home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 11

Район вокруг больницы Джустиниани находился недалеко от дома Брунетти географически, но он был не слишком хорошо с ним знаком, – несомненно, потому, что располагался как раз между его домом и теми частями города, куда у него обычно появлялись причины ходить. Он оказывался там, только когда приходилось отправляться на Джудекка, или в воскресенье: изредка ходили с Паолой на Дзаттере посидеть на солнышке в плавучем кафе и почитать газеты.

То, что он знал об этом районе, состояло столь же из легенд, сколько из фактов, как почти вся информация, которой располагали и он, и его сограждане-венецианцы о своем городе. Вон за той стеной – сад бывшей кинозвезды, которая теперь замужем за промышленником из Турина. А за этой был дом последнего из рода Конрадини, по слухам, не выходившего из дома двадцать лет. Там – дверь, ведущая к дому последней Доны Сальва: эту даму видели только на премьерах опер, всегда в королевской ложе и всегда в красном. Он относился к этим стенам и дверям, как дети – к героям мультиков и телесериалов; узнавал их, и, подобно этим персонажам, дома и палаццо говорили ему о молодости и о другом видении мира.

Как дети перерастают кривляния Тополино [23] или Браччо ди Ферро и начинают видеть за ними иллюзию, так он за годы службы в полиции осознал темные стороны реальности, притаившейся за стенами его юности. Та самая кинозвезда пила, а промышленника из Турина дважды арестовывали за то, что он ее бил. Последний из рода Конрадини и впрямь не выходил из дому двадцать лет, – его держали за толстой стеной, где наверху воткнуто битое стекло, под присмотром троих слуг, не разуверявших его в том, что Муссолини и Гитлер до сих пор у власти и только это спасает мир от жидов. Что касается Доны Сальва, трудно представить, что она посещает оперу в трепетной надежде впитать вибрации, возбуждаемые материнским духом, – мать ее умерла в этой ложе шестьдесят лет назад.

Дом престарелых тоже стоял за стеной – высокой. Название на бронзовой табличке; тут же часы посещения: с девяти до одиннадцати утра ежедневно. Позвонив в колокольчик, Брунетти отступил на несколько шагов, но так и не разглядел стекла, вставленного в верх стены. Вряд ли кто-нибудь из обитателей этого дома имел силы забраться на эту стену, стекло там или не стекло, напомнил он себе, а украсть у этих стариков, с их не слишком твердым умом, нечего, разве что жизнь.

Дверь открыла монахиня в белом облачении, едва доходящая ему до плеча. Он инстинктивно нагнулся, когда говорил с ней:

– Добрый день, сестра. У меня назначена встреча с доктором Мессини.

Она поглядела на него озадаченно:

– Но доктор бывает здесь только по понедельникам.

– Сегодня утром я разговаривал с его секретарем, – объяснил он, – и мне сказали, что я могу прийти к четырем часам, чтобы обсудить перевод сюда моей матери. – И глянул на часы, не желая демонстрировать ей свое неудовольствие.

Секретарь точно указал время встречи, так почему же никого не найти?

Монахиня улыбнулась, и только теперь Брунетти увидел – она совсем молодая.

– О, тогда это у вас встреча с Dottoressa Альберта, заместителем директора.

– Возможно, – дружелюбно согласился Брунетти.

Она отступила и пропустила Брунетти – дверь вела в большой квадратный двор с крытым колодцем в середине: здесь нашли ранний приют розы, уже все в крупных бутонах, и темная сирень, цветущая в углу, он сразу почувствовал ее дивный аромат.

– У вас тут очень красиво, – проявил он инициативу.

– Да, правда же? – поддержала она, повернулась и повела его к дверям по другую сторону двора.

Пока шли через залитый солнцем двор, в тени под балконом, который перекрывал две стороны двора, Брунетти увидел их. В едином ряду, как иллюстрация к memento mori [24], сидели они – шестеро или семеро, – неподвижные в своих креслах на колесах, уставясь перед собой пустыми, как на греческих иконах, глазами. Он прошел прямо перед ними, но никто из стариков никак на это не отреагировал и не обратил на него никакого внимания.

Внутри дома – стены веселенького желтого цвета, вдоль них на уровне пояса везде шли поручни. Полы без единого пятнышка, лишь кое-где красноречивые черные пометки – от шаркающих резиновых покрышек кресел.

– Вот сюда, пожалуйста, синьор! – И молодая монахиня повернула в коридор слева.

Он последовал за ней, успев заметить, что помещение, которое когда-то было главным банкетным залом, с фресками и канделябрами, все так же служило этой цели, но теперь здесь столы с покрытием из твердой пластмассы и стулья из цельного пластика.

Монахиня остановилась перед дверью, стукнула в нее и, услышав что-то изнутри, открыла и придержала.

Кабинет, куда вошел Брунетти, поразил его – наполнен волшебным сиянием: высокие окна, целый ряд, выходили во внутренний двор, и свет, попадавший внутрь, отражался от мелких блесток слюды венецианского пола. Единственный стол стоял перед окнами, и сначала ему не удавалось различить, кто за ним сидит. Но вот глаза его приспособились к световому потоку и выявили фигуру плотной женщины в чем-то вроде темной спецовки.

– Dottoressa Альберти? – Он слегка выдвинулся вперед и вправо, чтобы оказаться в тени, отбрасываемой участком стены, что разделял окна.

– Синьор Брунетти? – поднялась она и обошла стол, направляясь к нему.

Первое его впечатление верно: крупная женщина, ростом почти с него, да и весом не уступит – основной сосредоточен на плечах и бедрах. Такие круглые, румяные лица бывают у женщин, наслаждающихся едой и питьем. На удивление крохотный носик со вздернутым кончиком; янтарные, широко расставленные глаза, без сомнения лучшая ее черта. Спецовка оказалась довольно успешной попыткой задрапироваться в черную шерсть.

Он протянул руку и пожал ее ладонь, с удивлением обнаружив вместо руки очередного дохлого хомячка – так много женщин отличаются таким рукопожатием.

– Я рад встрече с вами, Dottoressa, и благодарен, что нашли время побеседовать со мной.

– Это часть нашего вклада в общество, – просто отвечала она.

Только через секунду Брунетти понял – а ведь она совершенно серьезна.

Когда он был усажен в кресло перед ее столом и отказался от кофе, предложенного ею, то объяснил цель своего визита: они с братом – он это говорил секретарю по телефону – обсуждали перевод своей матери в Сан-Леонардо, но хотели узнать что-нибудь о нем, прежде чем решиться на этот шаг.

– Сан-Леонардо открылся шесть лет назад, синьор Брунетти, благословлен патриархом и укомплектован отличными сестрами из ордена Святого Креста.

Брунетти кивнул, как бы подтверждая, – да, он узнал облачение монахини, которая провожала его в кабинет.

– У нас смешанные услуги, – объяснила она.

– Боюсь, не знаю, что это значит, Dottoressa, – поспешил откликнуться Брунетти, не дав ей продолжить.

– Это означает, что у нас есть пациенты, которые находятся здесь как клиенты государственного здравоохранения, и оно отвечает за их содержание. Но у нас также есть и частные пациенты. Не могли бы вы мне сказать, какого рода пациенткой будет ваша матушка?

Долгие дни, проведенные в коридорах бюрократии, когда он добывал для матери право на лечение – его за сорок лет уже заработал отец, – вполне убедили Брунетти, что мать – пациентка, за которую платит государственная система здравоохранения. Однако он улыбнулся и сказал:

– Она, конечно, будет частной пациенткой.

При этой новости Dottoressa Альберти будто расплылась и заполнила собой еще больше пространства за столом.

– Вы, конечно, понимаете, что в том, как обращаются с пациентами, разницы нет никакой. Мы хотим знать это только потому, что форма услуги меняет форму счетов.

Брунетти кивнул и улыбнулся, как если бы поверил ей.

– А как здоровье вашей матушки?

– Нормально. Да, вполне.

Ответ на этот вопрос заинтересовал ее как будто меньше, чем на предыдущий.

– Когда вы или ваш брат хотите ее перевезти?

– Мы собирались это сделать до конца весны.

Dottoressa Альберти, услышав это, проделала свои кивки и улыбку.

– Но, конечно, – добавил Брунетти, – я не хотел бы этого делать, пока не получу представления об услугах, которые вы предлагаете.

– Разумеется. – Dottoressa Альберти потянулась на левый фланг стола, где лежала тонкая папка. – Вот тут у меня вся информация, синьор Брунетти. Здесь содержится полный перечень услуг, доступных нашим пациентам; список медицинского штата; краткая история ордена Святого Креста; список наших покровителей.

– «Покровителей»? – вежливо переспросил Брунетти.

– Тех членов общества, которые замечены в хороших отзывах о нас и позволили нам воспользоваться их именами. Нечто вроде рекомендации, свидетельствующей о высоком качестве нашей заботы, предоставляемой пациентам.

– Несомненно. Я понял. – Брунетти отмерил кивок. – А список расценок там есть?

Dottoressa Альберти, даже если и нашла это бестактным или безвкусным, оставила свое мнение при себе и утвердительно кивнула.

– Есть ли у меня возможность пойти осмотреться здесь, Dottoressa? – И, заметив ее удивление, добавил: – Попробую получить представление, будет ли наша мать счастлива здесь. – И отвернулся от нее, изобразив интерес к книгам, стоявшим на полках вдоль стен.

Не желал предъявлять никаких свидетельств двойной лжи: ведь его мать и к их услугам никогда не прибегнет, и никогда уже не будет счастлива.

– Почему бы кому-нибудь из сестер не провести вас по филиалу, синьор Брунетти, по крайней мере по некоторым его частям.

– Это было бы очень мило с вашей стороны, Dottoressa. – И с любезной улыбкой встал.

Она нажала кнопку на столе, и через несколько минут в кабинет без стука вошла та самая молодая монашка.

– Да, Dottoressa?

– Сестра Клара, я хотела бы, чтобы вы провели синьора Брунетти и показали ему дневную комнату и кухню и, может быть, одну из личных комнат тоже.

– Еще одно, Dottoressa. – Он как будто только что об этом вспомнил.

– Да?

– Моя мать очень религиозна, весьма благочестива. Если возможно, я хотел бы перекинуться несколькими словами с матерью-настоятельницей.

Заметил, что она собирается возразить, и заторопился:

– Не то чтобы я в чем-то был не уверен, – слышал о Сан-Леонардо только хвалебные отзывы. Но я обещал своей матери, что поговорю с ней. И не могу солгать ей, если не поговорю. – И улыбнулся совершенно мальчишеской улыбкой, умоляя ее вникнуть в ситуацию.

– Ну, это не совсем обычно… – начала она и повернулась к сестре Кларе. – Вы думаете, это возможно, сестра?

Монахиня кивнула:

– Я как раз видела мать-настоятельницу – она шла из часовни.

Dottoressa Альберти, обернувшись к Брунетти, сказала:

– В таком случае вы сможете немного поговорить с ней. Сестра, проведите, пожалуйста, синьора Брунетти к матери-настоятельнице после того как он посмотрит комнату синьоры Вьотти.

Та наклонила утвердительно голову и пошла к двери. Брунетти шагнул к столу и протянул через него руку.

– Вы мне очень помогли, Dottoressa. Благодарю вас.

Она встала, чтобы пожать ему руку.

– Добро пожаловать к нам, синьор. Если смогу, отвечу на любые ваши дальнейшие вопросы, пожалуйста, звоните, когда пожелаете. – Взяла папку и вручила ее Брунетти.

– Ах да! – И принял ее с благодарной улыбкой, прежде чем повернуться к двери.

Когда достиг выхода, еще раз повернулся и напоследок снова поблагодарил, прежде чем выйти за сестрой Кларой.

Во дворе она повернула налево, снова вошла в здание и направилась по широкому коридору. В конце его в большой светлой комнате сидела кучка стариков. Двое или трое вели разговоры, – по видимости бессвязные от долгих повторений. Полдюжины сидели в своих креслах – вспоминали, о чем-то сокрушались…

– Это дневная комната, – без необходимости пояснила сестра Клара.

Оставив Брунетти, приблизилась и подняла журнал, который вывалился из руки старой женщины; отдала его ей и задержалась немного поговорить. Он услышал несколько подбадривающих слов на венецианском диалекте и обратился к ней тоже на диалекте:

– А тем домом, где сейчас моя мать, тоже управляет ваш орден?

– Это какой? – спросила она, как видно, не из любопытства, но по привычке выражать сочувствие. Что ж, это естественно при том, чем она занимается.

– В Доло.

– А-а… да, наш орден там уже много лет. Почему вы хотите перевести мать сюда?

– Так будет ближе и ко мне, и к брату. Может быть, и жены наши более охотно станут к ней заходить.

Клара кивнула, – кому как не ей знать: неохотно посещают люди стариков, особенно если это не их родители. Проводила его обратно по коридору и во двор.

– Там много лет была одна сестра… кажется, ее перевели сюда, примерно год назад, – молвил Брунетти рассчитанно небрежно.

– Да, и как ее звали? – На этот раз в голосе вежливое любопытство.

– Сестра Иммаколата. – Он глядел на нее с высоты своего роста – как отреагирует.

Не уловил – то ли споткнулась, то ли слишком сильно топнула по неровному мощению.

– Вы ее знаете?

Явно борется с собой, чтобы не лгать. Наконец сказала «да».

Делая вид, что не заметил ее реакции, он стал доверительно объяснять:

– Эта сестра очень добра была к моей матери, вот она и привязалась к ней. Мы с братом с такой радостью узнали, что сестра здесь. Она, ну, вы понимаете… вроде как успокаивающе действовала. – Опять кинул взгляд сверху. – Уверен, вам-то известно, как это бывает со стариками. Иногда они… – и не договорил.

Сестра Клара открыла очередную дверь:

– А это кухня.

Брунетти осмотрелся – надо проявить интерес.

Закончив инспекцию кухни, пошли в противоположном направлении – к лестнице.

– Пациентки там, наверху. Синьора Вьотти сегодня уехала с сыном на денек, так что вы можете посмотреть ее комнату.

Брунетти не стал говорить сестре, что, по его мнению, подумала бы об этом синьора Вьотти, и последовал за ней по еще одному коридору – этот окрашен в светло-кремовый цвет с теми же вездесущими поручнями.

Клара открыла дверь, и он заглянул в комнату и произнес все, что полагается говорить при встрече с уютной стерильностью. По окончании этой процедуры сестра опять направилась к лестнице.

– Прежде чем повидать мать-настоятельницу, я хотел бы поздороваться с сестрой Иммаколатой, – выразил желание Брунетти и поспешно добавил: – Если возможно, конечно, – если не буду отрывать сестру от ее обязанностей.

– Сестры Иммаколаты здесь больше нет, – сообщила она сдавленным голосом.

– О, как жаль, грустно это слышать. Моя мать будет очень расстроена. И брат тоже. – Попытался придать голосу интонацию покорности, – он мыслит философски. – Но дело Господне надо делать независимо от того, куда нас направляют. – Монахиня никак на это не отозвалась, и он поинтересовался: – Что, ее перевели на работу в другой дом престарелых, сестра?

– Ее больше нет с нами.

Он резко остановился, будто в изумлении:

– Умерла? Господи Боже, сестра, это ужасно! – Потом, вспомнив о благочестии и о том, что оно предписывает, прошептал: – Да помилует Господь душу ее!

– Да помилует Господь душу ее, истинно так. – И обернулась к нему. – Она ушла из ордена. Не умерла. Один пациент застал ее за кражей денег из его комнаты.

– Господи, какой кошмар! – воскликнул Брунетти.

– А когда он поймал ее, она толкнула его на пол и сломала ему запястье. Потом ушла, просто исчезла.

– Полицию вызывали?

– Нет, по-моему. Никто не хотел устраивать скандал.

– Когда это случилось?

– Несколько недель назад.

– Ну, думаю, надо сообщить в полицию. Такая личность не должна гулять на свободе. Воспользоваться доверием и слабостью стариков… это отвратительно.

Сестра Клара воздержалась от ответных комментариев. Впустила его в узкий холл, повернула направо и остановилась перед тяжелой деревянной дверью. Постучалась, услышала изнутри голос, открыла дверь и вошла внутрь. Через несколько секунд она появилась:

– Мать-настоятельница примет вас.

Брунетти поблагодарил ее:

– Permesso. – И ступил внутрь, закрыв за собой дверь – узаконил свое присутствие здесь.

Огляделся: практически пусто, единственное украшение – огромное резное распятие на дальней стене. Возле него стояла высокая женщина в орденском облачении с соответствующих размеров крестом на широкой груди. Выглядела она так, будто пребывала до того на коленях перед распятием и только что поднялась. На Брунетти смотрела без любопытства и без энтузиазма.

– Да? – проговорила она так, будто он оторвал ее от интереснейшей беседы с джентльменом в набедренной повязке.

– Я спрашивал, можно ли поговорить с матерью-настоятельницей.

– Я – мать-настоятельница ордена. Что вам угодно?

– Мне бы узнать немного об ордене.

– С какой целью?

– Чтобы лучше понимать вашу святую миссию, – ответил он абсолютно нейтральным тоном.

Она двинулась от распятия к креслу с жесткой спинкой, слева от пустого камина. Опустившись в него, указала Брунетти на кресло поменьше, слева от нее. Он уселся лицом к ней.

Настоятельница долгое время ничего не говорила – знакомая ему тактика: обычно провоцирует человека заговорить, причем необдуманно. Молчал, изучая ее лицо: в темных глазах светится ум; тонкий нос говорит об аристократизме или аскетизме.

– Кто вы? – спросила она.

– Комиссар Гвидо Брунетти.

– Из полиции?

Он кивнул.

– Нечасто полиция является с визитом в монастырь, – констатировала наконец, после длинной паузы.

– Это зависит от того, что происходит в монастыре, полагаю.

– И что это значит?

– Именно то, что сказано, мать-настоятельница. Мое присутствие здесь вызвано тем, что происходит среди членов вашего ордена.

– Например? – иронически осведомилась она.

– Например, злостная клевета, оскорбление личности, недонесение в полицию о преступлении. И это лишь те преступления, которым я сам был свидетелем и готов давать показания.

– Я не имею понятия, о чем вы говорите.

Брунетти ей поверил.

– Член вашего ордена сегодня рассказал мне, что Мария Теста, ранее известная как сестра Иммаколата, была членом вашего ордена, исключена из него за попытку украсть деньги у одного из ее пациентов. Далее мне сказали, что при попытке совершить кражу она толкнула того, кто был жертвой, на пол, сломав ему запястье.

Подождал, не последует ли комментария, и, убедившись, что его нет, продолжал:

– Если все это произошло, то совершено преступление, и не одно: второе состоит в том, что о первом не сообщили в полицию. Если же всего этого не произошло, то персона, которая рассказала мне это, обвиняется в злостной клевете.

– Это вам сестра Клара наговорила?

– Не имеет значения. Важно, что в этом обвинении может отражаться ни на чем не основанное убеждение, существующее среди членов вашего ордена. – Помолчал и добавил: – Если ничего не было.

– Ничего не было, – молвила она.

– Тогда почему ходит такой слух?

Первый раз она улыбнулась – не слишком привлекательное зрелище.

– Вы же знаете женщин: сплетничают, особенно друг о дружке.

Брунетти – всегда был в этом уверен, только касательно мужчин, – слушал, но не реагировал. Она продолжала:

– Сестра Иммаколата вовсе не бывший, как вы полагаете, член нашего ордена. Совсем наоборот – она все еще связана своими обетами.

Затем, поскольку он мог не знать, каковы они, перечислила, отгибая пальцы правой руки:

– Бедность. Целомудрие. Смирение.

– Если она решила уйти, то по какому закону остается членом вашего ордена?

– По Божьему закону!

Резкость ее ответа свидетельствовала: она больше него знает о таких вещах.

– Имеет ли этот специфический закон легальную силу?

– Если нет, то с обществом, которое это дозволяет, что-то не так.

– Охотно допускаю, что с нашим обществом много всего не так, мать-настоятельница, но не допускаю, что в это «много» входит закон, не позволяющий двадцатисемилетней женщине изменить свое решение, сделанное в подростковом возрасте.

– И как же это вы узнали ее возраст?

Игнорируя вопрос, Брунетти спросил сам:

– Есть ли какая-то причина, по которой вы утверждаете, что Мария по-прежнему член вашего ордена?

– Я ничего не «утверждаю», – с тяжелым сарказмом произнесла она. – Лишь говорю правду Господню. Это Он будет отпускать ей грех; я же буду только приветствовать ее возвращение в орден.

– Если Мария не делала того, в чем ее обвиняют, почему она решила покинуть орден?

– Я не знаю Марии, о которой вы говорите. Я знаю только сестру Иммаколату.

– Как угодно, – согласился Брунетти. – Почему она решила покинуть ваш орден?

– Она всегда была своевольной бунтаркой. Всегда с трудом подчинялась воле Бога и большей мудрости ее начальства.

– Это, я так понимаю, синонимы? – спросил Брунетти.

– Шутите, ежели угодно, но на свой страх и риск.

– Я тут не для шуток, мать-настоятельница. Я тут затем, чтобы выяснить, почему она оставила место, где работала.

Монахиня обдумывала эту его декларацию довольно долго. Брунетти смотрел, как одна ее рука поднялась к распятию на груди – совершенно неосознаваемым, невольным жестом.

– Поговаривали… – начала она, но не закончила: опустила глаза, увидела, чем занимается ее рука, и убрала ее с креста; опять взглянула на него. – Она отказалась подчиниться приказу, данному ее начальством, и, когда я назначила ей духовное наказание за этот грех, она ушла.

– Вы говорили с ее исповедником?

– Да. Когда она ушла.

– А он вам говорил что-нибудь, что она ему могла сказать?

Она ясно дала понять, что это вопрос вопиюще неуместный.

– Если она говорила с ним на исповеди, конечно, он не мог сказать мне. Тайна исповеди священна.

– Только жизнь священна, – парировал Брунетти, – и тут же пожалел о сказанном.

Заметил, как она проглотила ответ, встал и поблагодарил.

Если она и удивилась внезапности, с какой он прекратил беседу, то виду не подала. Он прошел к двери и открыл ее. Оглянулся попрощаться: она неподвижно сидит в кресле, а пальцы трогают распятие.


Глава 10 | Гибель веры | Глава 12