home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Mousquetaires de merde

Дорога в Китеж

Дело в том, что причина, по которой граф столь спешно уехал, была конфиденциальна. За час до того в «Боярской» появился лакей в лазоревой ливрее и вручил Воронцову письмо в запечатанном конверте. Тон письма, собственноручно начертанного его высочеством, был до истеричности нервный. Великий князь умолял Эжена немедленно отправиться с посланцем и «ради всего святого» ни единой душе о том не сообщать.

Встревоженный Евгений Николаевич оставил записку для Питовранова и тут же спустился в ожидавшую карету. Она поехала почему-то не в Мраморный дворец, а свернула на Английский проспект и остановилась у малоприметного одноэтажного дома. Что в столь скромном особнячке мог делать брат императора, было совершенно непонятно. Правда, у входа прохаживался жандарм. Быть может, тут находилось какое-нибудь из обществ или присутствий, в которых заседал Константин Николаевич? Но не было никаких вывесок, лишь номер дома – восемнадцатый.

На юбилее Эжен вручил Константину ходатайство от новгородского земства по сверхважному делу об устройстве акушерских пунктов. Работать там должны были женщины, а это требовало особого разрешения. Великий князь обещал посодействовать. Неужто хочет сообщить, что в просьбе отказано? Но к чему секретность? И нервность тона?

Воронцов перебрался в провинцию сразу после великих реформ 1864 года, учредивших земства и новые суды. Он всем говорил, что теперь самое главное начнет происходить в глубинке – и сам искренне в это верил.

Вот и пригодился юридический диплом. Отставного лейтенанта (выше в чине Эжен так и не поднялся) выбрали мировым судьей и с тех пор переизбирали еще дважды. Петербургским знакомым казалось, что Воронцов разменял себя на пустяки, но сам он считал, что мелких дел не бывает, бывают мелкие люди, да и отправление правосудия, пускай на самом низовом уровне, считаться пустяком никак не может.

Взять хоть тот же вроде бы неграндиозный вопрос об акушерках. Тут дело не только в том, что в одной губернии появится несколько амбулаторий. В случае успеха создастся прецедент, откроется еще одна дорога к женской эмансипации. Сколько прекрасных русских девушек поступит на акушерские курсы, зная, что найдут себе применение! А как сократится материнская и младенческая смертность!

Жандарм у входа внимательно посмотрел на Евгения Николаевича, но ничего ему не сказал, должно быть, успокоенный присутствием лазоревого лакея.

Внутри предполагаемое присутствие оказалось частной квартирой, чрезвычайно уютной и бонтонной. Всё больше удивляясь, Воронцов занял предложенное ему кресло в пустой гостиной с темно-зелеными муаровыми стенами, огляделся, увидел над камином портрет Кузнецовой в балетной позе и только теперь всё понял.

Давеча в Мраморном дворце великий князь только демонстрировал свою фаворитку, а здесь, должно быть, находится гнездо, в котором его высочество отдыхает душой и телом. (Если б Эжен не оторвался от столичной светской жизни, он, конечно, знал бы, что б'oльшую часть времени Константин Николаевич проводит в доме 18 по Английскому проспекту – сюда доставлялись даже казенные бумаги.)

Через минуту-другую вошел его высочество. Он был в бархатной куртке и сафьяновых туфлях, но вид имел нисколько не домашний, а совсем наоборот – взволнованный и взъерошенный. Таким бывшего начальника Воронцов видел только однажды, в день смерти отца, императора Николая.

Следом возникла и госпожа Кузнецова, одетая в милый английский хоум-дресс. Она тоже выглядела обеспокоенной, но не растерянной, а наоборот – собранной.

– Дорогой друг, как хорошо, что вы оказались в Петербурге! – с порога заговорил Константин, забыв даже поздороваться. – Я был в совершенном отчаянии, не знал, к кому обратиться, но Анечка – я ей много о вас рассказывал – говорит: «Воронцов, вот кто тут нужен».

– Благодарю за аттестацию, – поклонился Эжен даме, – но что случилось? Я не представляю, чем могу быть полезен вашему высочеству. Ведь я совсем оторвался от столичной жизни…

Константин схватил его за руку.

– В том-то и дело! Я не могу довериться никому из здешних! Это чудовищная история! Если не положить ей конец, разразится катастрофа. Верите ли – я разрыдался, как дитя, не зная, что делать. Но Анечка умница. Она сказала: «Твой бывший адъютант обладает должной твердостью и в то же время это человек чести».

– Я впервые увидела вас только вчера, но я разбираюсь в людях, – молвила балерина с пленительной улыбкой.

Польщенный, но озадаченный Эжен снова ей поклонился. Правда, следующей репликой великий князь несколько подпортил впечатление.

– Я оказался в таком положении, что готов ухватиться за соломинку! – простонал он.

Сравнение с соломинкой Евгению Николаевичу не понравилось, но видно было, что великому князю в его нынешнем состоянии не до выбора слов.

– Произошло ужасное несчастье, – приступил к рассказу Константин, трагически потирая лоб. – Хуже, чем несчастье. Позор. Для меня, для семьи, а если не принять меры, то и для всего дома Романовых. Для чести отечества, в конце концов…

Он подавился рыданием, взял себя в руки, продолжил. Кузнецова сочувственно сжимала ему локоть.

– Мой Коля… сын… влюбился в недостойную женщину. Авантюристку, шантажистку, вымогательницу! Она выкачала из него бог знает сколько денег, но ей всё было мало… Когда у мальчика кончились наличные, он понаделал долгов, выдал этой мерзавке векселей на безумные суммы… Это бы еще полбеды, но он пошел на воровство! Украл у матери драгоценности… Совершил святотатство – похитил из ее опочивальни священную реликвию, отцовскую икону в золотом окладе… Ниже пасть уже некуда!

На сей раз рыдание прорвалось-таки наружу, а с носа у великого князя свалилось пенсне. Почему-то это больше всего надорвало сердце сострадающего Евгения Николаевича. Видеть отца российских реформ, некогда такого победительного, в столь жалком состоянии было невыносимо.

– Разве нельзя как-то приструнить эту… особу? – спросил Воронцов. – Чтобы она вернула икону и драгоценности? В конце концов она же русская и не может не понимать…

– В том-то и дело, что нет! Она американка! Некая Фанни Лир, международная проходимица, актерка на сомнительных ролях! Из тех, что переодеваются в мужское платье и выставляют напоказ ноги! – всхлипнул его высочество, запамятовав, что его избранница, будучи балериной, тоже не прячет нижние конечности под юбками. – И дело не только в украденных предметах! У нее Колины письма! Она угрожает опубликовать их за границей! Судя по всему, там написаны ужасные вещи! А еще Коля завещал ей все свое состояние!

– Но Николай Константиновичу двадцать четыре года, с какой стати ему умирать? К тому же завещание можно переписать…

– Он отказывается! Говорит, что наложит на себя руки! Я в сердцах ему заявил: «Это лучшее, что ты можешь сделать! А завещание самоубийцы силы не имеет!». И что вы думаете? Расхохотался. «Официально великий князь не может покончить самоубийством. Всё останется шито-крыто. И дорогая Фанни получит последний дар моей любви!». Представляете, что будет, если какой-то американской демимонденке достанутся романовская дача в Павловске и дом на Миллионной, по соседству с Зимним дворцом?

– А что полиция? – пролепетал Воронцов, потрясенный подобной перспективой.

– Если я обращусь в полицию, обо всем немедленно доложат Саше! Он, конечно, рано или поздно все равно узнает, но перед тем я должен по крайней мере предотвратить угрозу международного скандала! О-о-о-о… – вырвался у его высочества стон несказанной муки.

Евгений Николаевич более не мог выносить это зрелище.

– Вы безусловно можете быть уверены в моем молчании. Но что я должен сделать?

– Поезжайте к ней. Потребуйте, чтобы она немедленно покинула Россию, но перед этим отдала завещание и Колины письма.

– А также драгоценности и икону, – напомнила Кузнецова. – Это регалии императорского дома.

– Да-да. Особенно образ! Им батюшка благословил наш брак с Санни и завещал свято хранить икону!

– Но… но эта женщина, наверное, откажет, – пробормотал Воронцов, представив будущее объяснение. – Чем же я стану на нее воздействовать?

– Неважно чем! Угрожайте! Предлагайте любые деньги! Но сделать это нужно сегодня же, пока не поползли слухи! Умоляю, поезжайте к прохвостке! Она остановилась у Демута, в апартаментах «люкс», которые, конечно же, оплачены Колиными, то есть моими деньгами!

– Я не уверен, что справлюсь с подобным поручением, – с несчастным видом произнес Эжен. – Я не умею разговаривать с авантюристками, да еще американскими. Английского языка я не знаю. Не умею давать взятки. Тем более – угрожать женщинам…

– Неважно, что вы умеете и чего вы не умеете, – твердо сказала Кузнецова. – Вы человек надежный, а это главное. Спасите Констана. Кроме вас сделать это некому.

После этого отказываться стало невозможно.

– Я попробую, – пролепетал граф и вышел в полной растерянности.

Великий князь проводил его до кареты, воскликнув на прощанье:

– Спасите нашу честь, мой верный Атос!


* * * | Дорога в Китеж | * * *