home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



VIII

Дядя Гриша, солидный зэк-"хозяйственник" из Ленинграда, пришел по этапу, когда Алексею оставалось мотать всего три месяца, – правда, об этом еще никто не знал. С собой дядя Гриша привез кучу справок о правительственных наградах и трудовых заболеваниях и еще – валторну в коленкоровом чехле. Его почти сразу определили на хлеборезку, а свой инструмент он расчехлил, придя к Алексею в оркестрик. Музыкант он был так себе, но собеседник занимательный и человек без явной подлянки. Дядя Гриша, стреляный воробей, довольно долго присматривался к Алексею и только буквально накануне его освобождения за ночным чифирем Обратился-таки с серьезной просьбой. Уж больно удачно все сходилось, а второго такого случая пришлось бы ждать еще годы – всего-то их дяде Грише нарисовали восемь, за крупное хищение.

С одной стороны, была у дяди Гриши в родном городе давняя, основательная подруга Надежда Поликарпова. С другой стороны, далеко не все нажитое многолетними трудами возвратилось в казну – кое-что было припрятано по разным надежным местам, знать о которых ни Алексею, ни Надежде неинтересно. Но одно местечко оказалось, из-за понятной спешки, неудачным, гиблым – самое большее через год-два пойдет на снос ветхий дровяной сарайчик, и захованное в нем добро либо отойдет совершенно незаслуженно к случайным людям, либо пропадет вовсе. Обидно. И вот какая получается комбинация: Надежда знает, где сарайчик, Алексей теперь знает, что в нем примерно находится, а дядя Гриша знает, и что, и где, но только, по удаленности своей и несвободе, взять не может. Так пусть тогда возьмет Надежда. Кое-что сбережет для него, кое-чем сама попользуется. Ясное дело, в письме, которое подлежит обязательной цензуре, всего этого внятно не скажешь, а невнятно – Надежда не поймет, да и начальство, не любящее туману, не пропустит. Так что сам Бог велел Алексею, будучи, значит, в далеком Ленинграде, заглянуть к Надежде по такому-то адресу и передать пару приятных слов.

Конечно, добрый вестник в накладе не останется – об этом Надежда, баба умная, сама догадается. Только нужно сказать некое «петушиное слово», о котором дядя Гриша с ней давно уже условился на какой-нибудь подобный случай, а иначе примет она все за чистое фуфло и Алексея на порог не пустит.

Честно говоря, очутившись за воротами лагеря, Алексей напрочь забыл и об этом разговоре, и о самом дяде Грише. Вспомнил только сегодня утром, когда сидел на лавочке перед Александринкой и пытался сообразить, что же теперь делать. В Иркутске его никто не ждет, здесь концы обрублены... Разыскивать эту самую Надежду Поликарпову на какой-то улице Шкапина не очень-то и хотелось. Однако, раз уж все вышло, как оно вышло, почему бы не сделать доброе дело? К тому же никаких других идей не было вовсе.

И Алексей поплелся от Невского на юг, расспрашивая прохожих, где тут скупка, ломбард и улица Шкапина.

Скупка, которую ему указали, была закрыта. В ломбарде у него отказались принять украшения, сославшись на отсутствие прописки. Он ткнулся в пару комиссионных, но там ему отказали по той же причине, с явным подозрением поглядев на его более чем скромный наряд.

Конечно, кое-что он сможет пристроить по страшной дешевке какому-нибудь барыге, но барыгу нужно еще поискать... И, здраво рассуждая, неведомая Надежда Поликарпова, как подруга дяди Гриши и, скорее всего, женщина зажиточная, может в этом деле оказаться полезной... Опять же, других идей нету, а денег осталось совсем смешное количество.

Так он потихоньку, часу уже в седьмом вечера, Добрел до улицы Шкапина – кривоватой, со страшными черными домами по сторонам, начинающейся глухим забором и пятью пивными ларьками подряд. Здесь, за Балтийским вокзалом, Алексей увидел совсем другой город, ничем не напоминающий ни величественный Невский, ни чистенький зеленый микрорайончик с монументальными домами послевоенной застройки, где жила семья его дяди. Дом Надежды Поликарповой он отыскал сразу, зато с квартирой пришлось помучиться. Одинокая старуха, сидевшая во дворе на перевернутом ящике, только тупо молчала и пускала слюни, а игравшие в «чижа» мальчишки вместо ответа послали его куда подальше и немедленно разбежались. Лишь в третьей парадной, такой же темной и обшарпанной, как две предыдущие, забравшись на четвертый этаж по щербатой лестнице, он увидел крашенную суриком дверь с номером «18», на обоих косяках которой лепилось десятка полтора электрических звонков. Под одним из них он не без труда прочел: «Поликарповой» и позвонил.

Сначала он услышал шарканье ног и звон упавшего таза. Потом визгливый старушечий голос крикнул: «Надька, к тебе звонятся!» Потом накатил и тут же стих определенно пьяный гам, кто-то радостно и громко сказал: «Базлыкины приперлись!» Затем – стук тонких каблучков, и дверь наконец открылась. На него смотрело вполне заурядное лицо женщины лет сорока с круглыми щеками и грубым, ярко размалеванным ртом, растянутым в улыбке. «Торговля или общепит», – мгновенно определил он. Улыбка сошла, как только женщина увидела Алексея и его неказистый бушлат.

– Тебе чего? – прищурясь, спросила она.

– Вы Надежда Поликарпова?

– Допустим. – Женщина откровенно разглядывала его с головы до ног. – Что дальше?

– Я к вам по объявлению, – произнес Алексей заповедные слова, чувствуя себя полным идиотом.

– Какому еще объявлению? – уже совсем подозрительно спросила женщина.

– Насчет уроков музыки.

– А ну вали отсюда... – начала женщина, но тут же изменилась в лице, и Алексей понял, что она, не сказать чтобы пьяна, но явно подшофе. – Постой, постой... И на какой музыке ты играешь?

Это шло уже по тексту.

– Могу на любой, но все больше на валторне... Женщина схватила Алексея за рукав и втащила в длинную, узкую прихожую.

– От Гриши, да? – быстрым полушепотом спросила она.

– Да. Он просил...

– Т-с-с, тихо... Потом расскажешь. Соседи проклятые...

Она уже тащила его по бесконечному коридору.

– У меня гости сейчас. Ты при них тоже особенно не того, хотя люди хорошие, и Гришу помнят. Я скажу, что ты оттуда, по одежке видать, но про остальное только когда уйдут... Есть хочешь?

– Да не отказался бы, – сказал Алексей, за день съевший только пирожок со стаканом газировки.

– Вот и хорошо... Ты свой клифт лучше в коридоре оставь. Тебя как звать-то?

– Алексеем.

– А вот и Алексей, друг нашего Григория Семеновича! – объявила женщина, вталкивая Алексея в комнату.

Сквозь дым он толком не разглядел ни лиц, ни обстановки. За столом сидела небольшая, но уже вполне веселая компания.

– О-о-о!

– Как там Гришенька?

– Гостям рады!

– Штрафную ему!

– Какой хорошенький мужчинка!

– Спасибо, спасибо, – говорил Алексей, подталкиваемый к столу. – Гриша хорошо, здоров, хлеборезом работает, вам велел кланяться, с удовольствием, спасибо, за ваше здоровье!

Он махом осушил полный стакан удивительно приятной водки и только после этого сел на подставленный стул.

– От это по-нашему!

– Закусить ему! Надь, где тарелки?

– Огурчика!

Минут пятнадцать Алексей ел, что подкладывали на тарелку: салаты, мясной и овощной, студень, шпроты, ветчину, – запивая ситро, односложно отвечая на вопросы и опрокидывая рюмочку после каждого тоста. Потом он откинулся на спинку стула и в охотку закурил. Сидевшие за столом уже обрели для него лица. Высокий лысый мужчина в очках и полувоенном кителе, типичный комендант. Толстая женщина в дорогом бархатном платье. Шумный, размахивающий руками еврей, чуть напоминающий шимпанзе. Хозяйка в вышитой кофточке. Еще одна женщина, помоложе, примерно сверстница Алексея, длинноносая, в мелких химических кудряшках. Рядом с ней упитанный брюнет, совсем мальчишка, румяный и усатый, но очень застенчивый. Алексей вступил в разговор уже активно.

– И что, действительно музыкант? Что кончал? – допытывался у него веселый еврей.

– Учился в консерватории. Дошел до третьего курса.

– Много лабухал?

– Приходилось. – Алексей невесело усмехнулся.

– Эдичка не просто так спрашивает, – пояснила толстуха. – Он у нас, и сам это... как его... концертмейстер.

– Эллочка, ты не точна. Я к тому же руковожу народным оркестром при Доме культуры железнодорожников, – не без гордости сказал концертмейстер.

– Ба-альшой человек! – нетрезво протянула Надежда. – Свадьбы, юбилеи там, похороны, танцы...

– А не выпить ли по этому поводу? – оживился комендант. – За тебя, Эдуард Борисыч, Моцарт ты наш недорезанный!

– Эдуард Борисович... – поставив пустую рюмку, задумчиво сказал хмелеющий Алексей. – Мой отец тоже был Эдуард...

– Таки что, из наших? – Концертмейстер с интересом посмотрел на Алексея.

– Нет, вообще-то. Отец говорил, что семья вышла из Польши.

– Ха, Польша. – Эдуард Борисович взмахнул руками. – На пять процентов Париж, на остальное Бердичев!.. На баяне умеешь?

– Пробовал немного. Но учился на пианиста. Эдуард Борисович подпрыгнул, как чертик на пружинке, и полетел в правый от окна угол, где Алексей только сейчас заметил коричневое пианино.

– Поди-ка сюда, – позвал его концертмейстер, откидывая крышку. – Покажем этим фраерам, что умеют виртуозы!

– Да я... – начал было Алексей, но вся компания весело закричала: «Просим, просим!» – и Алексея стали подталкивать к инструменту.

Концертмейстер тем временем нырнул под стол и вылез оттуда, держа в руках баян в футляре.

– Делаем так, – сказал он, расстегивая пуговицы. – Я начинаю, ты подхватываешь, потом наоборот. Понял? Сначала, для разгону, даю чего попроще... Ну, держитесь, граждане-товарищи! Понеслась!

Смех смехом, но лабух он был действительно классный. Шустрые волосатые пальчики бегали по кнопкам со скоростью летящей стрелы, безошибочно попадая в цель. И насчет попроще он явно пошутил, начав с классики ресторанной виртуозности – «Чардаша» Монти. Что ж, ремеслом такого типа Алексей владел вполне и без заминки включился в состязание, обволакивая заданную Эдуардом Борисовичем тему паутиной сложного ритмического аккомпанемента, чуть-чуть перенося акценты и вынуждая уже баяниста искать новые ходы. Тот моментально разобрался, что имеет дело не с новичком, принял предложенную Алексеем игру и развил ее, с половины такта перейдя на размер три четверти и предоставив самому Алексею вести основную тему. Пианист не растерялся, и прославленный чардаш плавно перешел в нечто наподобие «Собачьего вальса», потом в «Амурские волны», которые взмокший Эдуард Борисович через ловко ввернутое сэгуэ из трех нот перевел в «Златые горы». Попурри продолжили «Бессамемуча», «Джордж из Динки-джаза» и «Трансваль, Трансваль, страна моя». Публика от таких переходов просто обалдевала. Привязав к жалостному припеву «Трансваля» хвостик от «Чижика-пыжика» и не отрывая пальцев от инструмента, Эдуард Борисович хрипло крикнул:

– Могем! Теперь ты веди...

Алексей себя упрашивать не заставил и моментально обрушил на слушателей искрометный канкан Оффенбаха. Вволю помучив уже с трудом успевавшего за ним концертмейстера, Алексей перескочил на другой канкан, народный, и окончательно поверг всех в восторг, когда подключил к пианино и баяну третий инструмент – собственный хорошо поставленный баритон. Взмахнув головой, он запел:


Была я белошвейкой,

И шила гладью,

Потом пошла на сцену

И стала... примой.

Певицей знаменитой,

Почти звездою -

Как трудно заработать

На жизнь... искусством!


И все дружно, экстатически подхватили:

– Па-рам-пам-пам! Па-рам-пам-пам!

Успех был безоговорочный. Эдуард Борисович подскочил к раскрасневшемуся Алексею и шумно расцеловал его.

– Голуба! Все, завтра ко мне в оркестр! В шампанском купаться будешь, в золотой унитаз какать! Нет, ну ты подумай, самого Синоманского уделал, а?

Женщины визжали и пачкали лицо Алексея губной помадой. Комендант протиснулся мимо них с полным стаканом водки.

– До дна, Леха! Заслужил. Праздник продолжался.


предыдущая глава | Черный ворон | cледующая глава