home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



I

– Вам что, девушка?

– Мне бы справку оформить. Голосок такой звонкий, что уткнувшаяся в картотеку регистраторша невольно обернулась.

– Номер карточки? – спросила она, раздраженно оглядывая посетительницу с головы до ног. У стойки регистратуры стояла высокая ладная красотка с детскими ямочками на щеках и смеющимися глазами.

– Шестнадцать шестьдесят шесть. Захаржевская Татьяна, – лукаво улыбнулась девочка.

– Справка-то в школу? – недоверчиво переспросила медсестра, не без зависти оценив зрелые формы Захаржевской.

– В клуб ДОСААФ... – усмехнулась та в ответ.

Привычное раздражение от вечно унылых больных и слякоти за окном улетучилось. Заговорщически понизив чуть не до шепота голос, сестра прочитала на коленкоровой обложке пухлой тетради:

– Татьяна Всеволодовна.

Девушка кивнула. Выбившийся из-под шапочки рыжий локон при этом задорно прыгнул колечком, и медичка, замотанная чужим гриппом, гуляющим по городу, наконец улыбнулась и протянула в окошко карточку.

– Кабинеты я тебе вот здесь записала. Второй этаж...

Перепрыгивая через ступеньки, Таня пошла для начала к участковой. Марью Филипповну видела редко, в основном – когда оформляла очередную справку, то в бассейн, то на легкую атлетику. Та и встречала обычно улыбкой и непременным:

– А, спортсменка?

И каждый раз Танюшка удивляла новым увлечением, как и сегодня. Наблюдая девочку с детства, Марья Филипповна всякий раз поражалась ее завидному здоровью, любопытству и радостному восприятию жизни. Таня никогда ни на что не жаловалась. Марья Филипповна уже привыкла отвечать на кучу девчачьих вопросов. Старалась рассказать побольше, например, про асептику и антисептику. Танюшка на месте не сидела. «А это. что?» Приходилось объяснять, для чего корнцанг нужен и почему инструменты под тряпкой лежат. Иногда девочка своими «зачем» да «почему» ставила пожилую, уже на пенсии, .врачиху в тупик. Вот и сейчас:

– То, что гинеколог – ладно, но лор-то здесь при чем? Я же не на ушах кататься собираюсь.

Марья Филипповна, заполняя бланки, только плечами пожала.

– Так... Бери карточку под мышку и иди сейчас во флигель, к гинекологу. Там народу поменьше.

Уютно устроившись в обитом дерматином кресле, Таня заняла очередь. Впереди была отекшая, с пигментными пятнами на лице баба. Жаловалась на ноги, извиняясь тем самым за расстегнутые сапоги, голенища которых болтались по полу.

Еще одна тетка со впалыми глазами и беззубым ртом периодически доставала из кармана носовой платок, судорожно в него дышала, издавая отчетливо уловимый свист носом.

Вид беременных несколько развеселил Таню. Прям вирус какой-то. Она оглядела очередь, выудила заткнутую за пояс вельветовых джинсов карточку, одернула свитер и стала листать увесистую тетрадку. Пыталась разобрать непонятную скоропись. Прикрепленные к отдельным страничкам результаты многочисленных анализов были вовсе загадочны. Надо же, как много. Сколько себя помнила, никогда не болела. Лейкоциты. РОЭ.

А это что?

Когда наконец попала в заветный кабинет, о котором была наслышана, нашла, что здесь довольно интересно, особенно это гестаповское полулежачее кресло с идиотскими вертушками подлокотников.

На вопрос: «Живете?» Таня ошалело задала встречный: «А вы?»

С легким омерзением она покидала кабинет в уверенности, что если здесь и появится когда, то только в случае самой крайней нужды. Впечатлениями даже с матерью потом не поделилась. Все поползновения что-то из нее выудить обернулись для Ариадны Сергеевны против себя же самой.

– Тебя, Адочка, ухогорлонос героической мамашей обозвал. Говорит, если ребенок до четырех лет молчит, любая другая давно по врачам бы затаскала.

Мать побледнела. Начала было объяснять, что невропатолог или там дефектолог – тяжкое испытание для психики маленького ребенка, но Таня резко ее оборвала:

– Ты хоть помнишь, что первое я сказала, когда заговорила?

– Нет, – вконец растерялась Ада и внимательно посмотрела на дочь.

Таня взгляд выдержала, кивнула и вышла из кухни, оставив мать с невымытой чашкой в руке.

Ариадна Сергеевна солгала дочери, что случалось чрезвычайно редко. Первые ее слова она помнила прекрасно...

В тот вечер ее пожилой муж и официальный отец Танечки Всеволод Иванович Захаржевский, академик, лауреат Сталинской премии, директор Института микробиологии, возвратился домой немыслимо грязный и в отвратительном расположении духа. Он ездил под Тосно на опытное кукурузное поле. Это поле было детищем личной инициативы товарища академика, проявленной в свете последних решений партии и правительства. Строго говоря, кукуруза была не совсем по профилю возглавляемого Захаржевским института, но так необходимо было напомнить о себе на самом верху, где про академика стали в последние годы потихоньку забывать! И Всеволод Иванович не ошибся: инициатива получила самую серьезную поддержку, о его почине писали газеты, академика пригласили выступить на Президиуме Академии наук, на Пленуме ЦК, по телевидению... Но вот в области практической пошли неприятные проколы. Ну не желала эта дрянь зеленая плодоносить как следует на скудных северных подзолах, солнышка, зараза, требовала. Царица полей, мать ее!.. И академику частенько приходилось выезжать в поле, устраивать нахлобучки недобитому менделисту-морганисту Логинову, которому руководство в лице академика оказало высокое доверие, поручив возглавить этот ответственный участок. За вредность характера и направленности мыслей. Генетик хренов, продажный девка империализма! Или как правильно – продажный девк? Сволочь, одним словом. А сегодня вообще политическую диверсию устроил! Вызвал его академик на ковер, то бишь на межу возле поля, принялся, как положено, делать вливание. А тот выслушал спокойненько так, подхватил Всеволода Ивановича под ручку и со словами: «Видите ли, у нас главные сложности не здесь, a там, позвольте покажу», – завел шагов на пять в борозду. А там грязь, глина мокрая, органические удобрения. Опомнился академик, уже выше щиколотки в этом добре увязнув. Это в ботиночках чехословацких, в брюках девятисотрублевых!.. Ну ничего, он еще попляшет, наймит глумливый! Вылетит из института по статье – это как пить дать. А еще надо с грамотными людьми посоветоваться, может, и уголовную статейку нарисовать получится, хотя бы за хулиганство. Жаль, не прежние времена нынче. Сплошной либерализм развели...

Свой гнев на Логинова академик по инерции перенес на домашних. Сначала влетело домработнице Клаве – за непроворность и тупость. Потом Никитка, выбежавший в прихожую встречать отца, тут же с воем бросился в детскую, получив увесистый подзатыльник. Академик прошествовал в столовую, куда перепуганная Клава поспешно принесла глубокую тарелку с борщом, сотейник с неостывшими голубцами и плошку рыночной сметаны. Всеволод Иванович с мрачным видом до крошечки уговорил всю эту снедь, но настроение не улучшилось нисколько. Он зычным голосом вызвал в столовую жену и принялся выговаривать ей за какое-то примерещившееся ему упущение, постепенно переходя на крик. Академик вошел в такой раж, что не заметил ни распахнувшейся двери в спальню, ни стоящей в проеме Танечки. Разбуженная гвалтом, она стояла насупившись, ручонки теребили складки ночнушки, тянули атласные ленточки на вороте. Склонив голову со всклокоченными на макушке рыжими кудряшками, она хмурила сведенные бровки и следила за тем, что происходит в комнате.

Академик брызнул слюной в лицо Аде. Ту передернуло, и академик зашелся фальцетом:

– Всю жизнь для тебя... – и вдруг замер от оглушительного детского визга.

Малышка даже зажмурилась со стиснутыми кулачками. Потом так же внезапно замолчала, прошлепала босыми ножками к затихшему папаше и четко, раскатисто артикулируя "р", произнесла:

– Закрой рот, байло. Чтоб ты усрался.

Академик как подкошенный упал на диван и, вылупившись на дочку, как на привидение, стал хватать ртом воздух. Ада было кинулась к мужу, но подхватив дочку на руки, разрыдалась, осыпая поцелуями куда придется.

– Говорит Танечка! Говорит солнышко! Севочка! Глянь!

Академик поднялся с дивана, безвольно опустил голову и ушел к себе, шаркая шлепанцами по паркету.

Радостью поделиться было не с кем, да и кому про такое расскажешь? Разве что у Клавы спросить, где девочка таких слов нахваталась? Странное, что-то напомнившее словечко. «Байло». Что бы это значило? И вместе с радостью подкатывал безотчетный страх... Потому как случился ночью со старым академиком казус, а именно – то, что малышка пожелала ему. Внезапно обретенный дочерью дар речи пугал Аду не меньше ее былой Немоты. Только по-другому.

Вот уже второй десяток лет Ада упорно внушала себе, что события того вечера не связаны с тем, что академик вскорости начал впадать в детство. Но с той поры Таня все время ловила на себе неусыпный тревожный взгляд Ады. Жила как под лампой, хотя понимала, что нет упрека в этом взгляде. Мать проявляла завидное терпение во всех ее детских шалостях. Была благодушна... Своим замужеством она тяготилась, но виду не подавала, блюла честь мужа и свое достоинство.

Досужие сплетни не обошли Таню стороной; впрочем, и без детских дразнилок она понимала, что дряхлый Севочка просто не может быть ее отцом. Не похожи они вовсе. Своей брезгливости Таня старалась не показывать, ненависть к опустившемуся маразматику выплескивала в частых баталиях с братом. Тот переживал за старика отчаянно и срывал на сестре непонятные обиды за отца. До недавнего времени. Пока вымахавшая за одно лето Таня однажды не озверела от очередной порции Никитиных затрещин. Молча, сжав зубы, отмутузила его, так и не поняв, откуда силы взялись. Как влип он в стенку – не помнила, не видела. Перед глазами от бешенства потемнело. Давно бы надо: брат словно зауважал малявку, стал чуть ли не заботлив. Как трогательно...

– Не помню, – повторила Ада. – Уроки на завтра сделала?

Таня Захаржевская училась в девятом классе школы номер один. Уже по номеру ясно, что школа не из плохоньких – английская, престижная. Училась она превосходно, можно сказать, с энергией активистки. Сам по себе комсомол, с бесконечными собраниями-заседаниями, скучными, тянущими душу, как слипшиеся макароны из кастрюли, терпеть не могла. На все собрания ее звали, а у нее всегда находился повод отговориться. Отпрашивания всякий раз превращались в небольшой спектакль, который отыгрывался Таней до того хитро, что ее комсомольское реноме не только не страдало, но даже выигрывало. Иногда проще было принести записочку от тренера – но и скучнее. Она много занималась спортом: фехтованием, стрельбой. Плавала на длинные и на короткие дистанции, побивая мальчишеские рекорды. Выигранные ею кубки стояли в кабинете у директора. Было и еще одно увлечение, снискавшее ей авторитет и сверстников, и взрослых, – музыка. Правда, занятия на фортепиано давались ей невероятно тяжело, и ее прекрасные педагоги, с сожалением констатируя полнейшее отсутствие музыкальных способностей, несколько странное в столь разносторонне одаренной девочке, и невольно сопоставляя его с явным музыкальным талантом Танечкиного старшего брата, тем больше нахваливали ее за трудолюбие. Сжав зубы, она овладевала техникой игры, с математической точностью соблюдая пальцы. Когда-то давно, с нотной папочкой на витых ручках, изрядно к этому времени потрепанной Никитой, Таня пришла после прослушивания на первый урок и сразу возненавидела инструмент. Тайком от домашних залезала на стул, поднимала крышку черного пианино «Беларусь» и прикидывала, не порвать ли струны, не сломать ли молоточки? Но лавры брата не давали покоя, и она стоически переносила все, даже шлепки по рукам, если неправильно их держала на уроке. Сейчас играла мастерски, а педагогиня уже года три как болела тяжелым полиартритом, так что шлепков больше не предвиделось.

Таня казалась старше своих лет и еще пятиклассницей спокойно проходила на фильмы «до шестнадцати». И дело было не в росте – многие одноклассницы были еще выше, – а в спокойной, уверенной манере поведения, во взрослом, смелом взгляде золотистых глаз. В шестом, когда класс ехал в трамвае на какую-то экскурсию и непомерно расшалился, именно к ней принялись взывать сердитые пассажиры:

– Девушка, да одерните вы вашу ребятню! Приняли, должно быть, если не за училку, то во всяком случае за пионервожатую. И сразу после этого случая по ней вдруг стали сохнуть мальчишки, причем каждый проявлял влечение сообразно темпераменту. Кто нарочитой грубостью и даже попытками легкого рукоприкладства, а кто – нежными записочками, томными взглядами, нелепыми провожаниями до дому (как правило, робкие ухажеры плелись за ней следом шагах в десяти-пятнадцати), картинными страданиями, подчас скрывающими страдания совершенно искренние. Первых, грубиянов, она мгновенно ставила на место, причем так находчиво и так оскорбительно, что у них пропадала всякая охота продолжать рискованный эксперимент; вторых же презрительно «не замечала». Но находились и третьи. Эти" подсаживались к ней, улучив подходящую минутку, просили помочь разобраться с уроком, а то и заводили разговор на какую-нибудь общеинтересную тему. Она, мило улыбаясь, объясняла, выслушивала, иногда высказывала собственное мнение, как правило, категоричное, лаконичное, с безупречной мотивировкой. И все. Дальнейшего развития отношений не следовало. Когда она училась в седьмом, в нее впервые влюбился старшеклассник, Ванечка Ларин, сосед Ника по парте. Ванечка зачастил к ним в дом, слушал вместе с Ником магнитофон, красиво рассуждал о жизни и литературе, иногда, особенно находясь с Таней в одной комнате, читал стихи, которых знал великое множество. Обычно Таня вставала посередине какого-нибудь самого патетического стихотворения и, совсем по-взрослому пожав плечами, выходила в другую комнату. Ларин был абсолютно не в ее вкусе.

Все девчонки из класса ходили у нее в подружках, но ни одной настоящей подруги у нее не было. К излияниям подружек она относилась спокойно и серьезно, иногда отвечая четким практическим советом, всю дельность которого девочки понимали не сразу. К разряду «подружек» можно было смело отнести и двух мальчишек-одноклассников, самых мелкотравчатых и отмеченных явными признаками задержки полового развития – сдержанного, деловитого Сережу Семенова, который ходил с ней на фехтование, и толстячка Мишу Зильберштейна. Только с ними она пересмеивалась на переменках, ходила в кино, в парк, в кафе-мороженое – к лютой зависти остальных мальчишек (Зильберштейн был раз даже бит). Только от них, не считая, разумеется, девчонок, она принимала приглашения на дни рождения, и только их приглашала на свои.

«Гадким утенком» Таня не была ни дня. Такой мерзости, как прыщи или угри, она не знала вовсе. К восьмому классу из очаровательной высокой девочки она превратилась в физически вполне сформировавшуюся юную женщину поразительной красоты – с высокой тугой грудью, тончайшей талией, гладкой и нежной белой кожей без веснушек, крепкими длинными ножками, изящными, но ни в коей мере не тощими, царственной прямой осанкой и плавной линией бедер (когда на школьном новогоднем балу она появилась в длинном облегающем платье, вся сильная половина – включая директора и учителя химии – не могла оторвать завороженные взгляды от ее обтянутой блестящей парчой фигурки. Сила впечатления отчасти объяснялась его неожиданностью – все одноклассники давно уже щеголяли в цивильном, но Таня смеху ради упорно являлась в школу в уродливой коричневой форме с черным фартуком и даже приняла решение доходить так до самых выпускных). На длинной грациозной шее гордо покоилась прекрасная голова с широко расставленными миндалевидными глазами цвета солнца, пухлыми алыми губами, в опушке густых медных кудрей. Даже некоторая широковатость прямого носа и рта с ровными, мелкими и острыми зубами, и еле заметная асимметрия глаз (левый чуть повыше) лишь добавляли этому лицу очарования. Из всех женщин больше всего она походила на мать, Аду Сергеевну, настолько чудесно сохранившую молодость, что, когда они шли рядом, их нередко

принимали за сестер. Но и Ада явно проигрывала рядом с дочерью – в ее соседстве казалась простушкой, и поэтому неохотно показывалась на людях вместе с Таней.

Острый ум Тани это заметил. Тогда она еще не очень сознавала, что такое красота и как ею пользоваться. Но смутное чувство превосходства с каждым днем крепло. Мать показала еще одно свое больное место. Зла ей Таня не желала, но пользоваться возможностью смыться с глаз матери или сделать так, чтобы глаза эти смотрели в другую сторону, стала все чаще и чаще.

Нередко, исподволь любуясь дочерью, Ада задавалась тревожным вопросом – что будет, когда в этой загадочной, наглухо закрытой для всех душе пробудится женственность, хотя бы в чем-то равная облику? Ей очень хотелось поговорить с дочерью, предостеречь, предупредить... Но Таня, всегда послушная и ласковая, на первые же приближения к такому разговору реагировала примерно так же, как на заигрывания мальчишек. И в матери нарастала тревога – но какая-то необъяснимая, цепенящая. Ада жила предощущением неизбежного ужаса. Почему-то вспоминалась Анна Давыдовна, ее собственная мать, Танина бабушка, в последние дни перед необъяснимым отъездом – ее застывшее лицо у колыбели новорожденной внучки, категорический отказ передать внучке ведовской дар... Что-то такое произошло тогда, что-то важное. Ада пыталась припомнить, пыталась анализировать свою тревогу, но не могла. Не могла...

Таня немало была наслышана о бабке. Загадка ее отъезда разжигала любопытство. Никита на вопросы сестры отвечал неохотно:

– Кудлатая старая ведьма!

– И это все, что ты помнишь? – допытывалась в периоды примирения с братом Таня.

– Я что, намного старше тебя? Травы, коряги, свечки, карты. Что еще? Сидит и бубнит. Подойдешь – глазками так отошьет, что в какой угол спрятаться не знаешь.

Отец, то бишь Севочка, при упоминании бабкиного имени вконец ума лишался. Головой трясет, руками невидимых чертей отгоняет и такую галиматью несет, что выть хочется. Ни одной фотографии бабульки не нашла, как ни копалась. Вообще никакого следа. Словно корова языком слизнула.

Не особо вдаряясь в подробности причин бабкиного отъезда у матери, из некоторых немногословных упоминаний поняла, что прародительница с катастрофическим успехом умудрилась испортить отношения со всеми, нагнав такого страху, что домашние до сих пор готовы через плечо трижды сплюнуть. Кое-что все-таки выпытала у домработницы Клавы. Старушка объяснила все доходчиво и до банальности просто.

– И на кой ляд твоей матушке старый хрен был нужен? Да ей только пальцем шевельни – и таких кобелей набежало бы! Ты, Танёха, не помнишь, а Никитушка мальцом ой хилый был. Что выжил, так ведь бабка настоями поила.

– А вот я и не болела ни разу! – задорно подначивала старушку Таня.

– Ай коза! И в кого ты такая?..

Атмосфера в доме была исключительно унылая. Хорошо еще, что книг по Севочкиным стеллажам – читать не перечитать. Библиотека приключений запускалась по третьему, а то четвертому кругу. Русская тягучая классика перелистывалась. Диккенс ушел на антресоли. Прошлогодняя затянувшаяся дождями осень открыла ей истории Рудого Панька, но, проглотив их, слонялась по дому, не зная, чем развлечься.

Мечтательность ей была несвойственна. Надо было все перевернуть в реальность. Если уж быть пиратом, то надо драить палубу – мыла полы, поливая водой из ведра и размазывая Клавиной шваброй; вязать узлы – и бахрома скатерти переплелась в косички и маленькие узелки. Сбежать бы в Калифорнию на товарняках. Подкараулить в темной подворотне Рейгана вонючего – и по чавке, чтоб к Анджеле Дэвис не пристебывался.

Сейчас все это казалось детски-нелепым, но душа рвалась навстречу ветрам. Во дворе Таня держалась совсем не так, как в школе, ходила нараспашку, дралась, как валькирия, с парнями. Правда, в последнее время они ее цепляли с другими намерениями. Тем лучше. По роже получали жестоко. Потом извинялись. Слышала разговорчики, что стали побаиваться. Но такой авторитет, как и влажные лапанья в подъезде, Тане были не нужны. Грязно и неинтересно.

Не так давно до ее ушей дошли разговоры о некоей неуловимой шайке подростков-хулиганов – да что там хулиганов, настоящих бандитов! – которые дерзко взламывают торговые палатки, грабят и избивают одиноких прохожих, угоняют автомобили и залезают в пустые квартиры. И будто бы руководит этой шайкой бандит постарше – огромного роста усатый красавец, которого, правда, никто толком не видел, даже из пострадавших, потому что сам он никогда не нападает, а лишь наблюдает издали и вмешивается только в самых критических случаях. Руководит так ловко, что милиция сбилась с ног, но не может отыскать ни малейшего следа. Таня с непонятным томлением вслушивалась в эти разговоры. А верзила-главарь возникал перед нею по ночам, улыбался усатым ртом, нашептывал сладкие речи... И ей ужасно хотелось, чтобы разговоры эти не оказались обывательскими домыслами и чтобы когда-нибудь выпал ей случай повстречаться с главарем лицом к лицу...

Вот она где пробудилась, так ожидаемая Адочкой женственность.

Случай выпал в первую субботу ноября, за два дня до праздников. После уроков Таня пошла на день рождения к Жене, школьной подруге. Там к ней быстренько подсел на редкость неприятный тип, приятель Жениного старшего брата, спортсмен, который, как на грех, несколько раз видел Таню в фехтовальном зале. Это обстоятельство послужило отправной точкой для беседы – точнее сказать, монолога пана Спортсмена, который затем переключился на подробности личной жизни известных фехтовальщиков и фехтовальщиц, анекдоты, поначалу невинные, но становящиеся все солонее. Вначале Таня отмалчивалась, потом начала огрызаться, да так задорно и едко, что гости валились от смеха под стол. Однако спортсмен, в отличие от школьных ухажеров, нисколько не стушевался, напротив, хохотал вместе со всеми, приписывая столь бурное веселье собственному остроумию. После очередного стакана портвейна он склонился к самому уху Тани и принялся нашептывать ей комплименты, оказавшиеся во много раз гаже анекдотов. Таня растерялась, чуть ли не впервые в жизни. Это заметил Максим, брат Жени. Он пригласил спортсмена покурить, видимо, что-то доходчиво объяснил ему, потому что спортсмен вернулся несколько удрученным, сразу ушел в соседнюю комнату и включил телевизор. Потом были шарады, танцы – Таня танцевала только с Максимом и Сережей Семеновым, – чай с конфетами и тортом. И только когда гости стали расходиться, появился трезвый и притихший спортсмен. Он оделся и вышел вместе со всеми. Большая часть гостей села на метро, потом откололись еще двое, потом еще. Наконец остались только Таня, спортсмен и Сережа Семенов.

– Танька, поздно уже, – сказал Сережа. – Проводить?

– Даму провожаю я, – сказал спортсмен, успевший по дороге извиниться перед Таней за свое неспортивное, как он выразился, поведение.

– Тань, ты как? – спросил Сережа.

– Пусть проводит, если ног не жалко, – сказала Таня. – Да тут и недалеко.

– Тады-лады, – сказал Сережа. – До после праздников!

И ушел в другую сторону. Таня со спортсменом завернули в переулок.

И тут все случилось почти так, как в стихах популярного тогда среди определенной части молодежи поэта Асадова, которые упоенно декламировали Танины одноклассницы из тех, что поглупее: «Два плечистых темных силуэта выросли вдруг в голубой дали». Силуэты, правда были не особенно плечистыми, но зато их было не два, а три, и один из них держал нож не «в кармане», а в руке.

– Стоп машина, – сказал, усмехнувшись, один из них, худой, остроносый, в вязаной шапке. – Служба съема. Снимайте, граждане и гражданки, часики, цацки, грошики вытряхайте.

– Мать вашу так! – срывающимся баском добавил другой, с ножом. Лицо его скрывалось в тени из-за огромного козырька кепки.

Таня не присматривалась к ним, приметив только, что все трое совсем молоденькие, старше ее от силы на год. Она метнула взгляд подальше и заметила шагах в пятнадцати, возле скамейки высокую мужскую фигуру, стоящую боком, но лицом вполоборота повернутую к ним.

Он! Сердце взволнованно стукнуло, Таня услышала в голове какой-то странный звоночек и совершенно перестала соображать, что делает. Ее вела неведомая сила, присутствие которой в себе она ощущала постоянно, но не понимала этой силы и не умела управлять ею.

Она победно улыбнулась худому налетчику, отстегнула Адины золотые часики, вручила ему и не спеша, гордо, уверенно прошла мимо опешивших юнцов прямо к высокому парню.

Тот заметил ее приближение и спокойно ждал.

Она подошла к нему вплотную и бесстрашно заглянула прямо в глаза.

– Давайте поспорим, что вы мне сейчас вернете мамины часы.

Он открыл рот, собираясь, видимо, спросить: «Какие часы?» Но вместо этого, не сводя с нее глаз, выпалил:

– Давайте.

Она поднялась на цыпочки, обвила его шею руками, стремительно поцеловала в губы и тут же отошла на полшага.

Поедая взглядом ее прекрасное лицо, невинное и безмятежное, высокий мужчина с присвистом выдохнул:

– Та-ак...

А она всматривалась в него. Он, он, конечно, он. И усы есть, правда, скорее усики. Лицо не то чтобы красивое, но сильное, волевое.

А за ее спиной слышались вскрики, мат, звуки ударов. Это дурак-спортсмен решил продемонстрировать владение приемами самбо и бокса. Потом послышался стук падающего тела.

Но она смотрела только на незнакомца. А он смотрел на нее. Пока к ним не подбежали налетчики, чем-то сильно взбудораженные.

– Слышь, Генерал, – тяжело дыша, сказал парень в огромной кепке. – Линять пора. Клиента, кажись, подрезали.

– Подрезали! – передразнил худой. – Сам же и подрезал, сявка!

– Тихо! – прикрикнул высокий. – Взяли что-нибудь?

– А то! – самодовольно сказал худой. – Все при всем!

– Уходим, – приказал высокий. – Пока вместе. Вон за тот дом.

– А как же эта? – спросил третий, в клетчатом пальто и без шапки. – Она ж тебя, Генерал, вон как сфотографировала. Заложит!

– Она со мной! – уже на быстром ходу бросил Генерал, а Таня, без труда поспевавшая за ним, добавила:

– Вот еще! Стану я из-за какого-то хама блудливого хороших людей закладывать.

Остановились за указанным домом под фонарем. Генерал внимательно огляделся. На улице в обе стороны было пусто.

– Доставай вещички! – скомандовал он. Стопщики вынули из карманов электронные часы спортсмена, довольно тугой бумажник, иностранную зажигалку, почти полную пачку «Кента» и золотые часики.

– Так, – сказал Генерал, забирая кошелек и часики. – Вам направо, нам налево.

– Ну-у, Генерал, – разочарованно протянул худой. – Мы ж старались...

– Вякать будешь, когда пригласят, – тихо, но весомо сказал Генерал. Худой замолчал.

– Ладно, – Генерал смягчился. – Вот вам ради праздничка.

И достал из бумажника спортсмена десятку.

– А теперь канайте отсюда! Понадобитесь – Петьку пришлю.

Юные налетчики скрылись. Под фонарем остались лишь Таня и Генерал.

– Прошу пани, не вы ли обронили? – сказал Генерал, с легким поклоном вручая Тане часы. – Так, говоришь, я хороший человек?

– Поживем – увидим, – с загадочной улыбкой ответила Таня.

– Поживем... – задумчиво повторил Генерал. – И откуда ты взялась такая?

– Какая «такая»?

– Ну... красивая. Смелая.

– Мама-папа родили.

– А целоваться полезла, чтобы тикалки вернули?

Она подняла часики на ладони и протянула ему. – Возьми.

Он молча смотрел на нее, не вынимая рук из о карманов.

– Ладно, – сказала она, застегивая ремешок на запястье. – Поздно уже. Меня мама заждалась.

Он прищурился.

– Мама, значит... Ну, а если завтра, часиков в шесть, у «Зенита», а? Придешь?

– Приду.

– Без балды?

– Без балды.

– Тогда жду... Может, тебя до дому проводить, красивая? Темно ведь.

– Не надо, тут близко совсем...

И она, не оборачиваясь, пошла по подмерзшим лужам.

Генерал смотрел ей вслед, пока она не исчезла за углом.

А она, проходя мимо фонаря, взглянула на циферблат и с удивлением обнаружила, что весь этот эпизод – от встречи со шпаной до прощания с Генералом – занял минуты три от силы. Ну, четыре. Она как раз посмотрела на часы, когда они свернули в переулок.

Таня пошла тем же переулком. На том месте, где лежал спортсмен, никого не было. Только совсем небольшое темное пятнышко. Интересно, «скорая» подобрала или сам пошел? Она всмотрелась вдаль и увидела черную фигуру, удаляющуюся от нее в сторону метро. Фигура двигалась неровно, пошатываясь, хватаясь за скамейки и стволы деревьев. Он? Просто забулдыга какой-нибудь? Хоть она и сомневалась, что спортсмена подрезали основательно, все же беспокоилась, не схлопотал ли чего-то посерьезней царапины. До самого дома колебалась: может, стоит вернуться? Пока шла, уговорила себя, что пигоцефал в амплуа любовника только такого обращения и заслуживает. Вперед наука будет. А ее игра стоит свеч.

Мать встретила Таню на лестничной площадке.

– Ты где была так долго?

– Ой, Адочка! – Таня кинулась на шею Аде. – У Женьки так здорово было!

– Я волновалась, звонила Жене. Максим сказал, что все ушли.

– А сказал, во сколько ушли?

– Вообще-то сказал. Без четверти двенадцать.

– Ну вот, а сейчас только полпервого... Пока дошли... Меня Сережа провожал, и еще один взрослый дядя, друг Максима...

– Ну ладно, стрекоза. Зубы почистить и в постель!

Таня крепко поцеловала мать и первой вбежала в квартиру.

Генерал ждал ее у кинотеатра «Зенит» в шикарной импортной куртке, из-под воротника которой выбивалось полосатое мохеровое кашне. В зубах его дымилась папироса.

Таня подошла к кинотеатру ровно к шести и увидела его издалека. Но решила не подходить, спрятаться за уголок соседнего желтого здания и подглядывать, как он будет себя вести.

Еще минут десять Генерал стоял совершенно спокойно, потом начал смотреть на часы, потом останавливать прохожих, спрашивать.

Тане было холодно и страшно хотелось в туалет. Но отойти она боялась – а вдруг вернется, а его уже нет? Выходить же, считала она, еще рано, а то что же это за проверка.

Так прошло еще минут пятнадцать. И тогда, не в силах больше терпеть, она вышла из своего укрытия и подбежала к нему.

– Привет, красивая, – сказал он, с улыбкой глядя на нее. – Что-то опаздываешь.

– Прости, – сказала она. – Ждала, пока мать в гости уйдет.

– А что, строгая?

– Факт!

– Ну, в кино? Детектив показывают. Хорошо бы про шпионов!

– Почему про шпионов?

– А про воров неинтересно. Врут все. Показывали какой-то глупейший гэдээровский детектив. Но Тане было все равно. Успевшая до начала сеанса справить свои дела и закусить в буфете пирожным с лимонадом, она просто уткнулась Генералу в плечо, взяв его за руку. Так они и просидели весь фильм, держась за руки, а когда вышли и начали обмениваться впечатлениями, то оба со смехом узнали, что из всего фильма запомнили только самое начало: мальчик уходит в кино, а родители остаются дома – и самый конец: мальчик возвращается домой, а родители его встречают.

Расстаться не могли долго – стояли, смотрели друг на друга и молча держались за руки.

– Ну что, красивая, – сказал наконец Генерал. – Завтра как?

– Завтра не могу. Большой семейный обед, – сказала Таня. – Давай послезавтра с утра. Я скажу матери, что пошла с классом на демонстрацию. В девять на том же месте.

– Ну пока, красивая. Целую, – сказал Генерал, но не поцеловал, а хмыкнув, добавил: – В ротик.

Таня расхохоталась.

Только бы не показать смущения, только бы не покраснеть! Теплая волна поднялась в ней, заколотилось сердечко. До первых петухов тыкалась носом в подушку, ворочалась с боку на бок. Снова и снова вспоминала слова Генерала, и накатывала радость, сжимала горло. Не получалось ни расплакаться, ни рассмеяться, как перед ним.

По правде говоря, в доме Захаржевских давно уже не устраивали никаких семейных обедов, тем более больших. Зато возникла другая, условно говоря, традиция, которую Ада с Таней и называли «Большим семейным обедом». Каждое второе воскресенье и иногда по праздникам академика на сутки запирали в его комнатке при кухне, выставив туда, во избежание всяких осложнений, большой ночной горшок, а Никиту заряжали к каким-нибудь приятелям с ночевкой.

Утром Таня помогала матери готовить всякие вкусности и накрывать на стол. А часам к четырем начинали приходить Адины «друзья» – элегантные, хотя и пожилые, в Таниных глазах, мужчины, нередко с молодыми красивыми женщинами. Это были веселые, интересные люди – артисты, коллекционеры, художники, юристы, ученые. Они рассказывали всякие смешные истории, громко смеялись. Громче и заразительнее всех смеялась Ада. Тане нравилось бывать в их компании, слушать, запоминать. Лишь немногих новичков вгоняли в неловкость вопли академика, время от времени доносившиеся из его конуры. После обеда, если друзья приезжали с женщинами, устраивались танцы, а если без женщин – то со стола сдергивалась скатерть, подавался кофе с коньяком, и начинался картеж. Причем всегда находился кто-то лишний, который с удовольствием помогал Аде мыть посуду. А Таня предпочитала оставаться в комнате и следить за игрой. Она мало что понимала в самих играх – а играли гости в преферанс или в покер – но ей нравились их сильные страсти. Таня смеялась. Уж больно весело было наблюдать столь крутоваренные эмоции. А главное, на чем? Играли-то на спички. Будто каждая и вправду червонец весила. А то еще и мухлевали. Катал, как правило, ехидно сдавала игрокам она. Что тут начиналось! Сегодня незаметно закозлила дядю Коку Адочке. Та надулась, сквозанула на кухню. Следом кинулся воздыхатель.

Обычно к половине двенадцатого Ада загоняла Таню спать, поспешно целуя дочку в щеку и приговаривая:

– Доченька, сегодня дядя Кока у нас переночует. Ему ехать очень далеко.

– Конечно, Адочка, – сонным голоском отзывалась Таня и закрывала глазки.

В это же время расходились гости. Дядя Кока демонстративно укладывался в Никитиной комнате, но для Тани давно уже не составляло никакой тайны, что, выждав для порядку полчасика, он перебирался в гостиную, где, разложив широкий «трехспальный» диван, его ждала Ада.

Эту квартирку из трех полноценных комнат и полутемной людской Захаржевские получили взамен казенной семикомнатной, по штату положенной директору. Было это в середине шестидесятых, когда академика за полную научную замшелость и стремительно прогрессирующее слабоумие отстранили сначала от руководства институтом, а потом – и от научной работы вообще. Несколько лет академик еще появлялся в институте с толстым портфелем, набитым какими-то бумажками, и выступал на каждом Ученом совете, вещая всякую чушь, но потом его перестали пускать в институт, а вскоре он и сам забыл туда дорогу, выходя только во двор, и то под наблюдением Никиты или Ады.

Однако звание академика и соответствующее этому званию денежное довольствие за Всеволодом Ивановичем сохранили, как и полагается, пожизненно. Этих денег хватало на содержание семьи и, насколько понимала Таня, именно поэтому Ада и держала при себе старика, не сдавала в психушку или дом престарелых насовсем. Тогда, наверное, пришлось бы отдавать все жалование академика государству – ведь он больше не будет членом их семьи. А Ада боится бедности, и поэтому только на два-три месяца в году – на сколько возьмут – определяет старика в какую-нибудь клинику. Или Никитки стеснялась. Тот-то со старым идиотом как с писаной торбой носился. А она так и не научилась воспринимать академика как отца, и он всегда казался ей чужим и мерзким стариком, к которому возможно испытывать только одно чувство – брезгливость.

Перед свиданкой долго крутилась у зеркала, не зная, что сварганить из волос. И так зачешет, и эдак заколет.

– Ты что там вертишься? – удивилась Ада. – Или собираешься куда?

– Так, ненадолго... – Застигнутая врасплох, покраснела до кончиков ушей.

Ада не заметила. Таня шмыгнула от ее глаз в ванную. Отдышалась маленько. «Нет! Так не пойдет!» – решительно заявила своему отражению в зеркале. Села на краешек стиральной машины и давай придумывать, как подойдет и что скажет. Репетировала. Новая прическа, новое платье – голубое джерси, так гармонирующее с рыжими кудрями – преобразили Таню и изнутри. Какая, к черту, школьница? Какие пятнадцать лет? Из зеркала на нее смотрела молодая, но зрелая, обольстительная, уверенная в себе женщина, привыкшая повелевать и побеждать... Новая Таня невольно усмехнулась:

«Костюмированная жизнь. Ваш выход, примадонна!» Взрослая мысль была почти своей.

Все оказалось просто, без излишних придыханий. Голос не сорвался, трепета он не заметил.

– Здорово, красивая!

– Привет, мой генерал!

– Что у нас сегодня по плану? Опять киношка?

– Пойдем к тебе?

– Ты вправду хочешь?

– Да.

И вновь по проспекту, только уже вдвоем, по следам праздничных колонн, отправившихся ранним промозглым утром в неблизкий путь до Дворцовой. Только путь Тани и Генерала скоро разошелся с маршрутами колонн. Они сели в полупустой автобус и через полчаса подъехали к невзрачному многоэтажному дому, стоящему на кривоватой улочке в другом районе.

Они вошли в подворотню, потом еще в одну, и на третьем дворе увидели совсем уже неказистую развалюху. Прямо на них смотрел пустой дверной проем.

– Вот он, мой дворец, – с принужденной веселостью показал Генерал.

– Я думала, ты живешь где-то рядом с нами.

– А зачем?

Войдя вслед за Генералом в проем, Таня увидела стены с облупленной штукатуркой, лестницу с кривыми ступеньками и содранными перилами, щербатые каменные плиты, лишь местами прикрывавшие земляной пол, во всю длину которого зачем-то тянулась глубокая траншея. Через траншею была перекинута доска. Обстановка подстегивала любопытство. Ее фантазия разыгралась.

Генерал бережно взял Таню за руку и перевел по доске.

Когда они поднялись на один марш. Генерал сказал:

– Подожди меня тут.

Он поднялся на второй этаж и три раза стукнул в дверь, обтянутую рваным черным дерматином, что-то отрывисто сказал и вошел в открывшуюся дверь. Потом высунулся и жестом подозвал Таню, приложив указательный палец другой руки к губам.

Таня поднялась.

– На цыпочках, – шепнул он, пропуская ее в темный коридор.

Если бы она сейчас увидела груду костей, черепа и сверкающие драгоценности под вековой паутиной – не удивилась бы. Ее золотые глазки горели восторгом, жадно вглядываясь в разбойничий лабиринт.

В комнате, которую занимал Генерал, было, несмотря на всю обшарпанность, довольно чисто – возможно, прибрался на случай ее прихода. И просторно – из мебели в ней имелся только широкий пружинный матрац, положенный на кирпичи и накрытый полосатым покрывалом, в головах больничная тумбочка, на которой стоит магнитофон, сундук и табуретка возле окна. На подоконнике ваза с тремя свежими алыми розами – уж не для нее ли? Чуть дальше, в самом углу, прямо на полу стоял красивый черный телевизор неизвестной Тане марки с большим экраном и еще какой-то металлический прибор. Все прочее хозяйство размещалось на полках, которые тянулись вдоль всей дальней от двери стены – кое-какая посуда, несколько затрепанных книжек, множество ящиков и коробок – фанерных, картонных, больших и маленьких. Одни были разноцветные, красивые, явно заграничные, другие совсем обыкновенные, ничем не примечательные, попадались и старые – рваные, мятые. Однако большую часть пространства на полках занимали штабеля новеньких автомобильных покрышек. Стараясь незаметно изучать взглядом логово, Таня дышала свободно и легко, словно попала в свой дом, такой непохожий на родительский. Ни тебе старинного комода, воняющего нафталином, ни пыльных портьер, ни тусклой бронзовой люстры с висюльками хрусталя, мутными как сопля.

– Ты... посиди пока, отдохни, – сказал Генерал, помогая ей снять пальто. – А я сейчас... Чайку вот...

Его голос был напряженным. То, что паренек мог стесняться убогости своего жилища, Тане было невдомек.

Он взял с полки алюминиевый чайник и вышел.

Таня подошла к окну, взяла из раскрытой пачки, лежащей рядом с розами, «беломорину», достала из сумочки флакончик «Эола» – польского освежителя для рта – и прыснула в мундштук папиросы. Так она поступала всякий раз, когда под рукой не было приличных сигарет. Закурив, она посмотрела в окно на переполненные мусорные бачки.

Нет, обитель Генерала ничуть ее не покоробила. Ленинград есть Ленинград. Даже среди учеников элитарной, в общем-то, школы многие жили так – коммуналки, страшные вонючие лестницы, аварийные дома. Все это ей не в новинку. Однако странно, что так живет именно Генерал. Ведь, если верить рассказам, на него работает большая шайка малолетних, далеко не всегда занимающаяся такой мелочевкой, как тогда, со спортсменом. И едва ли Генерал этим ограничивается.

От ее внимания не ускользнуло одно странное обстоятельство. И по пути сюда, и особенно здесь Генерал был какой-то сам не свой – растерянный, суетливый. Неужели она на него так действует? Но ведь и при знакомстве, и потом, в кино, он был совсем не такой. Разберемся...

Таня нагнулась и включила телевизор, поставив звук (кнопочка с нотным знаком) на минимум. Показывали праздничную демонстрацию на Красной площади. Она стала смотреть. Естественно, ее привлекло не само зрелище, а качество изображения – чистые, насыщенные цвета, ничего не мигает, никакой зернистости. Под экраном она прочла название марки – «Panasonic». Любопытно...

Вошел Генерал со вскипевшим чайником.

– Соскучилась, красивая? Правильно, посмотри пока, а я накрою.

Он стал снимать с полок стаканы, ложки, заварной чайник, блюдца, выставлять их на широкий подоконник. Потом полез в тумбочку и извлек оттуда пузатую бутылку темного стекла, лимонад и большую коробку с тортом.

Коньяк «Камю». Торт «Прага». Первое видела, но не пробовала, второе ела, и не раз. Тоже любопытно – в этакой халупе...

– Прошу, так сказать, к столу, – сказал Генерал, пытаясь держать игриво-светский тон.

На авантюрной волне Таня приняла это как выражение мужественной удали. Пододвинулась доверительно поближе. Он положил на два блюдца по куску торта.

– Удобно, а? Готовенькие порцайки, и резать не надо. – Генерал плеснул в стакан коньяку. – Ты как, вмажешь? Или лимонадику?

– Мне чуть-чуть, на один пальчик... А сверху лимонаду.

– О-о, коктейль... Ну, как говорится, вздрогнули. Со знакомством!

Таня усмехнулась.

– А ты так стоя и будешь?

Генерал хлопнул себя по лбу и выскочил из комнаты.

– И что он такой дерганый?

Он вернулся со второй табуреткой, поставил ее у подоконника, сел, чокнулся с Таней и залпом заглотил полстакана. Таня отхлебнула «коктейль». Очень даже ничего.

– У-х, хорошо пошла! – крякнул Генерал. – Меня, кстати, Володя зовут.

– А меня Таня.

– Ну вот и познакомились. А то, понимаешь, третий день все «генерал», да «красивая»!

– А разве я не красивая?

– Ты-то? Ух! – Генерал облизнул кончики пальцев.

– А ты чем не генерал?

– Генерал-то генерал, только по другому ведомству... – Голос его скис. Он задумался и скоро ожил: – А вообще мне по фамилии кликуху дали. Из Генераловых мы.

– Мне нравится. Я буду звать тебя «мой генерал», можно? А ты зови меня «красивая», это так приятно...

Генерал закурил и задумчиво свел глаза к переносице, глядя на огонек папиросы.

– Знаешь, – проговорил он, – когда ты меня поцеловала тогда, я сначала решил, что ты бл... ну, дворовая, понимаешь?

– Ты хотел сказать блядь? – со спокойной улыбкой спросила Таня. – Так не стесняйся. Я не терплю только, когда матом дырки между словами залепляют.

Так открыто и по-простому сказануть не всякая может. А из уст гладенькой папенькиной дочки Генерал ни в коем случае не ожидал. Даже маленько подрастерялся:

– Словом, амара молодая... А потом смотрю на тебя, смотрю... нет, думаю... И все смотрю... А назавтра, когда у «Зенита» тебя ждал, ох и злился! Ну, думаю, динамистка! Ну, получила назад бим-боры свои драгоценные – и отваливай, что в гляделки-то играть было? И решил, разыщу тебя непременно, накажу... А потом думаю, стоп, что это я так раздухарился. Ну, накрутили мне хвоста, ну, потоптался по холодку, как фраер – всего делов! А как ты появилась, знаешь, я как оттаял весь. Тепло так стало... Эх, зацепила ты меня, красивая...

И дрожащей рукой налил себе еще коньяку. Лукавил он самую малость.

Таня подняла недопитый стакан.

– Теперь за тебя, мой генерал! Он вздрогнул. Капелька коньяка упала на потрескавшуюся краску подоконника.

– А я за тебя, красивая!

– Нет, сначала за тебя. До дна.

И Таня, залпом выпив, подставила ему свой стакан.

– То же самое. Теперь за меня.

Выпили и за Таню. Она придвинула табуретку к стене, привалилась

к ней спиной и взяла папиросу.

– Подкинь мне сумочку, будь другом. Рядом с твоим локтем.

Она достала свой «Эол» и побрызгала в папиросу. Генерал с любопытством следил за ней. В глазах его появился блеск.

– Это ты зачем?

– Приятнее, – сказала она, выпуская дым. – И не так потом табачищем воняет. Хочешь попробовать?

И она протянула ему дымящуюся папиросу.

– Косяк по кругу? – Он усмехнулся, взял папиросу, затянулся и сморщился. – Как в аптеке.

Сделав еще две-три неглубокие затяжки, она встала и потянулась, не упустив из виду, как он впился глазами в ее рельефно обозначившуюся грудь.

– Что-то я засиделась...

Он резко вскинул голову. В его взгляде было отчаяние.

– Как?! Погоди...

– Да я не в том смысле. Просто подвигаться хочется. Вон маг на тумбочке стоит. Может, станцуем?

– Ага, – выдохнул он с явным облегчением. – Что поставим?

– Рок какой-нибудь. «Дип Пёпл» у тебя есть?

– Обижаешь, начальник.

Он встал, открыл на полке ящик с кассетами, и, не снимая его, начал перебирать. Таня следила за его движениями сквозь дым.

В школе она не курила. После школы – другое дело, а иногда и дома, только не в своей комнате. Мать сама не вынимает сигарету изо рта и запаха не учует. А если и учует, то что? Пожмет плечами и отойдет, а на другой день Таня найдет где-нибудь на видном месте пачку обалденных сигарет. Такая вот у нее Ада! Вполне можно было бы расконспирироваться, хотя бы дома, но просто не хочется, по скрытности характера.

Он перекрутил найденную пленку на магнитофоне и включил воспроизведение. Понесся мощный, изысканный рок, с потрясающим вокалом Гилла-на и неповторимым органом Джона Лорда. Генерал еще не отошел от магнитофона, а Таня уже извивалась в ритмичном танце. Генерал встал напротив нее и, внимательно следя за ее движениями, начал их копировать.

«Пластичный, – подумала Таня. – Здорово у него выходит».

Когда эта песня закончилась, оба, раскрасневшиеся, плюхнулись на табуретки.

– Уф-ф! – сказал Генерал. – Ну ты даешь, красивая. Всю душу из старика вытряхнула. Таня прищурилась.

– Старика? И не стыдно тебе пенсионером прикидываться, в двадцать два-то года?

– Мне двадцать пять, вообще-то... А тебе?

– Почти шестнадцать, – чуть накинула Таня.

– Иди ты! – недоверчиво воскликнул Генерал.

– А ты думал, сколько?

– Ну, восемнадцать, девятнадцать... – Тут уж накинул он.

– Неужели так старо выгляжу?

– Нет, понимаешь... Повадка у тебя...

– Что, нахальная?

– Нет... взрослая... Ну, умная, что ли. Не шмакодявистая...

– Мерси.

– Я думал, ты работаешь уже, или в институте учишься. А ты... школьница, наверное?

– Угу. Как в песне. – И она стала напевать: – Я гимназистка восьмого класса...

– Пью самогонку заместо кваса, – подхватил Генерал приятным тенорком.

– Ах, шарабан мой, американка! А я девчонка, я шарлатанка, – закончили они хором и дружно рассмеялись.

– Давай еще подрыгаемся.

Таня встала и потянула Генерала за руку.

– Эх-ма, щас качучу отчебучу! – вздохнул он и вышел вместе с Таней на середину комнаты. Минуты через полторы быстрая вещь кончилась, и началась медленная. Таня любила эту грустную, пронзительную песню, хотя и не знала, как она называется:

– When the sun goes to bed, that's the time you raise your head... – подпевала она, положив ладони на плечи Генералу.

– Ого, и по-английски сечешь? – с восхищением спросил Генерал.

– Маненько ботаю, – весело отозвалась она.

Генерал хихикнул, думая про себя: «Эта сучка сама отчебучит».

Чарующая песня текла дальше. Они танцевали, почти не сходя с места. Таня обвила руками шею Генерала и плотно прижалась к нему. Она слышала, как учащается его дыхание, чувствовала, как упирается ей в живот набухающий твердый комок под его брюками...

Вдруг его лицо побледнело и перекосилось, и он легко, словно пушинку, поднял ее на руки и понес к матрацу.

Он медленно, бережно положил ее на полосатое покрывало к самой стенке. Она заложила руки за голову и молча, в ожидании, смотрела на него. Генерал навис над нею, оскалившись, с закрытыми глазами, цепенея. «Ну, горилла! – неожиданно пронеслось в Таниной голове. – Мне это надо?» Она поспешила отогнать непрошеную мысль.

Вдруг Генерал лицом вниз рухнул на матрац рядом с Таней. Лежал, не поднимая головы, молчал.

– Paint your face with despair... – выводил ангельский голос Яна Гиллана.

Таня ждала. Минуты тянулись. Она не понимала, что происходит. Закружилась голова – то ли от резкого эмоционального спада, то ли от облегчения. Она коснулась ладонью его затылка.

– Что, милый, что?

– Убери клешню, – прошипел он сквозь зубы.

– Что? – Краска ударила ей в лицо.

– Уйди, – сдавленно произнес он. – Прошу тебя...

Она перелезла через него, попутно выключив магнитофон, и в тишине прошла к окну. Такой пощечины не заслужила. Тут что-то не так. Бледная как стенка, она налила полстакана лимонаду, не спеша выпила, потом налила еще, подумав, добавила коньяку и, вернувшись к постели, присела на самый краешек.

Генерал по-прежнему лежал, уткнувшись лицом в подушку. Она поднесла стакан к его голове.

– Вот, миленький, выпей.

– Уйди, – глухо повторил он.

Тут она завелась. Поставила стакан на тумбочку и прилегла грудью на спину Генералу. Правой рукой она стала тихо гладить его затылок, уши, шею.

Он молчал, не поднимая головы.

– Тебе плохо? – еле сдерживая себя, чтобы сверху его не пришлепнуть, спросила Таня как можно ласковей.

– Н-нет, – еле слышно ответил он.

– Тебе плохо со мной, да?

– Нет-нет, – ответил он, уже громче.

– Тогда что?

Он молчал. Она приподнялась, сняла стакан с тумбочки и вновь поднесла к голове Генерала.

– Выпей, родной мой. Выпей, и все пройдет... – пел ее голосок елеем.

Он чуть повернул голову, покосился на Таню красным глазом, потом перевернулся, приподнялся, взял стакан из Таниной руки и жадно, запрокинув голову, выпил. Потом с силой швырнул стакан через всю комнату. Чудом не задев телевизор, стакан ударился о противоположную стену и разлетелся вдребезги.

Генерал молча, тяжело смотрел на Таню. По-звериному. Загнанным волком. Ее как обожгло. Она увидела истинное лицо, во всем совпадающее с ее ожиданиями и грезами. Вот таким он был ей желанен. Дикая, безудержная стихия рванулась из глубины ее сознания. Она порывисто обняла его и стала покрывать это скорбное лицо поцелуями. Рот с опущенными уголками, нос, лоб, скулы, открытые глаза. Через некоторое время она почувствовала, что его губы шевельнулись и он начал отвечать ей слабыми, какими-то неуверенными поцелуями. Мозг, лихорадочно выискивающий твердую почву, отметил новое движение. Мысли устаканивались. Потом он взял ее за плечи и стал отводить их назад. Она немного отодвинула лицо от его лица и посмотрела на него. Ситуация стала контролируемой.

– Налей мне, – хрипло сказал он. – Коньяку. Полный.

Она поднялась, подошла к окну, налила из пузатой бутылки в уцелевший стакан. Снова захотелось ему врезать.

Он перекинул ноги через край и резко сел. Взяв принесенный стакан, он одним глотком выпил половину и уже медленно, прихлебывая, стал допивать остальное. Таня села рядом с ним, прижавшись бедром к его бедру, и положила руку ему на плечо. Он допил, поставил стакан на пол и замер, чуть покачиваясь вперед и назад. Молчала и Таня. Она ждала.

Так прошло около минуты. Потом Генерал резко выпрямился, так что Танина рука слетела с его плеча, отодвинулся от нее и посмотрел ей прямо в глаза.

– А, ладно, – он махнул рукой и криво усмехнулся. – Все равно, в последний раз видимся. – Она кивнула, нутром чуя, что это далеко не так и никуда он теперь не денется. Если уж овладела собой, поломает и его. Что на самом деле уже случилось. – Никому не говорил, а тебе скажу. Знаю, не продашь...

Таня кивнула, ничего не говоря. Ее слова были сейчас не нужны.

– Я ведь мальцом-то шустрый был, из ранних. И марусю имел не из дворовых каких-нибудь, а справную, взрослую, майорскую жену. А потом – первая ходка, по малолетству еще, ну и... Короче, подсел я на Дуньку Кулакову, и крепко. А что делать? Баб на зоне, считай, не было, а петухов драть как-то западло... Ну, откинулся, значит, первым делом к крале своей зарядил, чин чином, букет сирени, шампанского пузырь... И по нулям. Полная параша. Звиздец без салюта. Озверел я тогда, загулял по-черному, на взросляк по бакланству пошел, позорно. А там все по новой. – Он плеснул себе еще коньяку, выпил, закурил, посмотрел на Таню. Та, хоть почти ни слова из его рассказа не поняла, кивнула со значением. – Я потом и лечиться ходил, да без толку все. Так вот и живу на самообслуживании. Иногда от тоски на бан сгоняешь, снимешь сусанну позабубенней, в парадняке оприходуешь – и вся любовь.

Красочный язык Генерала окатил своей новизной, а потому в суть проблемы Таня въехала не сразу, а лишь тогда, когда он упомянул о лечении. Читала она об этом брошюрку, тайком подцепленную на Никитиной полочке, «Мы мужчины» называется... Что ж, дело житейское, хотя больше по части прыщавых подростков. Ой, темнит что-то волчара, только вот зачем? Ладно, родной, хочешь поиграть, я согласна. Поглядим, надолго ли тебя хватит.

А Генерал поднял голову и, не глядя на Таню, тусклым, бесцветным голосом сказал:

– Все. Это все. Иди. Кому расскажешь – убью. Но она не ушла. Ведь слова его не на это же рассчитаны. Она вновь ощутила себя опытной, мудрой женщиной – и не беда, что опыт этот не наработан ею, а словно подарен свыше. Свыше ли? Взяв в ладони его лицо, она стала покачивать его, как младенца, приговаривая:.

– Бедный-бедный Генерал... глупый-глупый Генерал...

Он опешил.

– Чего?

Она перестала покачивать, но руки с его лица не сняла.

– Послушай меня, глупенький мой, только не перебивай. Смотри мне в глаза, отвечай на вопросы и думай, прежде чем говорить.

Он криво усмехнулся.

– Ну ты наглая! Прямо опер! Смотреть в глаза! Отвечать на вопросы!

– Опер так опер. По-твоему, все твои беды от того, что ты не можешь нормально впердолить?

И опять она его срезала! На этот раз словцом, которого он никогда не слышал, но смысл которого был ясен предельно. Вот это девчонка!

– Д-да...

– Ну и дурак!

Он вскинулся, но увидев в больших золотистых глазах лишь нежность, присмирел.

– Так вот, все твои беды от того, что ты никого не любил и тебя никто не любил. Потому что если любишь человека, то хочешь дать ему такое счастье, которое будет счастьем для него, а не для тебя... А он, если любит, даст тебе твое счастье... А изъяны исправит только любовь. Согласен?

– Ну?..

Он не понимал, куда она клонит, и затаился.

– И если, приходя ко мне, ты будешь думать только обо мне, а не о том, получится впердолить или нет, то все будет хорошо. Согласен?

– Ну...

Он натужно соображал, чё ей надо.

– И если я, приходя к тебе, буду думать не о том, хорошо ты мне вставишь или нет, а о том, хорошо ли тебе со мной, то тебе действительно будет хорошо... Согласен?

– Ну.

Таня как-то резко помягчела и отвела взгляд.

– И ты, мой генерал, нужен мне таким, какой ты есть, – сказала она и положила голову ему на колени.

Он стал молча, рассеянно гладить ее медные кудри. Она лежала и тихо-тихо мурлыкала. Так прошло минуты три.

И тут Таня поднялась.

– Вот что, генерал, поставь-ка музыку. Только поспокойнее.

Он вскочил с матраца и принялся рыться в пленках. Таня подошла к окну и налила полстакана коньяка, дополнив доверху лимонадом. Она на ходу выпила половину, а другую поставила у магнитофона и отошла в центр комнаты.

Генерал отыскал нужную кассету и установил ее на магнитофон. За спиной он услышал какие-то движения, но не придал им значения. Когда он включил магнитофон и повернулся к Тане, она стояла посреди комнаты, покачиваясь и сжимая что-то в кулаке. Он хотел подойти к ней, но она сказала:

– Стой. Он встал.

– Возьми стакан. Он взял.

– Выпей. Он выпил.

– Поставь стакан. Он поставил.

– Сделай погромче.

Он сделал. Полились звуки «Джейн Би», прославившей несколько лет назад молодую певицу Джейн Биркин.

– Сядь.

Он сел.

– А теперь смотри на меня и только на меня.

Он стал насмешливо смотреть. Таня плавно подняла обе руки вверх и так же плавно изогнулась, чуть заметно поводя бедрами в такт музыке. Она немного развернулась в движении, еще немного, оказавшись к Генералу боком, потом спиной. Он смотрел на нее. «Ну стерва отчаянная!» – залюбовался ее откровенными движениями. Она описала полный круг и вновь оказалась лицом к Генералу.

– Скажи-ка, Генерал, только честно, кто лучше-я или Дунька твоя Кулакова? – весело спросила она и, не дав ему ответить, бросила ему в лицо то, что до сих пор сжимала в ладошке.

Он поймал, поглядел – и захохотал, сообразив, что такую понтами не возьмешь, жути не нагонишь.

В его руке были ее кружевные трусики.

В тот памятный день победила дружба – к полному удовлетворению сторон. С того самого мига, когда губ его коснулись губы чудного создания, словно явившегося из другого мира, Генералу до дрожи, до обморока хотелось овладеть этим юным, волшебным телом, но весь жизненный опыт, выработанная с годами звериная осторожность, работавшая уже на уровне инстинкта, сопротивлялись отчаянно: опомнись, Генерал, она ж малолетка, явно из высокопоставленной семьи, и сама куда как не простая, стерва та еще, потом не расхлебаешься. Приключений захотелось? Плюнь и забудь! Но плюнуть и забыть не получалось, ангельское личико в опушке рыжих волос так и стояло перед глазами, задорно подмигивало, уходить не собиралось. Трепетал, как мальчишка, на свиданку к «Зениту» собираясь, а ведь поклялся себе, что не пойдет никуда. А что перечувствовал, пока ждал ее, неведомым богам молился, чтоб не пришла и – чтобы пришла поскорее!.. Пришла... А как готовился на случай ее визита – прибрался капитально, тортик через блатных спроворил, коньяк французский. И все себя убеждал, будто хлопоты эти для себя исключительно, будто не ждет он никого на славный революционный праздник, будь он неладен! Сердце чуть из груди не выскочило, когда сама предложила: «Пошли к тебе!» А когда распалила его до невозможности, тут уж не до опыта, не до осторожности, не до мыслей было, завалить бы только поскорей... И тут облом, поворот на полшестого. Ушел его шурик в глухую несознанку. Эта внезапная незадача отрезвила Генерала, вмиг скумекал срочно пургу прогнать насчет рукоделья и соответствующей неспособности. Решил так: пусть послушает, может, вспыхнет, уйдет, дверью хлопнув – и конец всем сложностям. Не ушла, и более того...

Честно говоря, не только туфта содержалась в его балладе... Было дело, чего уж там, и картинки были, быками из стенгазеты по его заказу изготовленные, и сеансы в каптерке, когда выкаблучивалась перед ним «Арабелла», самая ходовая зоновская манька, обряженная в прикид жены – кокетливый паричок, светлое платьице с воланами, а под ним кружевные трусики. Развернется, бывало, к нему своей женственной трахшей, да в самый решительный момент этими самыми трусиками в него и запустит. Кай-фец!.. А эта ведьмочка рыжая будто мысли его прочла. Словил он тогда ее трусики – ну и... в общем, это самое... отсалютовал в подштанники. На том и успокоился. Может, оно и к лучшему? Там видно будет, но, похоже, к лучшему... А в сейф мохнатый можно и к Тайке-продавщице слазать, благо опрятна и до мужчин охоча. Только вот не тянет что-то...

А Таня? Для нее этот день оказался победным и весьма поучительным. Утром, отправляясь на встречу с Генералом, она вполне настроилась на то, что покинет его логово уже не девушкой, даже обзавелась на этот случай противозачаточной таблеткой из Адиных запасов. Особого восторга по поводу предстоящего она не испытывала, но что поделаешь – так природа захотела. И рано или поздно... Откровений дефлорированных подружек Таня наслушалась с лихвой.

Оказавшись же в его комнате, она поняла, что хочется ей совсем другого. Пройти по канату, натянутому над бездной. Подчинить своей воле сильного и опасного самца, укротить в нем самое неукротимое – половой инстинкт. Овладеть им, не дав овладеть собой – и при этом ничем не выказать истинных своих намерений... Зачем? А потому что страсть как охота самой порулить пиратским кораблем, раз уж возник такой на горизонте...


27 июня 1995 | Черный ворон | cледующая глава