home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Эдо, Сайрус

Проснулся от того, что утреннее солнце светило прямо в глаза, обнаружил, что все это время спал в одежде и даже в ботинках, кое-как, путаясь в шнурках, рукавах и штанинах, разделся, накрылся с головой одеялом и снова уснул так крепко, словно он был иссохшей землей пустыни, а сон – благодатной водой.

Второй раз проснулся от женского голоса, произнесшего деликатным шепотом: «Я тебе попить принесла». Не открывая глаз, приподнялся на локте, ухватил холодный гладкий стакан, выпил залпом что-то кисло-сладкое, солоноватое, ледяное – боже, как вовремя! – рухнул обратно, в сон, который был счастьем, и сам по себе, как отдых, и потому что прекрасное снилось, как будто он превратился в ветер, оставшись при этом вполне человеком, с мыслями и желаниями, даже на кого-то сердился, хоть и сам понимал, что ветру так не положено; словами не перескажешь, на то и сон.

В третий раз проснулся без каких-то внешних причин. Просто выспался наконец-то. Солнце в глаза уже не светило, небо было затянуто облаками, но ясно, что день – светло. Лежал на спине, бездумно таращился то в потолок, то в окно, за которым шумело море. Оно было совсем рядом, даже ближе, чем в пляжной хижине, где жили с Тони. Между домом и морем только узкая полоса песка.

Удивлялся – надо же, никакого похмелья! Хотя вчера примерно поллитра крепчайшей шарамбы выжрал, причем на голодный желудок, в последний раз еще дома, в Вильнюсе ел. Вспомнил напиток, который принесла какая-то женщина – это он, что ли, помог? Или от шарамбы вообще не бывает похмелья? Или – запоздало встревожился Эдо – похмелья не бывает у незваных теней? Только тогда наконец посмотрел на руки – нормальные, не прозрачные. Значит, Сайрус не врал. Зря, получается, подозревал, что Сайрус просто так его утешает, чтобы приятный вечер не портить. Чтобы бодро и весело, в хорошем настроении исчезал.

Встал – осторожно, приготовившись, что голова будет кружиться, не с похмелья, так от голода, один черт. Но ничего никуда не кружилось. Чувствовал себя даже как-то подозрительно хорошо.

Одежда, которую он стянул с себя в полусне и бросил на пол, теперь лежала аккуратно сложенная на стуле. На другом висели полотенце и банный халат. Одна из двух дверей была приоткрыта и явно вела в ванную или в душ. Как будто остановился в шикарном приморском отеле, – подумал Эдо. – Номер с видом на море, банные принадлежности, вот еще бы кофе в постель!


Но кофе в постель ему в этом отеле явно не полагался. Пришлось отправляться на поиски самому.

Пошел по коридору, который ночью спьяну показался ему запутанным лабиринтом, прямо, никуда не сворачивая, и сразу попал на веранду, где был накрыт стол. При виде еды совершенно потерял голову. Даже не стал задумываться, для кого ее приготовили. Для того, кто нашел!

Первый круассан проглотил, практически, не разжевывая. На второй положил три куска ветчины. Пока жевал, свободной рукой умудрился почистить два мандарина. Отправил их в рот целиком, не разделяя на дольки. И только тогда почувствовал, что уже вполне готов сесть за стол и спокойно поесть.

– Кофе будешь? – спросила высокая статная женщина с оливково-смуглой кожей и копной белокурых волос. Она стояла в дверном проеме и с явным одобрением наблюдала, как Эдо уничтожает еду.

– Еще как буду! – откликнулся он.

– А омлет?

– Я все буду. Возможно, вместе с посудой и скатертью. Я самый голодный в мире, чудо столетия, ненасытный человек-пылесос.

Она улыбнулась, кивнула, ушла и сразу вернулась с кофейником. Поставила его на стол, пообещала: «Я скоро», – и снова ушла. Кофе был так себе, но горячий, мокрый и горький – для счастья вполне достаточно. Поэтому первую чашку Эдо выпил практически залпом, так же жадно, как ел. Принялся за вторую, и тут перед ним на столе появилась тарелка с омлетом, как бы спустилась с небес. Но на самом деле тарелку поставила смуглая женщина. Села напротив, сказала:

– Я Марина. А твое имя Сайрус спрашивать не велел.

– Но ты-то живая, – заметил Эдо. – По его примете, имя только мертвым нельзя говорить.

– Ну так мертвые всегда рядом, – пожала плечами Марина. – Теоретически, могут быть. Мало ли, что мы их не видим. Это совершенно не мешает им видеть нас. И, тем более, слушать все, о чем мы с тобой говорим.

Эдо очень хотелось назвать ей свое имя, просто назло Сайрусу, потому что примета дурацкая, и вообще чего это он раскомандовался, мое имя, хочу – называю, хочу – молчу. Но взял себя в руки. Напомнил себе: я здесь гость, я в беде, влип так, что мало никому не покажется, а Сайрус меня спасает. Уже, собственно, спас.

– Ладно, – сказал он, – раз так, побуду пока безымянным. Спасибо за гостеприимство. Особенно за сок, или что это было, я не понял спросонок. Мне показалось, жидкая жизнь.

– Напиток по рецепту моей прабабки, – улыбнулась она. – Мандариновый сок пополам с соком лайма, ложка меда, две ложки морской воды. Простая штука, но от похмелья спасает железно, если проснуться, выпить, а потом еще немного поспать. Я сразу поняла, что тебе это надо. Сайрус сказал, вы полночи на пирсе сидели. А я его темпы знаю. Скажи спасибо, что вообще остался в живых!

– Да уж, – вздохнул Эдо, вспомнив, как Сайрус его подгонял и подначивал: «Ладно тебе, совсем слабенькая настойка на безобидных травках, что от нее здоровому человеку сделается, не прикидывайся, ты трезвый, как дохлая каракатица, надо добавить еще».

– Диспозиция такова, – сказала Марина, подливая ему кофе. – Ты здесь, конечно, не пленник, а гость, но тебе пока следует оставаться в доме. Это не прихоть, а вопрос жизни и смерти. Очень тебя прошу, никуда не ходи.

– Что, даже в море искупаться нельзя? – удивился Эдо.

– Зачем тебе? – удивилась Марина. – Вода с утра была ледяная. В любом случае, Сайруса надо спросить.

– А где он?

– Понятия не имею. Но обещал объявиться до наступления вечера. Если забудет, я его отыщу и напомню. Ты уж, пожалуйста, потерпи.

– Ладно, – согласился Эдо. – Конечно, я его подожду.

Он сейчас крайне смутно помнил, что Сайрус ему вчера про этот дом рассказывал. Слушать-то слушал, но был совершенно раздавлен и оглушен скитаниями по пустой Барселоне и тем, что он действительно, по-настоящему в Элливале, и ужасом предстоящего развоплощения, и шарамбой на голодный желудок, и внезапной надеждой – ею, пожалуй, больше всего. Но да, вроде речь шла о том, что дом заколдованный, защищает от превращения в незваную тень. Тогда понятно, почему отсюда нельзя выходить.

– Сайрус сказал, что ты ему дорог, – добавила Марина. – Из этого следует, что я расшибусь для тебя в лепешку. И это не просто вежливый оборот.

– Не надо в лепешку, пожалуйста, – попросил Эдо. – Хлеба и так достаточно. Я не настолько обжора, как могло показаться. Просто пыль пускаю в глаза.

– Договорились, в лепешку не буду, – совершенно серьезно согласилась Марина. – Но если тебе чего-нибудь не хватает, ты только скажи.

– Так плеер же! – осенило Эдо.

– Тебе нужен плеер?

– В идеале, просто мой зарядить. Правда, он с Другой Стороны. Если с зарядкой проблемы, можно и новый. Но такой, чтобы флешка к нему подошла…

– И позвонить, – раздался у него за спиной насмешливый голос. – Три девятьсот семнадцать, и еще тьма каких-то гребаных цифр.

Эдо обернулся, но Сайруса не было. А голос был.

– Я не в форме, – объяснил голос. – Устал. Лень казаться прежним собой. Ни охоты, ни настроения. Хорошо погулял! Даже для меня перебор. Но ближе к ночи буду в порядке. В смысле, опять красавчиком, чтобы тебе понравиться. Чтобы ты меня своим взглядом хорошенько, как следует утверждал.

И рассмеялся так, что сразу стало непросто поверить в его «устал», «неохота» и «лень».

– Мне бы сейчас над морем витать бессмысленно и смотреть безмятежные рыбьи сны, а не с тобой человеческим голосом разговаривать, – сказал Сайрус. – Я, собственно, и витал. Но спохватился, что ты же сейчас проснешься, и ну всем подряд звонить.

– А что, не надо? – удивился Эдо. – Но почему?

– Сложный вопрос. То есть сам-то вопрос проще некуда, да не знаю, какими словами тебе объяснить, чтобы поверил и со мной согласился. Ты человек современный, не моего поколения, и на жреца не учился, а то я бы сейчас сказал: «Не круши опоры», – и ты бы сразу все понял. А так – нет.

– Опоры? – переспросил Эдо. – Звучит красиво. Но что за опоры такие, из-за которых нельзя позвонить?

– Пока твои близкие знают, что с тобой все в порядке, они своей уверенностью поддерживают тебя в состоянии благополучия. А если узнают, что ты в беде, будут, сами того не желая, поддерживать тебя своим знанием в позиции беды. Понимаешь, о чем я?

– Наверное, да, – удивленно сказал Эдо. – Я же чувствовал, что это так! Всегда о себе только самые крутые штуки рассказывал, иногда даже привирал – не для того, чтобы меня больше любили и уважали, а в смутной надежде, что если поверят, мне будет легко превратиться в придуманный вариант себя. И старался не жаловаться, как бы меня ни скрутило. Если можно было скрыть, что мои дела плохи, всеми силами это скрывал, как будто пока никто об этом не знает, беда бедой не считается. Так, ерунда, не заслуживающий внимания эпизод.

– Ну надо же, действительно понимаешь! – обрадовался Сайрус. – Вот поэтому и не звони никому. Твои друзья тебе сейчас все равно ничем не помогут. Только перепугаются, услышав, что ты в Элливале. Знают же, что это для тебя означает, не дураки. А пока они думают, будто ты беззаботно гуляешь по Барселоне, ты в каком-то смысле и правда гуляешь. Все тебе в радость, все удается, шаги легки.

– Точно-точно только поэтому? – спросил Эдо, чей скептический ум уже истосковался от вынужденного простоя: против чудес, выданных в ощущениях, особо не возразишь. И вот наконец нашел чем заняться. Когда не получается усомниться в происходящем, можно хотя бы заподозрить в зловещем умысле всех окружающих сразу, начиная с того, кто тебя спас.

Но голос умолк. То ли Сайрус окончательно развоплотился, то ли ему стало скучно все это заново обсуждать. Зато ответила Марина:

– Если что, это был не запрет, а просто добрый совет. Я имею в виду, мы не гангстеры, тебя не похитили. Если тебе придется надолго у нас задержаться, сможешь звонить сколько влезет. Собственно, и сейчас тоже можешь. Делай что хочешь, в драку с тобой не полезу. Но я бы на твоем месте послушала Сайруса. Он был при жизни величайшим жрецом Элливаля и остался им после смерти. Сайрус знает, что говорит.

Эдо кивнул:

– Ясно, спасибо. Прости, пожалуйста. Сам понимаю, что веду себя как дурак. Странно сейчас себя чувствую. Чего только со мной в последнее время не было, но под домашним арестом без права звонка адвокату меня еще никто не держал.

– И мы не держим, – улыбнулась Марина. – Кто ж тебе виноват, что необходимая помощь выглядит именно так? Давай, неси свой плеер, посмотрим, что можно сделать. Ваши контрабандисты чего только к нам не возят, может и технику с Другой Стороны уже привезли.


Зарядное устройство для плеера нашлось после первого же Марининого звонка, и уже через полчаса его привез веселый мужик с комплекцией грузчика, такой же смуглый и белокурый, как Марина; оказалось, брат. Эдо обрадовался так сильно, словно разрядившийся плеер был единственной настоящей проблемой, и если уж она разрешилась, все остальное уладится как-то само. На радостях, и еще потому, что разговоры всегда его успокаивали, подробно рассказал Марине свою историю – и как заплутал в Барселоне, и что этому предшествовало, и откуда он вообще взялся такой. Марина слушала жадно, как он сам ел, проснувшись. Сказала: «Теперь я твоя должница, от Сайруса подробностей не дождешься. Он не скрытный, просто ему скучно заново пересказывать то, что сам от кого-то узнал».

Ближе к ночи Марина ушла, сославшись на какое-то неотложное дело. Оставила ему ужин и бутылку вина. Вина не хотелось, и есть не хотелось; на самом деле, вообще ничего. Пока трепался с Мариной, все было отлично, а в одиночестве его начало лихорадить, бросало то в дрожь, то в жар. То ли на нервной почве, то ли вместо превращения в незваную тень, этого он не знал.

В таком состоянии плеер бы в уши и пройти километров десять, не останавливаясь, все бы сняло как рукой. Но километры были сейчас утопией, по коридорам особо не разгуляешься, поэтому ограничился плеером и вином. Выпил стакан, ровно столько, чтобы помогло успокоиться. Чтобы сердце не проломило грудную клетку и не сбежало вон. А потом включил домашнюю музыку и улегся прямо на каменный пол веранды, плевать, что холодный, все равно хорошо.


Когда появился Сайрус, он так и не понял. Только что не было, и вдруг оказалось, он лежит совсем рядом, и лицо у него такое сосредоточенное и одновременно мечтательное, словно стихи сочиняет. Хотя бес его знает, может действительно сочинял.

Увидев, что Эдо его заметил, Сайрус приложил палец к губам, а когда тот потянулся выключить плеер, протестующе замахал руками, дескать, даже не вздумай, не выключай.

Он и сам не хотел выключать, не дослушав, терпеть не мог посреди композиции обрывать. Дослушал трек «truba-4», который как раз только начался, и пятый, и дальше, до последней из девяти труб. Пока слушал, почти забыл о Сайрусе, благо тот его не дергал и не отвлекал. В этом смысле мертвецы Элливаля все-таки странные – по идее, призракам полагается создавать особую гнетущую, леденящую атмосферу, а их присутствие совершенно не ощущается, пока на глазах не окажутся или не заговорят.

Когда трубы закончились, Эдо выключил плеер, а Сайрус сказал:

– Цвета Янович. Незабываемая. Лучше на моей памяти никто не играл.

– Так ты Цвету знаешь? – изумился Эдо.

Впрочем, тут же сообразил, что если и удивляться, то скорее тому, что Сайрус каким-то образом услышал музыку, которая играла в его наушниках. А так-то Цвета – звезда, знаменитость, чего тут не знать. И кстати, она же несколько лет прожила в Элливале. Подробностей не рассказывала, но вроде у нее тут был эксклюзивный клубный контракт.

– Еще как знаю, – кивнул Сайрус. – Сам когда-то уговорил ее играть в лучшем из здешних клубов. И вспоминая те концерты, до сих пор удивляюсь, что никто из наших тогда не воскрес. Могли бы, между прочим, и расстараться, просто из уважения к музыканту. Девочка для этого делала даже чуть больше, чем объективно способна труба.

И рассмеялся так беззаботно, как будто сказанное его не касалось. Словно он сам не был мертвым, а просто шутил о каких-то выдуманных мертвецах. Спросил:

– Как она сейчас поживает?

– В целом – супер, – ответил Эдо. – Слушал ее недавно вживую, со сцены. Мы друзья, но я дома так недолго бываю, что на концерт попал в первый раз. Играет даже круче, чем в этой записи, которой всего пара лет. Но конечно, ей трудно. Не в житейском смысле, а, что ли, в экзистенциальном. Что нормально. Ни один художник такого масштаба безмятежно и не живет.

– Правда твоя, – согласился Сайрус. Помолчав, добавил: – Знал бы ты, как я ей завидую. И тебе. И не только. Всем, кому жизнь не дает пощады. Не в безмятежности счастье. Наоборот.

Эдо не стал возражать, хотя сам от безмятежности не отказался бы. Изредка, разнообразия ради, не повредит.

– Ты как себя чувствуешь? – вдруг спросил Сайрус. – Учти, я не из вежливости интересуюсь. Правду скажи.

Эдо действительно сперва собирался ответить: «Нормально». Но признался:

– Когда Марина ушла, меня начало лихорадить, и сердце колотилось, как ненормальное. Уверен, просто на нервной почве. Разговоры меня отвлекали, а как остался один, затрясло. Но я выпил немного, включил музыку, и вроде прошло.

– Отлично, что тебя лихорадило, – обрадовался Сайрус. – Нормальным людям в этом доме долго находиться непросто. Без предварительной подготовки здесь только незваным теням и тяжелым больным хорошо. Значит, с тобой все в порядке. Скажи мне за это спасибо, любовь моей жизни, за временем я следил.

– Еще какое спасибо! Зверская штука эта ваша шарамба зеленая. Уж какой я был перепуганный, а все равно о времени не вспоминал.

– Это как раз нормально. Защитная реакция психики. Когда знаешь, сколько часов тебе жить осталось, за временем стараешься не следить. Ну и шарамба сделала свое дело. Я сам ее, как понимаешь, не пробовал, но слышал, она здорово успокаивает. Поэтому все время тебе подливал. Заметь, в ущерб своим интересам!

– Почему вдруг в ущерб? – удивился Эдо. – Ты что, любишь чужие истерики?

– О-о-о, еще как! Не только истерики, любые по-настоящему сильные чувства, которые невозможно сдержать. Когда они обуревают того, кто рядом, я сам могу хотя бы отчасти их испытать. Подслушать, как вместе с тобой слушал музыку. Подсмотреть, как смотрел сегодня твой сон.

– Наверное, понимаю…

– Не понимаешь ты ни черта, – перебил его Сайрус. – И не надо. Лучшее, что ты с собой можешь сделать – никогда меня не понять.

– Лучшее, что я могу с собой сделать вот прямо сейчас – как-то отсюда выбраться, – заметил Эдо. – Выйти из этого дома и не растаять незваной тенью. Скажи честно, у меня есть хоть какой-то шанс?

– Если бы не было, я бы с тобой не возился, – усмехнулся Сайрус. – Запереть тебя навсегда в этом доме и смотреть твои сны тоже вполне ничего себе развлечение. Сны у тебя шикарные, давно ничего подобного не видал. Но посмотреть, как ты исчезаешь, куда интересней. Ух, я бы тобой побыл! Даже не знаю, что может быть круче гибели сильного человека, который станет бороться за себя до конца и еще какое-то время после. Чудесные спасения, при всем уважении к жанру, совершенно не то. Но ладно. Твой взгляд того стоит. Будем тебя чудесно спасать. А если не выйдет, попросим Марину тебя прирезать, аккуратно и ласково; не волнуйся, она умелая. Не идеальный выход, но вполне можно и так.

– Что?!

Эдо, с одной стороны, ушам своим не поверил. А с другой, еще как поверил – сразу, без тени сомнения. И похолодел.

Сайрус рассмеялся, явно довольный его реакцией. Сказал:

– Смотри, какие есть варианты. Или ты превращаешься в незваную тень и исчезаешь с концами, а я при этом присутствую и наслаждаюсь процессом; для меня огромный соблазн, но будем считать, я его одолел. Или ты остаешься жить в этом доме, сколько сам пожелаешь, будешь зваться Маркизом Мертвых и смотреть для нас сны; заранее уверен, ты и недели не выдержишь в заточении, сам навстречу гибели убежишь. Короче, эти два варианта мы отметаем, согласен?

– Да уж пожалуй, – растерянно согласился Эдо. Он сейчас чувствовал себя так, словно вот-вот без всякой Марины концы отдаст.

– Ты испугался, когда я сказал, что Марина тебя прирежет, – продолжил Сайрус. – По-человечески это понятно. Никому не понравится предложение отдать его в руки убийцы. Но ты прими во внимание, смерть – не самый плохой вариант, если умереть в Элливале. Ты пока нормальный живой человек, таять еще не начал. Значит, если умрешь, не исчезнешь, а станешь одним из нас. Врать не буду, это со временем надоедает хуже пустой похлебки. Но на первую тысячу лет развлечений тебе точно хватит. А к тому времени, глядишь, придумаем еще что-нибудь.

– Ясно, – кивнул Эдо. – Прости, я как-то не сообразил.

Он не то что обрадовался, но внутренне согласился: действительно, лучше уж так, чем сидеть взаперти. Здешние мертвецы даже по Барселоне гуляют. Вполне можно жить… то есть не-жить.

– Приключение вполне в твоем вкусе, не хуже, чем ветром быть, как в сегодняшнем сне, – заверил его Сайрус. – И мне прямая корысть. Заранее уверен, даже в мертвом тебе жизни окажется больше, чем в половине здешнего населения. Отлично будем дружить.

– Не факт, что тебе понравится, – невольно усмехнулся Эдо. – Мой друг говорит, я – разновидность проклятия. Кто свяжется, тот обречен.

– Ай, тоже мне великое горе, – отмахнулся Сайрус. – Меня при жизни столько раз проклинали, что выработался иммунитет.

И улыбнулся так ослепительно, что Эдо, уж насколько был раздавлен открывшимися ему перспективами, невольно подумал: возможно, умереть в Элливале, подружиться с Сайрусом, узнавать его древние тайны, ежедневно придумывать новые развлечения и исследовать недоступные для живых пространства – вовсе не беда, как мне сейчас кажется. Наоборот, восхитительный шанс.

– Однако все это полная херота, – неожиданно заключил Сайрус, да так сердито, словно это Эдо сдуру просился умереть в Элливале, а не он сам предложил. – Тебе надо жить долго и… нет, не счастливо. Не безмятежно. А трудно, мучительно и так интересно, чтобы времени не оставалось страдать.

– Я, сам понимаешь, не то чтобы против, – невесело усмехнулся Эдо. – С удовольствием еще какое-то время помучаюсь. Но выбраться отсюда на Другую Сторону у меня не получится, ты сам так сказал…

– Я только сказал, что из Элливаля нет выхода на Другую Сторону для живых, – отмахнулся Сайрус. – Но на Элливале свет клином не сошелся. В мире много других городов, включая Граничные… да все города, на самом деле, Граничные, если уметь найти к ним подход. Значит, все, что от тебя требуется – научить свое тело не таять в нашей реальности достаточно долго. Не какие-то жалкие восемь часов. Оно когда-то уже было здешним, пусть теперь вспоминает, как это. Я научу тебя, как ему в этом помочь.

– Ты серьезно? Вот так просто – «не таять»? Это возможно? Что ж ты раньше молчал? Всю душу из меня вытянул!

Эдо не то чтобы действительно рассердился. Просто лучше скандалить, чем позорно рыдать от немыслимого облегчения. И, чего уж, от страха, что Сайрус его обманывает, чтобы всю эту бурю чувств за компанию испытать.

– Вытянул, – подтвердил Сайрус. – И еще не раз вытяну. Заранее страшно представить, как буду при всяком удобном случае тебя изводить. Ну а как ты думал? Что старый мертвец уйдет от тебя голодным? Бескорыстным я и при жизни не был, у меня в каждом деле непременно должен быть свой интерес. К тому же в то время, когда я учился, было принято пугать учеников рассказами, какая жуть с ними случится, если уроки не сделают. Причем учителя нам не врали, говорили чистую правду. Магия, знаешь, дело такое, не самое безопасное. Уж точно не для лодырей и дураков. И я сейчас тоже не вру, как есть рассказываю. Марина с ножом – так себе перспектива, но если ничему не научишься, это лучшее, что я смогу тебе предложить.

Эдо скривился, всем своим видом выражая несогласие с древней жреческой педагогикой, но спорить не стал.

– Ты же линии мира видишь? – спросил его Сайрус так небрежно, словно речь шла о чем-то вполне обыденном. Так спрашивают: «Ты танго танцуешь?», «Ты плавать умеешь?», «Ты водку пьешь?».

– Иногда, – растерянно ответил Эдо. – Видел несколько раз.

– Уже неплохо. Потому что если бы ты спросил, о чем речь, я бы со страшным воем воскрес, специально для того, чтобы немедленно с горя повеситься, – ухмыльнулся Сайрус. – А так вполне можно с тобой дело иметь. Первое задание: увидь их, пожалуйста. Чем скорее увидишь, тем лучше – для тебя самого, я-то в порядке и так.

Эдо чуть не заплакал, потому что – ну ясно теперь, что надежды на спасение нет. Разве только потянуть время. Еще несколько раз выспаться и позавтракать. Провести на этой веранде пару-тройку приятных дней, развлекая убийцу Марину байками о жизни, которую уже не вернуть…

– Ладно, подскажу, с чего начать, – наконец сжалился Сайрус. – Вспомни день, когда ты видел линии мира. Во всех подробностях вспомни – как себя чувствовал, в каком настроении, что делал, один, или с кем-то был? Короче, сколько получится, столько и вспоминай. Если сможешь вспомнить как следует, не поверхностно, глубоко, снова окажешься в том же состоянии сознания, и тогда остальное случится само. Увидишь линии мира, удерживай их вниманием так долго, сколько сможешь, рассматривай, запоминай, как они здесь выглядят и что ты при этом чувствуешь. Потом начинай все сначала. Устанешь – ляг, поспи и опять продолжай. Начнет получаться хотя бы несколько минут кряду, скажи Марине, она меня и на дне моря найдет. А раньше меня звать бессмысленно. Прости, любовь моей жизни, но если останусь сидеть и смотреть, как ты бьешься над элементарным заданием, второй раз помру – от скуки. И уж тогда наотрез откажусь воскресать.

Одарил напоследок очередной лучезарной улыбкой, наклонился к самому уху, шепнул:

– Ты обязательно справишься. Это не утешение, а прогноз. Где-то на бесконечном луче линейного времени уже появилась точка, в которой все получилось, и я ее вижу. Не могу разобрать, далеко она или близко, но есть, это главное. Все, что тебе осталось – в эту точку однажды прийти.


Оставшись один, Эдо включил было плеер, но почти сразу выключил: музыка сбивала с толку, мешала вспоминать. Не было никакой музыки, когда он сидел рядом со Стефаном, который позвал его выпить пива, веселился, подначивал, болтал о пустяках, и вдруг весь мир стал зыбким, текучим, окутанным сияющей паутиной, от одного вида которой хотелось плакать, смеяться, летать. И сейчас сразу же захотелось, хотя он пока ничего подобного не увидел… А может, увидел? Вот что это на мгновение вспыхнуло? Вдруг это и были они?

Вскоре он убедился, что Стефан каким-то образом действует на расстоянии. Причем, похоже, только он и помогает увидеть линии мира, больше ни черта. Что ни делай, как себя ни накручивай, какие подробности в памяти ни воскрешай, как ни имитируй возвышенное настроение, толку от этого ноль. Но стоило вспомнить, как сидели со Стефаном, пили пиво, болтали о ерунде, и реальность опять начинала пульсировать, течь и сиять. Недолго, но вполне достаточно, чтобы заново убедиться: на Этой Стороне линии мира не золотые, а перламутрово-белые. И тоньше, почти невидимые. И движутся гораздо быстрей.


Практика оказалась хуже горького пьянства: вчера на рогах до комнаты все-таки как-то добрался, а сегодня уснул под столом на веранде, как последний босяк. Впрочем, под утро вернулась Марина и его не прирезала, а только подняла с пола и отвела в постель. Еще и одеяло заботливо подоткнула. И, если, конечно, не примстилось спросонок, зачем-то погладила по голове.


Сайрус, Александра | Тяжелый свет Куртейна. Зеленый. Том 2 | 20.  Зеленая бездна