home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



XVII

Matadero

Я узнал о Вилье-Эпекуэн в 2012 году, когда мы создавали Imaginate. Совершенно случайно, просматривая картинки в Интернете. В поисках вдохновения и необычных локаций я часто вбиваю в поисковую строку Google что-нибудь вроде «самые красивые города мира» или «необычная архитектура» и пролистываю страницу за страницей фотографии. Как-то раз я решил ввести «заброшенные города» и наткнулся на Вилью-Эпекуэн. Эта руинированная деревня, расположенная в Аргентине, чуть южнее Буэнос-Айреса, возвышалась из водной глади подобно потерянному городу из телесериала «Игра престолов». Ее вид просто ошеломил меня. Каждая фотография походила на сцену из постапокалиптического фильма. Здания разрушены, жизни нет. Даже деревья иссохли. Белые, они торчали из земли, словно кошмарные скелеты.

У Вильи-Эпекуэн необычная история. Деревню, население которой составляло 5000 человек, затопило, когда из-за проливных дождей 1985 года вышла из строя плотина на озере Эпекуэн. Вода полностью заполнила этот некогда роскошный курорт и погребла его под своей толщей на целых 25 лет. Когда во время засухи вода отошла, начала проглядывать деревня, полностью покрытая солью и илом. Все было белым, как снег. Спустя четверть века небытия Вилья-Эпекуэн выглядела довольно жутко, но я видел во всем этом огромный потенциал. Там даже была старая бойня – двухэтажное здание, находящееся на грани коллапса. На одной ее стороне была огромная каменная надпись: «Matadero».

«Как я мог не знать об этом месте раньше? – сказал я. – Мне нужно попасть туда, пока этого не сделал кто-нибудь другой».

Когда я нахожу великолепную новую локацию вроде Вильи-Эпекуэн, мой мыслительный процесс проходит совершенно иррационально. Моя первая реакция – это вопрос к самому себе: «Так, кто еще мог бы отправиться туда?» Локация – это как бэнгер: как только новый трюк или новое место заснято на камеру, его повторение каким-нибудь другим байкером редко производит схожее впечатление. (То же можно сказать и о петле у манчестерского велодрома.) Фактор неожиданности исчезает. Скейтеры, кстати, сразу отметались: ландшафт в Вилье-Эпекуэн был слишком груб для них, слишком тяжел. А вот сделать в руинах, скажем, паркурное видео ничто не мешало.

На съемки Imaginate ушло невероятное количество времени – дедлайнов-то как бы и не было. Никто из Red Bull нас не торопил. Мы со Стю должны были закруглиться, как только будем удовлетворены своей работой и уверены в том, что выполнили ее настолько хорошо, насколько могли. Короче, у нас имелась возможность заниматься записью столько, сколько мы хотели, – ну мы и занимались. Когда мы наконец закончили все в Глазго в апреле 2013 года, я сообщил Red Bull, что хочу заняться чем-то, что предполагает более жесткий график: проектом, на протяжении которого я должен буду проживать в окрестностях локации, снять все за 2 недели и отправиться домой.

Когда они спросили меня, могу ли я что-нибудь предложить, я кивнул.

«Могу, – сказал я. – Место называется Вилья-Эпекуэн».

Я прямо-таки повернулся на этой деревне; я много читал про ее постройки и про ее жителей, искал статьи про ее историю. Фотографии, сделанные в пору ее расцвета, поражали – на них была совершенно райская деревушка 60-х годов. На берегу отдыхали гламурные особы в бикини и коротких шортах; все это немного походило на Лазурный Берег и уж точно ничего общего не имело с Данвеганом.

Вилья-Эпекуэн во всех смыслах являлась городом-призраком (ну, деревней-призраком, если быть дотошным); люди, когда-то проживавшие здесь, в основном наладили свою жизнь вдали от нее, кроме, разве что, одного фермера, волка-одиночки. Побитый жизнью старик по имени Пабло Новак проводил свои дни в прочесывании развалин и выпасе коз.

«Я был уверен в том, что до своей смерти я сумею восстановить деревню, – говорил он в одном документальном фильме. – Но я ошибся…»

Во всей этой рухляди было предостаточно шарма и помимо Пабло; все же прошлое Вильи-Эпекуэн меня несколько беспокоило. Никто не погиб, однако всем, кто здесь жил, пришлось срочно эвакуироваться и искать какое-то новое место. Предприниматели потеряли свой хлеб. Для всех это прошло очень болезненно. Да, со времени потопа прошла уже четверть века, но все же я прекрасно осознавал, что собираюсь гонять по зданиям, которые когда-то кому-то принадлежали.

Я хотел представить зрителям историю этих людей, так что фильм, базирующийся исключительно на линиях и трюках, не рассматривался. Самым лучшим вариантом было сделать необычную документалку, каждый кадр в которой должен был отдавать эпичностью и соответствовать общей жутковатой атмосфере этого места, ее апокалиптической энергетике.

Я задумал создать нечто грандиозное.

Когда я наконец прибыл в Аргентину в марте 2014 года с Дэйвом Соверби, выступавшим в роли режиссера, я сразу же убедился в том, что сделал правильный выбор. Первым, что мы увидели, приближаясь к Вилье-Эпекуэн, была бойня, которая возвышалась на горизонте словно искалеченный сжатый кулак. Опустошенная местность выглядела еще более сюрреалистично, чем на фотографиях. Мертвые деревья, все иссохшие и белые, окаймляли проселочную дорогу, ведущую в центр поселения. Прибыли мы в полдень, солнце нещадно палило, и все же это жестокое сорокаградусное пекло явило нам необыкновенную красоту, странно сочетающуюся с безжизненностью пейзажа. Под таким яростным освещением каждый оттенок, каждая поверхность – все выглядело восхитительно.

Вблизи Вилья-Эпекуэн оказалась трагическим зрелищем; потоп, превративший деревню в руины, разрушил жизни многих людей. Однако вся эта разруха давала такой простор, повсюду было столько необычных линий… Высокие стены, старые оконные выступы, плоские крыши. На заброшенной детской площадке мы обнаружили несколько качелей из старых сплетенных труб, по которым я мог скакать и катать. Дебри вроде ржавых стальных балок и разваливающихся шлакоблоков были хорошим материалом для изготовления рамп. Ввиду того что все было покрыто илом – белесым пережитком отступающих лагунных вод, – разъезжать на байке было крайне опасно. Грунт представлял собой желеобразное месиво. Когда я впервые поехал на велосипеде по улицам деревни, даже набрать достаточную скорость оказалось трудной задачей, временами мои колеса увязали будто в зыбучем песке. Еще меня беспокоили остатки зданий. У большинства домов сохранился лишь каркас. Многие находились в критически аварийном состоянии. Их фундамент и поддерживающая кирпичная кладка подверглись жестокой эрозии во время потопа, так что я должен был проверять каждую поверхность, перед тем как приниматься ездить по ней.

В конечном счете мы с Дэйвом разработали технику, которую назвали «тест-топотом». Это совершенно безбашенное занятие предполагало, что мы ходим по крыше или какому-нибудь выступу и стучим по нему ногами. Сначала мы топали легонько, носком. Как только мы понимали, что стоим на более-менее стабильной поверхности, мы подпрыгивали и обрушивались вниз с такой силой, на какую только были способны, молясь при этом, чтобы все не обвалилось и не погребло нас под собой. Джордж и Джон были с нами (в качестве «экспертов по здравоохранению и безопасности») и помогали с некоторыми техническими сложностями, которые возникают во время съемки в заброшенном населенном пункте; они налаживали рампы и линии до начала райдинга. Часто они подпирали раскиданным там-сям мусором потолки в зданиях: для этих целей они использовали все подряд, от стальных балок до сооруженных из камня и рухляди башен.

Нам и другую помощь тоже оказывали. По прибытии в Аргентину мы познакомились с одним механиком, который в дальнейшем помогал нам с починкой, – это был местный чувак по имени Ману. Он, помимо прочего, являлся также нашим переводчиком, пока мы оставались в городке Кархью, где на тот момент проживали некоторые бывшие жители Вильи-Эпекуэн. Мы рассчитывали, что Ману поможет нам наладить связь с ключевым персонажем для истории про Вилью-Эпекуэн – легендарным Пабло Новаком. Судя по всему, Пабло по-английски не знал ни слова, но он был слишком важной фигурой в повествовании, крайне необходимой нам для видео. Когда случился потоп, Пабло помогал соседям загрузить вещи в машины. Он жил на козьей ферме, до которой вода не дотянулась. Его имущество находилось в безопасности, но он не собирался безучастно наблюдать за тем, как все вокруг терпят бедствие.

Пабло обладал тем, что принято называть харизмой. У него было грубое смуглое лицо, морщинистый лоб и седые волосы, выбивавшиеся из-под кепки. Для своих 83 он выглядел довольно неплохо. Те фотографии с ним, на которые можно набрести в Сети, как правило, представляют три сценария: Пабло на затасканном велосипеде для покупок, Пабло, идущий по пустынной улице (в сопровождении пары собак) и Пабло, потягивающий мате – традиционный южноамериканский кофеиносодержащий напиток, который пьется из странного, напоминающего курительную трубку, сосуда калабаса. Он мне потом рассказывал, что этот напиток заваривается из листьев – прямо как чай. Когда я впервые попробовал мате в Кархью, мне пришлось сделать над собой значительное усилие, чтобы не выплюнуть это. Мои вкусовые рецепторы подверглись настоящему артиллерийскому обстрелу.

Пабло мы впервые повстречали во время первых дней своего пребывания в Аргентине. Это произошло, когда мы ехали в пикапе в Вилью-Эпекуэн. Он появился из ниоткуда. Через окно я увидел вдалеке неясно бредущую фигуру. Это был он, Пабло, направлявшийся в нашу сторону на своем старом велосипеде, а рядом с ним бежала собака – все было точно как на тех фотографиях. Перед ним шло стадо коз. Я смотрел на него, постепенно исчезающего из виду, и думал о том, встретим ли мы его снова.

Нам очень повезло, следующая встреча с ним состоялась спустя 48 часов. Мы с Дэйвом искали подходящие локации для райдинга и вдобавок проверяли различные здания и сооружения на наличие смертельного риска, проводя наши тесты топотом на бетоне. Я осматривал внутренние границы, постигал устройство помещений и расположение стен. Таким образом, у меня складывался явный путь, по которому я мог пройти, однако случалось и такое, что терракотовая плитка, покрывавшая большинство здешних домов, чуть не обваливалась на меня. Соль из лагуны сделала все настолько хрупким, что каждый раз, когда я впервые проезжал через новое здание, у меня было такое чувство, что оно вот-вот обрушится.

И вот мы снова наткнулись на Пабло. Он был на своем старом веле, который выглядел так, словно большую часть последнего десятилетия провел под водой. Пабло стерег коз, водя их гурьбой из одной части деревни в другую. Увидев нас, он резко затормозил ногами (велосипедный тормоз был сломан). Стоя на осыпающемся выступе, я улыбаясь поглядел на него; Пабло ответил любопытствующим взглядом.

Он, видно, решил, что мы немного не в себе. Пабло знал Вилью-Эпекуэн от и до. Он лучше, чем кто-либо другой, понимал, насколько может быть опасно шутить со всем этим мусором, пусть даже с самыми обычными предметами – с деревянными балками, например, из которых может торчать гвоздь, способный стать причиной серьезного ранения. После недолгого объяснения с нами через Ману он согласился дать интервью. Думаю, ему нравилась идея сделать хоть что-то хорошее для Вильи-Эпекуэн. Наш подход был куда лучше, чем у каких-нибудь документальщиков, которые принялись бы дотошно вынюхивать все подробности произошедшей трагедии.

Через несколько дней после этой встречи Пабло навестил нас, причем сделал это весьма запоминающимся образом. Мы с Джорджем тогда укрепляли старое здание: устанавливали в нем арматурные стержни, чтобы потолок не провалился. Внезапно раздался гулкий рев, отразившийся от стен. Я бросил взгляд на Джорджа; мы вышли наружу посмотреть, в чем дело. Это был Пабло. Он гнал к нам на своем внедорожнике, утопая в создаваемом им облаке пыли.

Ну и выходка это была! «Машина» Пабло – куча причудливым образом скрепленного между собой хлама – была настоящим зверем, словно бы прибывшим из вселенной «Безумного Макса». У нее отвалился глушитель, потому-то она так и ревела. Капот отсутствовал вовсе, на его месте была растянута тарпаулиновая ткань. Заводил машину наш герой, как выяснилось, отверткой. Пабло оказался мастером на все руки: когда позже мы пришли в его дом, представлявший собой сложную конструкцию из мусора и металлолома, он рассказал нам о том, как ему приходилось адаптироваться к новым условиям после наводнения.

«Нас начало подтапливать в 1980 году, – сказал он. – Лагуна начала переполняться. Со временем все становилось только хуже, и мы начали принимать меры. Четыре года мы боролись. Все было непонятно: иногда все шло хорошо, потом вдруг резко ухудшалось. Вот мы думали, что воды больше не будет, а ее уровень-то рос, да так, что в какой-то момент прорвало».

Пабло не собирался никуда уходить. Он родился в Вилье-Эпекуэн, он был сыном одного из основателей поселения. Он всю жизнь прожил здесь. «Эвакуация продолжалась где-то месяц, – рассказывал он. – Она началась 16 ноября 1985 года. 16 дней мы работали практически под водой. Время у нас в запасе было, если бы прорыв был чуть помощнее, мы бы ничего не сумели спасти. Все работали сообща, и в Кархью тоже, все работали плечом к плечу. Мы старались по возможности забрать с собой все, что только могли: в деревне осталось лишь немного казенного имущества, какие-то машины тоже – в общем, ничего особенного…»

Иногда воспоминать о произошедшей трагедии ему становилось слишком тяжело, и тогда он отводил глаза. Я знал, что голос Пабло придаст истории Вильи-Эпекуэн подлинную жизнь.


Никакого ощущения надвигающейся беды у меня не было, когда я решил спрыгнуть с вывески Matadero. Однако я все же ощутил некий страх, стоя наверху и видя перед собой четырехметровый пролет до крыши подо мной, осознавая, что в случае, если крыша все же обвалится, мне предстоит пролететь еще девять метров до земли. Мои колеса стояли на каменных буквах: переднее на букве D, заднее на букве E; ширина поверхности, на которой я стоял, от силы составляла полметра. Я прекрасно понимал, что если свалюсь с такой высоты, то выпаду из игры надолго. Джон стрессовал внизу во дворе. Он обеспокоенно смотрел на меня. Он снимал очень многих райдеров, принимал участие во многих безумных проектах, но чтобы он так переживал, я никогда не видел. Мы оба осознавали, насколько опасна исходная позиция (до другой стороны надписи было 13 метров), но его тревога не могла воспрепятствовать моему прыжку. Как только я увидел фотографию Matadero на своем ноутбуке, я сразу понял, что мне нужно тем или иным образом покорить его.

Я зажал тормоза и встал на заднее колесо, развернул велосипед и сбросился вниз. Крыша стремительно приближалась ко мне, мое сердце замерло, когда шины с хрустом приземлились. Крыша выстояла. Поразительно, но я не лежал, задыхаясь, в гробнице из пыли и кирпича. Правда, была одна проблема: когда я попытался продолжить, я понял, что скорость, которая нужна была мне для прыжка на стену, погашена ударом. Я был выпотрошен. Попытка провалилась. Я быстро вернулся в исходную позицию, но на этот раз ручки руля при ударе о поверхность задрожали, и я потерял равновесие. Надо мной жужжал дрон, который мы использовали для съемки этого трюка, – понятно, что никак иначе этот прыжок было не запечатлеть. Я не всегда мог понять, дает ли мне Дэйв сигнал для старта или же наоборот, но я не позволил этому обстоятельству выбить меня из колеи. С третьего раза мне удалось благополучно приземлиться, отъехать и проделать гэпы между рядом выступов. Затем я ринулся вниз через заднюю часть здания и в конце концов вылетел из окна, оказавшись там, где когда-то находилась оживленная дорога. Моя голова гудела.

Мы уже десять дней снимали в Вилье-Эпекуэн, но я понимал, что именно эта часть, именно Matadero станет гвоздем программы; это нечто совершенно особенное. Однако оставался еще один трюк, который я отчаянно хотел выполнить: фронт-флип с толчком. Линия не сильно отличалась от флипа, который я делаю с водяного резервуара в конце Way Back Home. Разница состояла в том, что в случае с Вильей-Эпекуэн для успеха от меня требовалось гораздо больше техничности. Для начала мне нужно было заехать на самодельную рампу. Согласно плану после того, как мой байк оторвется от земли, должен произойти толчок (на деле – грубое столкновение) моего переднего колеса и какого-нибудь другого объекта – стены, скажем, или, что мы в итоге и выбрали, дорожного знака. Момент удара переднего колеса о знак должен был дать мне возможность сделать 360-градусный прыжок, приземлиться и уехать прочь, желательно без сломанных костей и выбитых зубов.

Такова была теория. В реальности же мне нужно было много опыта и много практики, я никак не мог провернуть все как следует. У нас были с собой специальные маты, призванные смягчить удар во время тренировок, но у меня все равно не особо получалось. Я спокойно бился о дорожный знак и делал флип, но приземлялся я в итоге на спину. Долгое время я думал, что этому трюку вообще не суждено состояться.

Все изменилось в одно мгновение. После того как я закончил с Matadero, после завершения одного из самых эпичных съемочных дней в моей жизни, я бросил байк и попытался расслабиться. Я был разбит, было поздно, и большинство линий мы уже сделали; мы работали от рассвета до заката. Свет в Вилье-Эпекуэн, по-видимому, был так хорош, что эта деревня стала для Дэйва локацией мечты. Все, что он отснял, выглядело потрясающе, но нам не хватало бэнгера, чтобы закончить видео. Мы оба понимали, что фронт-флип с толчком – это как раз то, что нам нужно; мне только надо было привести мысли в порядок, так что я уселся на пыльную землю. Солнце над озером садилось за горизонт. Вдалеке скучились тяжелые облака. Лагуна начала темнеть.

«Дэнни, знаешь, если свет сейчас прорвется, – сказал Дэйв, – то будет самое лучшее время, чтобы заснять этот последний трюк…»

Я-то понимал, что он прав, но была одна загвоздка: я очень сильно волновался. Я опасался, что трюк изувечит меня. Вокруг меня все суетно готовились на случай, если я вдруг решусь. Камеры были установлены. Все ждали, понимая, что возможности оборудования сейчас на самом пределе. Стань небо еще темнее, изображение получится зернистым.

Игнорируя окружающий меня хаос, я надел наушники. Весь день я слушал песню Calm Down инди-группы The Love Language; гитарные партии в этом треке помогали мне сосредоточиться. Я вновь взглянул на знак. Он торчал из земли перед рампой Джорджа и Джона – заостренной в нескольких местах бетонной балкой… Облака немного разредились, солнце робко показалось на горизонте. Это был тот самый момент: сейчас или никогда.

Я взял байк и начал трюк; я гнал по рампе так быстро, как только мог. Мое переднее колесо поднялось, коснулось знака, я сделал переворот в воздухе, все вокруг меня закружилось – шины, знак, земля, то, что над ней, деревья… Хрусь! Я приземлился и отъехал прочь по грязи и камням. Я был цел, невредим и поражен.

Я ненавижу разглагольствовать о первенстве в чем бы то ни было. Да, в моих видео бывали вещи, которые действительно были впервые выполнены именно мной, трюки, за которые до меня никто не брался, но что до фронт-флипа с отталкиванием – он был чем-то совершенно особенным, даже более необычным, чем Matadero или флип со стены Эдинбургского замка. Почему? Ну, ни в одном фильме про райдинг такого еще не было – на триальном байке, по крайней мере. Этот трюк в Вилье-Эпекуэн стал совершенно необычным бэнгером.

Мать-природа, впрочем, была от всего происходящего не в особом восторге. Вышеописанные хмурые облака внезапно надвинулись. Небо потемнело, сильный ветер заметался и засвистел в зданиях. Я услышал, как Робби закричал: «Началось!» За какие-то жалкие несколько секунд наше приподнятое восторженное настроение сменилось жуткой паникой. Маты и оборудование бросало из стороны в сторону. Размещенный нами тент, призванный защищать нас от солнца, грозился вот-вот сорваться под натиском шквального ветра. Деревню заволокло облако пыли. Никто не мог дышать. Вилья-Эпекуэн гнала нас прочь.


Аргентина | Жизнеутверждающая книга о том, как делать только то, что хочется, и богатеть | Территория особняка Playboy, Беверли-Хиллз