в улыбке. — Гибралтар будет взят, в этом никто не сомневается. Инфант Хуан любим всеми — тем более что его высочество есть живая связь с великим императором, чья поддержка для нас жизненно необходима. И даже более…

Гравина остановился и черными, до предела серьезными глазами посмотрел на Федора Федоровича — русский адмирал подобрался, поняв, что испанец сейчас заговорит об очень важном…


Лондон


— А ты помолодел, Александр Васильевич, еле догнал! И все в трудах, и все в заботах…

Поручик Денис Давыдов стоял навытяжку, молодецки выпятив грудь, за князем Багратионом и восторженными глазами взирал на двух величайших людей России, как искренне считали все стоявшие здесь рядом генералы и офицеры русской армии.

Император Петр Федорович лихо спрыгнул с подножки кареты, будто ему не три четверти века исполнилось, а втрое меньше лет. Но и фельдмаршал не уступал монарху в подвижности — задорно потряхивая хохолком на голове, подвижный как ртуть, он буквально поедал глазами предместье английской столицы, розоватое в восходящих лучах солнца.

— Еле догнал тебя, фельдмаршал, — вскачь карету гнал!

— То не я, батюшка-государь, то чудо-богатыри твои быстро ходят! За три дня сто верст одолели! Штыками дорогу проложили!

— Мои солдаты, это ты верно сказал!

Тут Денис заметил, что Петр Федорович еле заметно хмыкнул. Государь был весел, улыбался, но глаза хоть и блестели, словно принял самодержец пару рюмочек, но смотрели пристально и властно, так, что все генералы четко стояли во фронте.

— Солдаты-то мои, фельдмаршал, а вот чудо-богатырями ты их сделал, тебе и слава! И что делать будем, с ходу брать?

— Так точно, ваше императорское величество! — Суворов радостно подпрыгнул на месте и сияющими глазами посмотрел на генералов. Гусар постарался как можно незаметнее улыбнуться — военачальники, как застоявшиеся жеребцы, рвались в бой. Ведь за взятие вражеской столицы, как ни крути, и награды положены соответствующие, за славу России, добытую в бою.

— С кем сражаться-то, государь? Войск там не осталось. Одно мужичье с ружьями да баре со шпагами!

— Вот и вразумите их хорошенько! Научите их огурцы мытыми кушать! Пусть узнают, твари, как с русскими сражаться! И, мыслю, поторопиться надобно: флот уже в Темзу вошел и в полдень десант высаживать начнет, если уже не начал, — Сенявин и Грейг горячи оба! — Голос императора стал заметно строже, и все тут же прониклись, ощутив, насколько важный наступил момент. Осаждать город долго, это Денис хорошо знал, но уличные бои грозили большими потерями, за которые император и наказать мог.

Но все сомнения молодого гусара разрешил властный голос человека, который уже сорок с лишним лет крепкой рукой управлял самой большой державой мира:

— Солдат беречь! Англичан разгонять пулеметами, если с домов стрелять начнут, подкатывать пушки и гаубицы и крушить весь дом, к едрене фене! Вперед пойдут гренадеры и казаки, город отдам на три дня! И учтите, господа, к вечеру сюда доберутся французы! Они хоть наши союзники, но… Сами понимать должны, не маленькие!

По лицам всех пробежала улыбка. Денис даже машинально кивнул. Еще бы! Если русские возьмут Лондон, то тем самым французы встанут в подчиненное положение, а это ох как много значило!

— Фельдмаршал, два часа на подготовку, потом штурм. Я не собираюсь вмешиваться в вашу диспозицию, но прошу вначале отправить парламентера. Предлагаю королю Георгу немедленно прибыть сюда для переговоров, в случае отказа я вас ни в чем не ограничиваю. Но город должен быть взят! Хоть спалите его, ко всем чертям, хоть превратите в развалины!

— Так точно, государь!

Суворов прямо на глазах потемнел, щека дернулась. Приказ ужасал, но все знали, что это пришла месть. Подтянулся и Денис, знавший чуть больше других, и восторженно посмотрел на обожаемого монарха. Тот заметил этот взгляд, улыбнулся, преобразился прямо на глазах, как актер, по-стариковски заканючив:

— Ой, стар наш Александр Васильевич стал! Все забывает да забывает, вещицу дорогую потерял…

— Это какую?! — Суворов искренне изумился. — Надежа-государь, я тебя не понимаю!

— Знак Георгия первого класса ты в Лондоне потерял, а кто из генералов первым туда войдет и знак фельдмаршала найдет, то звездой второго класса и пожалую. Да еще полсотни Георгиевских крестов для служивых разбросано, токмо на улицах поискать хорошо надобно. Так что, господа, время терять не советую! Да, вот еще… Матвей Иванович!

— Я, батюшка-государь! — Донской атаман шагнул к императору, выпятив грудь и демонстрируя усердие. Глаза Платова прямо лучились — монарх к казакам всегда благоволил, и те были готовы хоть в лепешку разбиться, но приказ выполнить, даже беса за рога привести. А уж если государь о чем-то их просил, то дело это чуть ли не святым становилось.

— У меня к донцам просьба великая есть. Прошу исполнить ее в точности, и не мешкая. Если брат мой Георг из города выедет, дорогу ко мне перепутав по забывчивости своей, то с чадами и домочадцами его найти и бережно ко мне доставить. Хочу с ним побеседовать по-родственному о взаимоотношениях между державами нашими!


Париж


— Второй консул ведет какие-то тайные переговоры с президентом Джефферсоном! И пять месяцев тому назад они условились, что как раз в эти самые дни в Новом Орлеане произойдут некие переговоры между госсекретарем, русскими и генералом Моро…

Талейран произносил слова осторожно, не выделяя интонацией своего отношения к делу, — что и говорить, настоящий дипломат. Вот только сказанное министром иностранных дел было сведениями уже давно устаревшими, или, как говорят, «протухшими», и Фуше мстительно улыбнулся, предчувствуя свое незабываемое торжество. Не каждый день можно получить огромную радость, больно щелкнув по носу своего заклятого «друга»!

— Вы имеете в виду, господин Талейран, предложение САСШ? О продаже им нашей Луизианы за четыре миллиона долларов? Гражданин Первый консул уже выразил свое отношение к этой сделке. Мы категорически отказались от продажи…

— Речь идет не о продаже, господин министр полиции, речь идет совсем об ином…

Голос Талейрана стал строгим. Он был готов произнести очередную филиппику, которыми славился в парламенте, но Фуше опередил, нанеся неотвратимый удар:

— Моро давно состоит в масонской ложе филадельфов, нам это давно известно! Как и то, что он дал свое согласие на содействие этим американским торгашам ради их демократии и свободы! — Последние два слова Фуше произнес с такой нескрываемой иронией, будто выплюнул нечто непотребное. — А это уже измена республике!

— Вы уже доложили гражданину Первому консулу? — На Талейрана было больно смотреть.

Какой там щелчок по носу?! Он получил от министра полиции полновесную оплеуху. Его ищейки оказались гораздо осведомленнее, нежели послы и агенты Французской республики за рубежом.

«Полицейская гадина, тварь!»

Талейран всем естеством понял, что еще один внешнеполитический конфуз обернется для него полной отставкой, и тут же получил второй сокрушительный удар:

— Гражданин Первый консул уже давно знает об очередной измене Моро! — Фуше тщательно выделял голосом каждое слово. — К тому же в Новом Орлеане сейчас находится граф Резанов, наместник Калифорнийский. А он не допустит продажи Луизианы, под каким бы соусом она ни подавалась, ибо русские категорически против такой сделки. Да и я принял необходимые меры, господин министр… Причем с согласия самого генерала Гоша, и очень-очень давно…

Фуше с нескрываемым злорадством в душе наблюдал, как лицо Хромца смертельно побледнело, а щека и глаз задергались от нервного тика, и с нескрываемым торжеством подумал: «Теперь он мой с потрохами, подо мною ходить начнет и не пикнет! Я из него веревки вить буду!»


Лондон


Карета легко шла по накатанной дороге. Внутри, на мягких подушках, сидел шестидесятишестилетний монарх страны, над которой никогда не заходило солнце, настолько недавно велики были ее владения. Георг III, король Великобритании и Франции, курфюрст Ганновера, ехал к человеку, которого в глубине души боялся, как и все его подданные.

Император Всероссийский Петр III был самым последовательным врагом, и все попытки Англии урезонить эту венценосную особу в своих притязаниях за последние десять лет оказывались безрезультатны. А теперь судьба целой страны зависит от прихоти этого человека, коварного византийца по нраву и московитского варвара.

Последние два года принесли Британии череду несчастий. Против Туманного Альбиона русский монарх сколотил целую коалицию из Франции, России и Испании, к которой примкнули страны Балтийского союза, покорные вассалы Московии — Пруссия, Дания и Швеция.

— Я самый несчастливый король… — тихо пробормотал Георг. Он отдавал себе отчет, что за время его правления Англия потеряла ряд чрезвычайно важных владений.

Первыми откололись американские колонисты, которые образовали собственную страну, а с началом нового века была потеряна Бенгалия, эта жемчужина Индии, и Канада. Так что захват русскими еще нескольких островов в Вест-Индии после таких потерь показался ничего не стоящей утратой.

Но то была прелюдия, а теперь последовал самый страшный удар — враги уже здесь. Французы и русские топчут землю старой доброй Англии, а пруссаки месяц назад захватили Ганновер, далекую вотчину, в которой, впрочем, Георг никогда не бывал.

— Боже праведный!

Голова сильно болела, король чувствовал, что на него накатывает тот приступ безумия, который он перенес десять лет назад и с которым с великим трудом справился. И вот теперь боль вернулась.

Он ехал на встречу со страшным и жестоким человеком, от которого сейчас зависела судьба Англии. Лишившись флота, страна оказалась полностью беззащитной перед вражеским нашествием. Галлы и московиты могут предать ее огню и мечу, оставив после себя пепелище и развалины. Первые жаждут отомстить за Столетнюю войну и за титул короля Франции, что английские короли носили с тех времен. А русский царь…

— Глупец!

Невольное ругательство относилось к покойному премьер-министру Питту-младшему, что вовлек Великобританию в войну со страшными врагами, не дав ей время на подготовку. А теперь поздно, остается только вымаливать пощаду, в этом его долг короля, и подданные на это надеются. Сейчас главное — умилостивить захватчиков, выпроводить их, а уж там…

— Позже они дорого заплатят за это унижение! — с неожиданной силой Георг сжал в кулаке белый листок бумаги с пресловутым царским манифестом.


Новый Орлеан


— В Европе начинается очередной дележ «испанского наследства»! Сейчас на очереди Новый Свет — французы уже прибрали Луизиану, нам достались Калифорния и Техас, а в самом скором времени будет передан и север Мексики. И наша с вами задача, Алексей Петрович, не только уберечь эти приобретения, но и сделать так, чтобы в будущем на них никто не смог посягнуть. Таково повеление государя-императора! — Голос Резанова звучал глухо, но внушительно, и Ермолов, как говорят военные, «проникся» поставленной задачей.

— Какие у вас будут соображения, Алексей Петрович?

«Хитер граф, бросил мне горячую картофелину, придется ее с руки на руку перебрасывать да дуть! Он ведь десять лет в этих краях живет, знающие советники всегда под рукой, а совета у меня спрашивает!» — Мысли Ермолова текли подобно горному потоку, а язык начал говорить совсем иные вещи, как честному офицеру русской армии и надлежит делать:

— Я здесь всего несколько дней, ваше сиятельство, но считаю, что древние римляне были правы, когда говорили про главную заповедь Империи…

— Разделяй и властвуй? — Глаза Резанова чуточку сузились. — Ну и как же вы видите, господин полковник, реальное воплощение в жизнь этого постулата?

— Нанести военное поражение североамериканцам, причем не своими руками…

— Ну, и что это даст?

— Колонисты тут же начнут тратить огромные деньги на войну, их активность резко спадет. Да и поток переселенцев из Европы начнет иссякать, если совсем не прекратится.

— И с кем же они воевать станут, Алексей Петрович? С французами, что с ними в союз вступили?!

— Лучше всего стравить с англичанами. Для начала обещать Британии вернуть ей Канаду, а затем и все Северо-Американские Штаты, в прежнем качестве колонии. И желательно вызвать такой раскол, чтобы одни американцы начали резать других!

— Хм… — Резанов прикусил губу. — Оригинально мыслите, Алексей Петрович! Государственно, я бы даже так сказал… Но, к сожалению, принять такое Тамерланово решение не в моей власти, но его императорскому величеству я немедленно отпишу.

— Было бы хорошо, Николай Петрович! — Ермолов, как безумный пловец, очертя голову бросился в ледяную воду. — Немедленно начать вооружать индейцев и подстрекать их к нападению на колонистов! Деньги предлагать не нужно, они их используют мало, зато патроны и ружья помогут нам стравить аборигенов с колонистами. И тем самым уберечь наши завоевания от завоевательных набегов, как тех, так и других…

— Что-то в этом есть! Так покойный граф, то есть князь, я хотел сказать, Григорий Григорьевич Орлов любил делать. Одна Ситка чего стоит! Над этим предложением следует хорошо подумать.

Резанов восхищенно покачал головою, помолчал с минуту и неожиданно бросил лукавый взгляд на офицера:

— Чую нутром, что у вас в загашнике еще что-то есть?!

— Да, ваше сиятельство! Чернокожие рабы…

— Вы имеете в виду негров?

— Так точно, ваше сиятельство! Масоны на Севере проповедуют свободу, но плантаторы из Южных штатов — сторонники рабства в самой чудовищной форме. Нужно их стравить между собой, постараться, чтобы эта война шла как можно дольше, принесла огромный ущерб и не привела к победе какой-либо из сторон!

— И что это даст России?

— Раскол, ваше сиятельство, приведет к внутренней дестабилизации Северо-Американских Штатов, а потому внешней экспансии не будет. Они сами пожрут друг друга!

— Что ж, Алексей Петрович, я искренне рад, что вы приехали именно сюда, и счастлив — у меня имеется столь надежный и знающий помощник. А посему поскорее принимайтесь за дело, время упускать нельзя. Сами видите, что здесь творится!


Альхесирас


— Принц Астурийский погиб два года тому назад, и у нас нет другого наследника престола, кроме… принца Хуана! Но наш король безволен, простите меня, я говорю честно, как мне ни больно. И страной управляет Годой, выскочка и… Теперь, после победы при Трафальгаре, в Мадриде более серьезно отнесутся к моему мнению, которое поддерживают все адмиралы и офицеры испанского флота… — Гравина остановился, сжал губы, лицо светилось решимостью и торжеством воли.

— Все, мон альмиранте, это так! Мы приняли решение отстранить Годоя от власти и коленопреклоненно просить стать регентом королевства родного племянника Карла инфанта Хуана! Мы его все видим достойным наследником престола и принцем Астурийским, а при нем королеву-мать, сестру нашего несчастного монарха…

Ушаков внимательно посмотрел на Гравину, и тот после короткой паузы, побледнев, произнес:

— Я прошу вас, мон альмиранте, довести мои слова до вашего императора, которого мы безмерно уважаем и восхищаемся. Мы просим не оставить наше несчастное королевство без покровительства, а мы возведем его внука на престол… То есть я хотел сказать, что настоим и король Карл назначит его своим наследником…

Последняя фраза звучала настолько фальшиво, что Федор Федорович понял, что судьба безвольного короля предрешена — флот и, возможно, армия, две опоры монархии, уже приняли решение произвести переворот с отречением монарха от престола.

Такое бывало не раз и в России, где до императора Петра Федоровича часто происходили подобные события, даже в первый год царствования этого великого человека случились известные события в Петербурге, где подняла мятеж гвардия.

Ушаков чуть улыбнулся — несмотря на ужас от пролития крови, он чувствовал гордость. Ведь именно флот безжалостно раздавил гвардейских бездельников, вздумавших распоряжаться престолом. И правильно сделал — теперь все видят величие России и дела императора.

— Хорошо, дон Фредерико. Я отправлю корвет в Тулон — там есть искровая станция. Завтра-послезавтра его императорское величество узнает о вашей просьбе. Но позвольте вам заметить, адмирал: в Гибралтаре сейчас их величества царь и царица Московские. Вам следует, на мой взгляд, именно к ним обратиться с такой настоятельной просьбой!

— Это уже сделано две недели тому назад, мон альмиранте, и ее величество инфанта Мария выказала нам благосклонность…


Лондон


— Я рад вас видеть, кузен…

Петр усмехнулся — слова короля Георга никак не соответствовали его виду. И хотя английский монарх натянул на губы приветливую улыбку, весь его вид свидетельствовал совершенно об ином состоянии — будто старик умял не меньше пары килограммов лимона за какие-то полчаса.

— И я рад вас видеть, кузен! — со столь же слащавым видом произнес Петр, вот только его голос звенел от еле сдерживаемого гнева. — Я прямо-таки счастлив, что наконец-то добрался в вашу страну, к которой я так крепко привязан всей душой и телом! Ваши военные столь долго гостили у нас, побывав и на Черном море, и у поморов, и на Балтике, отметились они также в Приморье, Камчатке, Аляске и в Калифорнии, и еще в столь многочисленных местах, что просто диву даешься! Причем даже салютовали нам, правда, наверное, по забывчивости забыли ядра вынуть. И уходили тихо, по-английски, не прощаясь… Надеюсь, ваши адмиралы Паркер и Нельсон не обиделись на наше гостеприимство, кузен?

Говорить в таком издевательском и откровенно враждебном тоне с коронованными особами не принято. Дело обычно ограничивается несколькими легкими намеками.

Но Петр решил действовать совершенно иначе, полностью нарушив дипломатические традиции: зачем колоть шпагой по-европейски изысканно, не лучше ли отходить дубиной от всей широты русской души, да с размаха, да без передышки!

Он подумал, что Георг будет что-то возражать, отнекиваться, угрожать, но англичанин молчал, только побагровел, то ли от стыда, то ли от бессильной злобы. Но, всего скорей, второе — крыть в ответ нечем…

Вот такая гримаса истории!

Россию всегда обвиняли в захватнической политике, но никогда, за всю историю, сапог русского солдата не вступал не то что на английскую землю, но даже на британские колониальные владения. Между тем «наглы» отметились вдоль рубежей России, как та озабоченная собачка у забора — где только возможно.

Позднее эту эстафету у них переняли США, еще более нахрапистые и подлые. Только в XX веке эти две страны приложили максимум усилий для ослабления и разрушения Российского государства, даже в годы Гражданской войны отправили оккупационные войска, которые долго «резвились» в Сибири, на севере и на юге. Грабили все подряд, увели или подорвали многие русские корабли, включая легендарный крейсер «Варяг».

Так что чья бы собака гавкала!

— И знаете что, ваше величество, — в Петре заклокотала злоба, как в кипящем котле, — я понимаю, что народец у вас сплошь джентльмены, а потому сволочи, конечно, законченные! И не осуждаю их — такие уж правила в политике они сами приняли. Так что не обижайтесь, если к вам с теми же мерками отнесутся. Недаром в России есть хорошая поговорка: долг платежом красен!

— Речь вашего императорского величества мне вполне понятна, вы великолепно владеете английским языком. Но суть некоторых слов не совсем ясна…

— Да неужто?! — делано изумился Петр, бесцеремонно оборвав собеседника. Взгляд обжег Георга так, что английский король отступил на шаг. В этот момент русский император действительно мог ударить его. — Что уж тут неясного? Вы хотите владеть миром в одиночку и любого, кто не собирается плясать под вашу дудку, нагибаете в интересную позу! Мало того, вы свои кораблики посылаете куда угодно, демонстрируя готовность применить пушки. А ваши министры, кузен, мою жизнь в два миллиона рублей оценили! И охотники на денежки нашлись, вот только мне нож под ребро не удалось сунуть. Зато на сыновей моих покушались, старший до сих пор кровью харкает. Внука маленького с невесткой на Ямайку ваши моряки увезли и в доме губернатора под арестом держали! Совсем офонарели, башню от вседозволенности сносит?! Террористы хреновы, в заложников поиграть захотели?

— Я не понимаю, в чем ваше императорское величество меня упрекает! Объясните, прошу вас!

Король Георг буквально выпучил глаза, щеки задергались. Петр, пустив в ход «детектор», к своему величайшему изумлению, увидел, что английский монарх не врет. Он действительно не понимает предъявленных ему обвинений.

«В Лондоне всем рулит премьер-министр и прочие лорды! А король не самодержец, а только представительная фигура, вроде зиц-председателя, тем более такой, склонный к безумию. Потому-то они будут этого бедолагу на престоле больше полувека держать! Да и не мог он покушение на меня одобрить — прекрасный семьянин, многодетный отец, души не чающий в чадах, супруге не изменяет. Что я на него наезжаю? Ведь ясно, что вся эта компашка, что Великобританией на самом деле управляет, сама ко мне боится явиться для переговоров, вот и отправила Его Величество за все совершенные ими подлости в одиночку отдуваться!»

Петру на секунду даже жалко стало своего венценосного коллегу по ремеслу, но он жестким усилием воли подавил в себе это естественное чувство, ибо снисходительность к вековому врагу, подлому и коварному, не может быть уместна.

— Ваше величество, брат мой! Дело в том, что премьер-министр Питт и посол в Петербурге Уинтворт перешли все допустимые грани в политике и войне — наши страны могут воевать между собою, но нанимать убийц для монарха?! Где ваша честь?!

— Господин Уильям Питт сегодня утром найден в кабинете мертвым: он покончил жизнь самоубийством, застрелив себя из пистолета, ваше императорское величество. А посол Чарльз Уинтворт, как мне известно, безвестно пропал два года назад!

— Ну и нравы в вашем научном учреждении, хуже, чем на рынке! Мочите друг друга справа налево! — пробормотал Петр на русском языке и сделал радушный жест, приглашая английского венценосца усесться в кресло.

— Разговор у нас будет долгим, ваше величество, поэтому давайте побеседуем в более спокойной обстановке!


Петергоф


Вот уже пятый день начальник дворцовой телеграфной станции, коллежский асессор Федор Миронов, жил в самом суматошном режиме. Не было времени ни помыться, ни сменить одежду, спал он по три-четыре часа в служебном кресле, и то вполглаза. Хорошо хоть обеды носили из дворцовой кухни, а то бы помер с голоду!

Вот и сегодня он принял четырнадцать сообщений, и все из Кале, куда государь-император отправлял корабли из Англии со срочными депешами. А уж от французского берега была протянута телеграфная линия через Берлин и Кенигсберг до самой «Северной Пальмиры». Сегодня Миронов впервые выкроил минутку, наскоро ополоснувшись теплой водичкой, — жена Марфа принесла на смену белье и новый мундир.

Словно чувствовал будущий праздник и оделся во все чистое!

После полудня пришла новая депеша, да еще под грифом ГСД. И теперь Федор стоит в кабинете императрицы, сжимая в руке красный футляр с расшифрованной телеграммой, а по бокам застыли рослые дворцовые гренадеры, держащие в руках фузеи с примкнутыми штыками.

— Господа! — Императрица обвела присутствующих радостным взором. Екатерина даже прикусила губу, дабы ликующе не рассмеяться, но министры все поняли и сразу оживились, расшалились, словно мальчишки на перемене в гимназии. — Аглицкие войска разгромлены! Корабли британские пожжены и в пепел превращены! Все, господа, война окончена! Мой благоверный супруг с войсками занял Лондон, а «кузен» мой, король Георг, согласился на все наши справедливые условия. Победа, господа, и мир!

— Виват! — нестройно, вразнобой, прокричали господа министры, расцветая улыбками. Лишь присутствующие в зале генералы дружно гаркнули согласно уставу и во всю мощь легких. Громко разнеслось, отражаясь в оконных стеклах, знаменитое русское «ура!».

— Празднование подготовить немедля! Объявляю празднества на три дня по всей стране, начиная с нынешнего вечера. Недоимки слагаю, острожников, кто за грехи малые сидит, отпустить на волю, казенную водку раздавать даром!

Голос императрицы журчал, как веселый ручеек, но на последнем слове споткнулся: бережливая супруга русского царя сообразила, что в этом случае народное гуляние может надолго затянуться, а потому быстро поправилась:

— По три чарки каждому от казны и чернилами руку метить, дабы вдругорядь не подошли!

Екатерина Алексеевна лебедушкой прошлась по кабинету и подошла к Федору вплотную, протянув тому руку для поцелуя и оказывая тем высочайшую честь. Телеграфист преклонил колено и припал к надушенной коже запястья руками.

— Вы принесли самую хорошую новость за эти годы, господин… Надворный советник!

Миронов чуть не задохнулся от приступа счастья: перейти из асессоров в советники было величайшим событием для любого чиновника, но чтобы получить два чина сразу?! О таком не то что он, вряд ли и почтенные старожилы почтового ведомства припомнить бы смогли!


Гибралтар


— Сдача неизбежна…

Роберт Хилл стоял на небольшом мысу со звонким названием Европа. Всей спиной генерал чувствовал сотни осуждающих его гневных глаз.

Здесь, на небольшом клочке каменистой земли, собрались сотни британских солдат и офицеров, а также немногочисленные офицерские семьи — несколько десятков перепуганных женщин и детей, а также торговцы и слуги, без которых жизнь любого гарнизона немыслима, тем более такого отдаленного.

Невдалеке раздались очередные взрывы — русские продолжали беспощадно и неумолимо превращать Гибралтар в груду камней. Лишь сюда, на эту тонкую полоску земли, не залетали их снаряды, сводящие с ума даже самых отважных солдат.

— Сэр, скажите мне, пожалуйста, я вас умоляю, — сколько нам терпеть весь этот ужас? — Тихий женский голос заставил генерала Хилла обернуться и изобразить на лице вежливую улыбку. Перед ним стояла миловидная жена майора Паркса, вернее вдова — час назад капонир с укрывающимся там майором и солдатами был уничтожен прямым попаданием.

— Скоро, сегодня или завтра, подойдет эскадра адмирала Коллингвуда! Корабли вывезут раненых и контуженных, и вас, леди, и всех детей. Если будет необходимо, то они эвакуируют гарнизон или помогут нам отстоять крепость…

Флот был последней надеждой смертельно уставшего за последние дни генерала. Хилл знал только одно — гарнизон держится из последних сил, и если помощи не будет до вечера, то он примет условия капитуляции, которые ему предложил русский полковник.

Сын русского императора оказался очень любезным, предложив до вечера поразмышлять над условиями предложенной капитуляции. Тут он поступил как европеец, но остался по своей сути московским варваром.

Бомбы продолжали сыпаться на крепость, хотя Хилл искренне надеялся дать всем короткую передышку, попросив приостановить обстрел. Он сделал все что мог и сейчас с надеждой взирал на синюю гладь моря.

Если до вечера флот не придет, то капитуляция неизбежна. И не имеет права отдавать своих солдат на бесчеловечный убой, когда те не могут сражаться с подлым врагом лицом к лицу, встретив его штыками. Их просто убьют всех, выпустив еще несколько сотен чудовищных бомб, которые окончательно превратят Гибралтар в руины.

— Так нельзя воевать!

Генерал Хилл пришел в ужас от столь трусливого и бесчеловечного способа русских вести войну — на тысячи фунтов чугуна и железа, выброшенных из пушек, его солдаты платили своей горячей кровью, сотнями жизней, не в силах хоть раз попасть в неприятеля, что укрылся от их огня на безопасном расстоянии.

— Проклятые московиты!


Лондон


— Поймите меня правильно, ваше величество, но ваша страна вековой враг Антанты, и мы высадили сюда свои войска не для того, чтоб уйти. А потому, как мне видится, из ситуации есть только два выхода. Первый — полностью уничтожить Англию как самостоятельную державу, возможности для этого у нас есть. Мы высадили двести тысяч войск, и из России я могу привести миллионную армию, чего вполне достаточно для полного разрушения ваших городов и сел, заводов, мануфактур и верфей. Вы будете отброшены во времена Вильгельма Завоевателя, а ваши люди станут добывать себе пропитание поеданием собственных детей…

Слова русского императора звучали небесным громом, хотя он говорил тихо, отчего делалось еще страшнее. Глаза Петра горели невыносимым огнем безумной жестокости, и Георг не сомневался, что этот московит сделает так, как обещает.

— Я недавно смотрел чудные бумажки, где вы нарисовали, я имею в виду ваших подданных, моих офицеров, солдат и казаков в самом неприглядном виде. Вот, полюбуйтесь!

Георг взял отпечатанные рисунки и сразу узнал их. Они были помещены в газетах: на первом — бородатый, очень косматый казак поедал крошечного малыша прямо на глазах его матери, а на второй — русские офицеры насиловали и грабили добропорядочных горожан.

— Вот замечательный пример вашей независимой и объективной прессы! Как вы сами видите, мои офицеры и казаки вполне приличные люди. Первые, кстати, дворяне и весьма обижены на столь злостную клевету. Я, кстати, отправил казаков за авторами этих гнусных пасквилей и за редакторами газет. Их ждет суровое наказание…

— Вы отправите их в Сибирь? — Георг с трудом вымолвил страшное слово. Вся Англия знала этот суровый край, куда русский тиран отправлял неудобных ему людей, и там, в снегах, они замерзали и их живыми пожирали волки и медведи, что хозяевами разгуливали средь бела дня даже по городским улицам. Совершенно дикий и затерянный в снегах на краю света край!

— Нет, ваше величество, их просто выпорют! Снимут штанишки и пройдутся нагайкой. У вас в ходу больше розги, вы ими детей воспитываете, ну а мы так приучаем к честности и послушанию. Порем-с!

Король поежился, представив, что его самого, жену и детей могут запросто, по приказу, вывести на улицу и там подвергнуть жестокому истязанию. А русский император продолжил говорить тем же тоном хладнокровного убийцы:

— Впрочем, у меня есть такие народы… совершеннейшие дикари! Точь-в-точь как на рисунках! Я думаю, месяцев за пять они вырежут всех ваших подданных, даже на развод не оставят… Мои казаки по сравнению с ними невинные младенцы!

— Кто эти… люди… — с трудом вымолвил последнее слово Георг, буквально выдавив его из горла. Теперь стало по-настоящему страшно. Ему с детства говорили, что в России, раскинувшейся на тысячи миль, есть масса диких туземцев, занимающихся каннибализмом.

«Если он их поставил себе на службу, то… Боже Всемилостивый, спаси и сохрани Англию!»

— Люди? — удивился русский император. — Это скорее звери в человеческом обличии! Любой цивилизованный человек придет в ужас от их вида, даже тролли и гоблины покажутся милыми существами рядом с ними! Вы просто ничего не слышали о народах Гога и Магога, о жестоком стройбате, о полночных воителях, именуемых клопами, — последних даже казаки боятся и я, признаться, опасаюсь! О-о-о! Вы многого не знаете! Но у вас будет возможность с ними познакомиться и увидеть наяву…

— Не нужно, не надо, прошу вас, ваше императорское величество!!! — почти взвизгнул Георг.

Перспектива чудовищного нашествия его испугала. Теперь он твердо осознал, что московский тиран способен на подобную жестокость. Продолжение войны будет означать полное уничтожение всех жителей старой доброй Англии. Нужен мир! Мир любой ценой!

— Мой дорогой старший брат, война всегда жестока! Разве не лучше путем мирных переговоров послужить христианской вере, что призывает к миролюбию и прощению? Я согласен с большинством обвинений, сделанных на покойного господина Питта, и уверен, что все мои подданные строго осудят столь бесчестные действия!

Король остановился, ему просто не хватало дыхания, и, выдавливая из себя улыбку, униженно попросил:

— Может быть, вы смягчите свой справедливый гнев, ваше императорское величество? А моя страна приложит все усилия, чтобы полностью урегулировать возникшие между нами трения…


Гибралтар


На синей глади моря расплывался черный дым, затягивая пеленой многие мили.

— Господи праведный!

Хилл омертвел от ужаса. Вместо белых парусов спасительной надежды на эскадру Коллингвуда страшной волной надвигались русские корабли, неумолимо и жестоко.

— Боже праведный! Неужели они разбили наш флот?!

Такое совершенно не укладывалось в голове. Любой британец с пеленок знал, что могучие линкоры являются верной и надежной защитой Англии. Внутри еще отчаянно стучала надежда, что флот Его Величества просто отстал от русских и сейчас их нагоняет.

Но как он ни вглядывался в море, белых парусов нигде не было видно. Да и русские не бежали, а, наоборот, уверенно шли к Гибралтару. Генерал на секунду представил, как у пушек суетятся матросы, откатывают к портам заряженные орудия, готовые смести залпами все живое.

— Они нас всех перебьют! — раздался истеричный всхлип перепуганной до смерти женщины, спровоцировавший отчаянные крики по всему мысу:

— Подойдут к берегу и всех расстреляют!

— Нас здесь всех убьют!

— Верно!

— Правильно!

По маленькой полоске земли, где сгрудились в страхе многие сотни людей, пронесся яростный гул. Солдаты перестали быть армией, стремительно превращаясь в толпу.

Генерал всем своим естеством ощутил, что солдаты готовы на бунт и любое промедление принесет смерть уже лично ему. Какое-либо сопротивление бесполезно — жизнь тысяч людей может оборваться уже через полчаса, после залпов приближающихся кораблей.

Генерал Хилл затравленно обернулся. К нему тянулись тысячи рук, и в умоляющих жестах раскрытых ладоней, и в угрожающих, с крепко сжатыми кулаками. Он громко закричал, обращаясь к своему адъютанту, стараясь, чтобы все его услышали:

— Патрик, немедленно поднять белый флаг! Мы принимаем условия московского царя!


Лондон


Совместное заседание двух палат проходило в тягостной атмосфере. Выручило традиционное британское воспитание, невозмутимость и хваленое хладнокровие — все присутствующие восседали с окаменелыми масками на лицах. Лорды, потомки аристократов и депутаты, выходцы из нижних социальных групп — все были потрясены случившимся.

Флот Его Величества, главная мощь Английского королевства, его острый меч и надежный щит, потерпел самое сокрушительное поражение за всю многовековую историю.

Даже испанцы, потеряв собранную с невероятным трудом «Непобедимую армаду», не чувствовали себя столь униженно-раздавленными, как англичане. Потому разгром армии под Мэдстоуном уже не произвел шокирующего впечатления, все и так были ошарашены гибелью адмирала Джервиса и пленением Кальбера вместе с эскадрой.

Сейчас происходило самое молчаливое заседание за всю историю британского парламентаризма со времен «Великой хартии вольностей». Ведь не все, что можно сказать, следует произносить!

Тем более когда вражеская армия стала настоящим хозяином в их доме, что являлся долгие столетия крепостью. Да и русские броненосцы, вставшие в Темзе на якоря и наведшие на город свои чудовищные пушки, рассеяли последние крохи оптимизма.

— Я думаю, господа, — негромко произнес благообразный господин с холеным породистым лицом, — то, что произошло с нашей страной, требует долгого осмысления…

— Согласен с вами, сэр!

Низенький, чуть полноватый господин, еще вчера вальяжно сидевший на мешке с шерстью и властно ведший заседания парламента, только склонил седоватую голову.

— Нам действительно нужно много времени, а потому ваше предложение не нуждается в обсуждении.

Ставить вопрос на голосование не было необходимости. Все присутствующие молча выразили свое одобрение. Действительно, условия мира, навязанные стране, унизительны и тяжелы, но все в этой жизни течет, в том числе и время. Пройдет несколько лет, и оккупанты уйдут, пролетят еще годы, и будут новые армия и флот.

А уж тогда можно будет пересмотреть навязанные условия и разорвать наложенную на горло удавку!

Англичане всегда славились терпеливостью, настойчивостью и железной хваткой, как известная собачья порода, издавна живущая на Острове и ставшая его неофициальным символом, ибо главный — два королевских льва — должен вечно править миром…


Гибралтар


— Я оставляю всем офицерам шпаги как знак признания их необычайной доблести!

Александр с улыбкой смотрел на своего первенца, чувствуя, как тонкие пальцы жены крепко сжали запястье. Он нежно взглянул на нее — Мария вся светилась, это был и ее день. Она гордилась сыном, что сейчас, в пышной испанской военной форме, с высшим орденом «Золотого руна», пожалованным дядей по матери, королем Карлом, принимал капитуляцию гарнизона от английского генерала Роберта Хилла.

Крепость Гибралтар теперь возвращалась под сень испанской короны, и это являлось знаковым событием для всей страны. Вот только вряд ли «любезный брат Карл» будет в будущем главным героем этого события, скорее всего, так и останется одним из никудышных монархов, который даже не удосужился прибыть к осадному корпусу, поручив командование, с правом производства в чины, русскому принцу, своему племяннику.

«Напрасно он это сделал, теперь кастильские вояки обрели нового кумира. Хотя… что мог Карл, когда на этом назначении настоял мой отец, держащий его за горло. Без помощи России и Франции испанцы только терпели поражения, а тут такие победы!»

Александр видел кругом яростно преданные взоры испанских генералов и молодых полковников, получивших чины и награды за взятие британской твердыни, в которой они практически не принимали никакого участия — все решили орудия.

Но не они были главными виновниками торжества — испанские и русские моряки, одержавшие величайшую победу при мысе Трафальгар, сторицей отомстили чопорным британцам за давний разгром «Непобедимой армады». Вот их-то сын и наградил больше всего, и тоже русскими орденами, ибо испанских у него не имелось, а это вызвало небывалый восторг всех присутствующих военачальников.

Два флотоводца — Ушаков и Гравина — светились от счастья: первый с большим крестом Святого Георгия второй степени на шее (император словно предчувствовал победу и заранее подписал указ), а грудь испанца украшала красная лента Святой Анны да ярко сверкала щедро рассыпанными ювелиром алмазами звезда ордена — редчайшая, а потому чрезвычайно ценная награда.

Отдельно стояли русские моряки, чье присутствие объяснялось беленькими Георгиевскими крестами — самой почетной наградой. Внимание Александра сразу же привлек вихрастый гардемарин, совсем юный, но уже герой, единственный со знаком отличия. Именно к нему направился сын, и моряки сразу же окаменели.

— Корабельный гардемарин Лазарев!

— Я, ваше высочество!

Юноша шагнул из строя и застыл, так восторженно взирая на сына, что Александр ощутил легкий укол зависти.

— За необычайную доблесть в бою по праву, предоставленному мне государем-императором Петром Федоровичем, произвожу вас в первый офицерский чин!


Лондон


Зрелище было пышным и праздничным, но таким, каким его лондонцы не представляли даже в самом кошмарном сне.

Мир между Антантой и Великобританией был подписан в присутствии коронованных особ, многочисленного генералитета, блестевшего эполетами и наградами, выстроившихся союзных войск и целого сонма представителей английской власти.

Солдаты радостно кричали «ура», всячески выказывая свой восторг, англичане, натянув на окаменевшие лица кривые улыбки, только изображали радость — кислую, как зеленое яблоко.

Впрочем, перемена в настроении островитян оказалась разительной, раньше они стояли, как приговоренные к четвертованию. Сейчас же лорды необычайно оживились, когда услышали о послаблениях, которые им даровал Петр с согласия генерала Гоша.

«Мните себя самыми хитрыми в мире, милорды! Ну да, кормить пять лет оккупационные войска не столь тяжкое наказание, а там можно начать строить паровые корабли и армию перевооружить. На все лет десять потребуется, а потом вы реванш затеете взять. Вот только не надо меня за дурака считать. Мир станет совсем иным — колоний больше не будет, Африка с Австралией да Азией от нашествия европейцев спасутся. А факторий у вас будет столько же, как у нас.

Да и воевать будет проблематично — кельтов в Ирландии, Уэльсе и Шотландии мы вооружим, да и свои войска, чуть что, к ним на помощь бросим. Так что без колоний, милорды, вам одновременно содержать сильную армию и флот силенок и денежек не хватит. А та, что будет… Вы ее на войну за обретение Канады истратите. Это мой вам троянский конь, подарочек, который лучше не брать! Мы с Гошем вам даже поможем… Канаду вернете, обязательно вернете!

И аппетит свой этим раззадорите. И все! Долгая, изнурительная резня с американскими колонистами, в которой вы, вражины, друг друга обескровите полностью. И так будет всегда! С вами ведь тоже нужно поступать по принципу — разделяй и властвуй!»

Петр оглядел своих адмиралов и генералов — они блестели, как только что отчеканенные империалы. Дождь наград оказался обильным, но Георгиевские кресты Петр, по своему обыкновению, придержал. Раз не было штурма, нет и главной боевой награды!

Единственным исключением был фельдмаршал, через грудь которого шла черно-оранжевая лента, скрепленная на концах большим белым крестом.

Александр Васильевич Суворов стал первым и пока единственным обладателем награды высшей степени и по совокупности заслуг — начиная от победоносного Индийского похода и заканчивая жутким разгромом войск несостоявшегося герцога Веллингтона под Мэдстоуном.

Старик фельдмаршал прямо светился от счастья, горделиво выпятив щуплую грудь. Эту награду он жаждал очень долгие годы и целые десятилетия шел к ней, не щадя себя, но бережно относясь к русским солдатам. Величайший гений русской армии за всю ее историю, автор «Науки побеждать», казалось, достиг всего, чего хотел в жизни.

Рядом с ним горделиво стоял Гош, увенчанный голубой лентой ордена Святого Андрея Первозванного, причем Петр наградил его звездой с бриллиантами. Таких за его царствование было выдано всего пять штук, так что Первый консул республики моментально уяснил ее ценность.

Впрочем, француз отплатил за знаки внимания в виде русских орденов, увенчавших мундиры его генералов и солдат. Отблагодарил он знатно — русский император стал единственным кавалером высшей степени ордена Почетного легиона. Такой же знак имел до него только один Гош, но никак не награду, лишь будучи Первым консулом республики, высшим должностным лицом Франции.

Один из таких пятиконечных знаков, самый маленький, кавалерственный, увенчал грудь молодого гусара, прицепленный за красным крестом Владимира с мечами. Давыдов, чуточку нахохлившись, стоял за Багратионом. Сейчас поэт что-то шептал себе под нос, видимо, сочиняя торжественные случаю стихи.

«Умри Денис, лучше не скажешь!»

Петр усмехнулся, припомнив сказанные когда-то Давыдовым в иной реальности слова, и вздохнул. Сейчас ему предстояло сделать то, чего он не желал всем сердцем. Но это было неизбежно, и Петр, набрав воздуха в грудь, громко произнес:

— Нашего фельдмаршала князя Александра Суворова за огромные заслуги перед Россией и престолом на бранном поле мы, Петр Федорович, император и самодержец Всероссийский, повелеваем произвести в ранг генералиссимуса! И чтобы впредь в Российской державе данный чин более никому не даровался!

Суворов побледнел и на дрожащих ногах пошел к Петру, который взял в руки старинный меч, специально взятый для такого случая из Оружейной палаты Кремля.

— Тяжел чин, государь, он меня раздавит! — негромким, крайне серьезным голосом вымолвил Суворов. Петр растянул губы в печальной улыбке, моментально все осознав, и очень тихо, чтобы никто не услышал его слова, произнес:

— Для державы Российской надо! Для ее будущего!

— Ради нее я готов и смерть принять!

Суворов, тяжело вздохнув, медленно преклонил колено, подставляя узкое плечо для клинка меча…


Петербург


Радостный перезвон колоколов всех церквей накрыл столицу. Заходящее солнце играло багровыми бликами на расшитых ризах духовенства, отражалось отблесками на военных мундирах собравшегося генералитета, веселыми искорками играло на парадных нарядах послов, задорно полыхало на лучших платьях горожан, что сегодня чувствовали себя на великом празднике.

Страшной силы гром тряхнул весь Петербург, тревожно забренчали оконные стекла. Одновременный залп сотен орудий как бы подвел черту под праздником.

Петропавловская крепость блестела золотым шпилем своего собора. Разукрашенный флагами Зимний дворец выглядел именинником, ведь, как ни крути, великий праздник пришел в град Петров — сокрушен вековой супостат, впала в страх его столица, и король аглицкий Жорж заключил мир на русских условиях.

Двери столичных кабаков были настежь открыты, вино и водка могли потечь полноводной рекой. Но горожане, за исключением особо жаждущих, не торопились уходить с Дворцовой площади, с умилением взирая на величавую императрицу, и низко склоняли головы под благословление патриарха. А затем громко приветствовали ликующие свиты союзных испанского, прусского, датского, шведского и французского послов, носили на руках и подбрасывали в воздух военных.

Народное гуляние захлестывало столицу. И все понимали, что такая же волна торжества сейчас идет по всей России, благо телеграф везде протянул свои провода.

Это был праздник всех россиян независимо от национальности и вероисповедания, ибо народ прекрасно понимал, что последняя преграда на пути к «вечному миру» устранена и больше не придется отправлять сыновей на смерть.

Официальная часть закончилась, когда на Петербург опустились первые сумерки, но темнота не наступила. Город был празднично иллюминирован, а на улицах шло разудалое русское веселье, беззаботное и доброе, и долгим эхом отражались от стен городских домов пересуды:

— Стар я стал, любезный, но с первого дня, как Петр Федорович царствие принял, знал, что наш благодетель Россию возвеличит! Все враги ему покорились: и пруссаки вредные, и шведы, с дедушкой его воевавшие, и англичанку подлую побил, что всю жизнь нам гадила!

— Ох, Кузьма, напьюсь я сегодня, как кабацкая рвань! В ризы напьюсь, от счастья! Вот она, русская слава!

— Недаром мы Святая Русь, и Господь нам благоволит! Сам смотри, Федор, Константинополь — наш, с французами и испанцами дружим мы крепко! Англичанам ряшку начистили! Ну и кто супротив полезет?!

— Ох, Матрена! Старые мы с тобой стали… Ведь я матушку нашу, Екатерину Алексеевну, девчушкой молоденькой помню! И батюшка наш, Петр Федорович, совсем юный был. А сейчас эвон какой! Орел государь наш! Это я рухлядью стала, но ныне стакан-другой пропустим, грех такой день не отметить! Ох и загуляем, подруга!

— Глянь! Посол венский едет! И что на окна шторки опустил? Чужая радость глаза колет!

Внутри кареты на мягких подушках сидел посол некогда могущественной державы и чуть не плакал от чувства невыносимого унижения. Он помнил ту жестокую гримасу императрицы, что помолодела лет на двадцать, и обидные слова: «Вы чужой на этом празднике жизни, граф! Советую впредь Вене выбирать более надежных союзников!»


Гибралтар


Фаворит королевской четы Годой, ставший по совместительству премьер-министром Испании, чересчур демонстративно выказал инфанту Хуану знаки почтения и преданности и устремился к царской чете, держа шляпу с роскошным плюмажем в руке.

«Бедняга Карл! — горестная мысль пронеслась в голове. Александр чуточку презирал испанского короля, совершенно никчемного правителя, постоянно устраивавшего склоки с собственной женой и дочерьми, столь же бесцветными и бесполезными существами. — А ведь Машеньке совершенно не жаль брата, нисколько не жаль! Может быть, и правы те злые языки, что говорят о визите конюха в королевскую опочивальню, ибо он от нее отличается как небо от земли, вернее, как грязь от прелестного создания!»

Александр очень любил свою жену, был привязан к испанской инфанте, ставшей великой княгиней, а потом и царицей. Сейчас женщина явно понимала, что именно их сына пророчат на королевский престол, а значит, она сама станет королевой-матерью.

Религиозных препон никаких не имелось — и жена, и сын остались в католичестве по настоянию самого императора Петра. И только сейчас Александр Петрович стал понимать, насколько дальновидным политиком является его батюшка, все предусмотрел, все рассчитал, заглянул на многие десятилетия вперед.

— Ваше величество!

Перед четой преклонил колено Годой, и Мария благосклонно протянула ему руку для поцелуя.

— Вы принесли Испании счастье! А ваш сын, принц Хуан, я уверен, вернет ее былую славу! Его уже боготворят армия и флот — самая надежная опора настоящего повелителя!

Александр нахмурился, а Мария расцвела — сказать яснее было нельзя. Царь Московский бросил искоса взгляд на Кутузова и впервые заметил, как тот не отвел единственный глаз, а самым хитрым образом прикрыл его, будто подмигнул.

Сердце тут же опахнул холодок — он понял, что эти два хитреца уже все обговорили и решили и в Мадрид давно умчались вестники. Что там произойдет, никому так и не станет известно, но вот что у Испании будет новый король, его сын, Иоанн Александрович, уже давно именуемый здесь инфантом Хуаном, предрешено.

«А ведь зря ты радуешься, Годой! Ты ждешь от нас возвышения, но там Кутузов. Два хитреца не уживутся рядом друг с другом. Тем более ты предал тех, кто тебя возвысил, а мой отец никогда не щадил предателей! Сын пошел в него!

Так что ты, Годой, получишь совсем не то, на что рассчитываешь! Таких, как ты, в истории много, но имя у них одно… Хотя… Погубив себя как человека, ты, может быть, принесешь величайшее благо своей стране, обеспечишь ее будущее на века… Не буду я тебя судить, пусть дела твои судят потомки!»


ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ 30 июня 1804 года | Лондон должен быть разрушен. Русский десант в Англию | ПОСТСКРИПТУМ