home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Жизнь оборотня

Дорога в Китеж

После ухода Лорис-Меликова оставшиеся начали горячо обсуждать нового главу правительства. Мещерскому и писателям он чрезвычайно понравился, Победоносцев по своему обыкновению темнил. Мишель участвовать в дискуссии не стал, сказав, что должен написать отчет о важном происшествии для своего редактора.

Сев в фиакр, он тут же исполнил это намерение. Писать Михаил Гаврилович мог в любых обстоятельствах, даже в прыгающем по заснеженному булыжнику деревянном ящике. Свинцовый карандаш быстро строчил по бумаге, выводя безобразно кривые, но вполне читаемые каракули.

Письмо заканчивалось так: «Одним словом, он во сто крат опасней Милютина и К°. Заморочит голову патриотической публике своей химерой, внесет разброд в наши ряды, а хуже всего, что околдует, уже околдовал, государя. По моему убеждению, газета должна дать проискам этой ядовитой гадины твердый отпор».

Сразу же завез конверт на вокзал, отдал дежурному по станции. Утром отчет будет в Москве, на столе у Каткова.

Дома на столе лежала доставленная от переписчика предчистовая копия завтрашнего фельетона «Фря перед зеркалом». Питовранов взял другой карандаш, красный, сел вычитывать.

Это был ответ на вчерашнюю статью в «Заре» левого публициста Фрязина, с которым в прежней жизни Мишель частенько сидел за хмельным столом, а теперь даже не раскланивался. Фрязин напечатал прочувствованную укоризну «господам бомбистам» за то, что те в своем тираноборческом раже не пожалели ни в чем не повинных простых людей, нижних чинов лейб-гвардии Финляндского полка, погибших при взрыве Зимнего дворца. Статья нашла живой отклик у либеральной публики, которая, как водится, откликнулась множеством писем – «Заря» создала для них целую рубрику.

«Две интересные штуки не можем мы не подметить в опусе г-на Фрязина, – писал в фельетоне Оборотень. – Первая касается “ни в чем не повинных” солдат. То есть, по мнению автора, главный обитатель дворца, государь император, повинен, и его взрывать – дело похвальное? Откровенненько, господа либералы. А второе уже личное, от лица “простых людей”, того самого народа, о котором печалуется г-н Фрязин. Я в отличие от сего отпрыска пребогатой иудейской фамилии (он ведь урожденный Фрумкин) как раз родом из “простых”. Из подлинно русской, незамутненной глубинки. У нас на Вологодчине есть поговорка: “Нарядилась фря, да всё зря”. Ведь так и представляешь себе сердобольного печальника Фрязина, как он встает в картинную позу перед зеркалом и любуется на себя: “Экий я авантажный! Экий высокоморальный!” Да ежели бы вам, милостивый государь, было хоть какое-то дело до простых людей, вы удосужились бы съездить в госпиталь и справиться о здоровье страдальцев, как это сделал ваш покорный. Вы пишете “девять загубленных душ”, а загубленных душ уже одиннадцать, ибо двое несчастных преставились на больничной койке. Но вам ведь на них плевать. Вам что девять русских душ, что одиннадцать, да хоть бы и одиннадцать тысяч, лишь бы покрасоваться перед зеркалом…»

Наскоро пробежав глазами все пятьсот строк, Мишель поправил «одиннадцать тысяч» на «одиннадцать мильонов» и тем удовлетворился. Все его мысли были о Лорис-Меликове. Катков Катковым, но еще насущнее было рассказать об опасности Глаголеву. Однако его раньше позднего вечера вряд ли застанешь…

Лишь откладывая рукопись, Михаил Гаврилович заметил в стопке редакционной корреспонденции голубой конверт городской почты.

Письмо было от Эжена, и такого тона, что Питовранов немедленно засобирался.

Это был единственный человек из прошлой жизни, не порвавший отношений с «перебежчиком». У них было объяснение, в конце которого славный Атос печально молвил: «Я знаю тебя много лет как человека честного. Если ты повернул в эту сторону, то по убеждению. Принять твои теперешние взгляды я никогда не смогу, но моя дружба и любовь к тебе неизменны. Давай только условимся впредь никогда не говорить на политические и общественные темы». Можно ли было не помчаться к такому человеку на помощь, если он в несвойственной ему манере пишет: «Положение мое безвыходно. Спаси»?

Воронцовы снимали маленький флигель в скромной части города, на Песках. Прислуги они не держали и в лучшие времена, поэтому Мишель не удивился, когда хозяин открыл сам. Лицо Евгения Николаевича было искажено мукой.

– Что с тобой?! – в испуге вскричал Питовранов.

– Не со мной… – сквозь стиснутые зубы ответил Эжен и показал вглубь квартиры.

Оттуда донесся стон, похожий на рычание.

Мишель скинул шубу на пол, побежал по коридору.

Вторая дверь налево была открыта. В тускло освещенной спальне на кровати сидел, скрючившись, светловолосый человек, вжавшись лицом в подушку и, кажется, грыз ее зубами.

– Ыыы… Ыыы… Ыыыы, – глухо мычал он.

– Опять? – охнул Михаил Гаврилович. – Снова хуже?

Викентий, сын Эжена, отправился волонтером на Турецкую войну. Обратно вернулся в санитарном поезде, с пулей в позвоночнике. Вынуть ее было невозможно, это разрушило бы спинной мозг, и несчастный юноша превратился в инвалида.

– Хуже было всегда, – убитым голосом сказал Воронцов. – Ужасные, ужасные боли. Врачи говорят, пуля давит на нервный узел, и он все время воспаляется. Долгое время выручал лауданум, но приходилось постоянно увеличивать дозу. Теперь перестал помогать и он… Мне посоветовали перейти на более сильный опиат. Дали один адрес… Я побывал, заплатил большие деньги. Не помогает. Наверное, меня обманули… И теперь я не знаю, что делать… Лида тоже слегла, не может слышать, как мальчик кричит… Днем и ночью… Я мечусь между двумя постелями… Это ад, ад… – Он тряхнул седой головой. – Но я тебя позвал не для того, чтоб пожаловаться. Ты знаешь весь город. Ты вращаешься во всех кругах… Помоги моему сыну! Нужно добыть болеутоляющее, которое хотя бы позволит ему уснуть!

– Конечно, – сказал Питовранов, вынимая блокнот. – Тебе следовало обратиться ко мне раньше. Я знаю одного кудесника. Где в вашей дыре легче найти извозчика?

– На перекрестке.

– Подожди.

Мишель накинул шубу, рысцой добежал до пересечения улиц и ткнул кулаком в плечо дремавшего на облучке ваньку.

– Гони на Вторую Рождественскую, аптека Фогта. Она уже закрыта, но немец живет наверху. Постучишь, отдашь записку. Что дадут, привезешь вон в тот флигель. Обернешься за час – дам «беленькую».

Такие деньги извозчик не заработает и за неделю. Будет гнать со свистом.

Вернувшись в дом, Михаил Гаврилович подсел к больному, обнял за костлявое плечо.

– Потерпи еще немного, милый. Скоро привезут лекарство, отпустит.

– Я… презираю себя… за слабость, – донеслось через подушку. – Но когда это так долго, начинаешь чувствовать себя животным… Ыыыы…

– А ты сожми мне руку. Легче станет.

Викентий схватил журналиста за кисть и сжал с силой, которую трудно было ожидать от тонких пальцев. У Мишеля потом остались синяки.


Слава богу, ванька обернулся быстро. Приняв снадобье, Викентий сразу умолк и пять минут спустя уже спал. Уснула и измученная Лидия Львовна.

Михаил Гаврилович вынул часы. Без пяти десять. Пожалуй, полчаса, а то и минут сорок еще есть.

– У тебя водка найдется? – сказал он все еще дрожащему от пережитой муки приятелю. – Выпьем. А то ты вон какой. Не уснешь.

Сели на кухне, попросту. После второй рюмки Воронцов, всегда быстро хмелевший, трястись перестал и сделался говорлив. Мишель слушал и вздыхал.

– Я часто думаю… Что я сделал не так? Я про детей. Ведь я воспитывал их как мог лучше, чтобы они выросли прекрасными людьми. Они такие и получились – что Викентий, что Ариадна. Как я гордился сыном, когда он отправился спасать славянских братьев! Лидия каждодневно молилась, чтоб его не убили. Я – признаюсь – тоже, хоть мои отношения с религией тебе известны. Что ж, Он молитву услышал. Викентия не убили, – горько усмехнулся Воронцов и выпил еще. – Самое ужасное, что нет надежды на улучшение. Никакой… И теперь я все время себя спрашиваю: если б я с детства не учил сына откликаться на чужое горе, он не поехал бы на войну и сейчас был бы здоров. Так кто виноват в случившемся?

Мишель тоже опрокинул рюмку. Сказать на это было нечего, да Эжен и не ждал ответа.

– И дочь я тоже потерял… По той же причине! Я воспитывал ее в сочувствии к несчастьям народа. Был счастлив, что она плачет над хорошими книжками. Потом появился твой стажер Листвицкий, увлек ее еще более смелыми идеями. Когда его арестовали, Ариадна писала ему в тюрьму, а потом на каторгу чуть не каждый день. Сначала это меня восхищало. Но девочка всё больше от меня отдалялась. Мы стали ссориться. Вы, либералы, только краснобайствуете, говорила она, а есть люди, которые не боятся действовать и идут за это на крест… Ты знаешь, чем это закончилось.

Питовранов кивнул. Год назад Ариадна Воронцова ушла из дома «в борьбу», наговорив родителям на прощанье сорок сороков.

– Ни единой весточки, – пожаловался Евгений Николаевич. – Будто нам с Лидой мало Викентия… Господи, где моя девочка? Что с нею?

– Не беспокойся. С Ариадной все в порядке.

– Откуда ты можешь знать? Ты ведь порвал с революционерами.

– Зато я обзавелся приятелями с противоположной стороны. Которая арестовывает, – ухмыльнулся Михаил Гаврилович. – И если б дочь графа Воронцова сцапали, мне было бы известно. Не волнуйся, она на свободе.

– Господи, ты как Мефистофель. – Эжен подпер отяжелевшую голову рукой. – Ein Teil der Kraft, die stets das B"ose will und stets das Gute schafft. Явился, воскресил мне сына, потом воскресил дочь. После это приятельствуй с кем хочешь, верь во что хочешь.[5]

– Вот она, ваша хваленая либеральная принципиальность, – проворчал Мишель, скрывая, что растроган. – Меня тут недавно уже обзывали Сатаной. А я всего лишь Оборотень, мелкая сошка.

– Мда, либеральная принципиальность, – повторил Евгений Николаевич. У него немного заплетался язык. – Я знаю, мы с тобой договорились не обсуждать политику, но ведь ужас что творится. Сначала взрыв в Зимнем. Потом учреждение какой-то опричнины во главе с непонятным кавказцем. Наши говорят: он будет диктатор хуже Аракчеева. Но перед твоим приходом мне доставили записку из «Зари». Приглашают на встречу с Лорис-Меликовым в узком кругу. Не странно ли для Аракчеева?

– Я слушал его сегодня.

– Да? И как он тебе показался?

– Хитрый, ловкий. Говорит о благе России. Впрочем, о благе России все говорят. Я не встречал людей ни среди либералов, ни среди патриотов, кто не был бы озабочен благом России, а то и всего человечества. Только всяк понимает благо по-своему.

– Ну, я для себя давно разгадал, где тут Дьявол прячется. – Эжен погрозил пальцем кому-то невидимому. – Дьявол печется о человечестве, а Бог – о человеке. И ежели кто любит человечество или Россию больше, чем человека, тут пахнет серой.


* * * | Дорога в Китеж | * * *