home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 17

Брунетти решил провести остаток дня в библиотеке Марчиана, но покинул квестуру, не удосужившись сообщить кому-либо, куда направляется. До получения степени юриста в университете Падуи он провел три года, обучаясь на историческом факультете в Ка Фоскари, где из него сделали довольно компетентного исследователя, который чувствовал себя как дома и среди множества томов в Марчиана, и в изгибающихся прямыми углами проходах Государственного архива.

Он направился по улице Рива дельи Скьявони. Вдали показалась библиотека Сансовино, и, как всегда, ее архитектурное буйство порадовало его сердце. Великие строители Счастливой Республики располагали только человеческой силой, однако с помощью плотов, веревок и блоков сотворили подобное чудо. Он подумал о тех ужасающих зданиях, которыми современные венецианцы исказили облик города, – Бауэр Грюнвальд отель, Католический банк, вокзал – и опечалился, уже не в первый раз, из-за высокой цены человеческой жадности.

Шагнул с последнего моста на Пьяццу – и вся мрачность улетучилась, прогнанная силой красоты, которую может сотворить только человек. Весенний ветер играл огромными флагами, развевающимися перед Базиликой, и он улыбнулся – насколько более внушителен лев Сан-Марко, свирепствующий на своем алом поле, чем три параллельных бруска итальянского флага.

Пересек Пьяццу, прошел под мостом Логгетта в библиотеку – место, где редко видят туристов, что делает ее привлекательнее. Миновал пространство между двумя гигантскими статуями, предъявил tessera [28] на проходной и вступил в справочный зал. Отыскал основные каталоги, относящиеся к «Опус Деи», и через пятнадцать минут перед ним лежали ссылки на четыре книги и семь статей в разных журналах.

Когда вручил библиотекарше написанные требования, она улыбнулась и попросила его сесть и подождать: чтобы подобрать материалы, понадобится около двадцати минут. Он занял место за одним из длинных столов, шагая бесшумно – даже шелест переворачиваемых страниц кажется здесь нарушением. Пока ждал, вытянул один из томов Классической библиотеки Леба – совершенно не выбирая – и стал читать латинский текст: любопытно, что осталось от этого языка, если вообще осталось. Выбрал письма Плиния Младшего и начал медленно пролистывать – хотел найти описание извержения Везувия, при котором лишился жизни дядя автора.

Он был на полпути в своих поисках, дивясь, как мало интереса проявляет писатель к тому, что считается одним из самых значительных событий древнего мира, и как много от языка этого древнего мира сохранилось, когда подошла библиотекарша и положила возле него стопку книг и журналов.

Улыбнувшись в знак благодарности, вернул Плиния в его пыльное убежище и обратился к книгам. Две из них оказались трактатами, написали их члены «Опус Деи» или по крайней мере люди весьма расположенные и к организации, и к ее миссии. Брунетти быстро просмотрел их, но от восторженной риторики и непрерывной болтовни о «святой миссии» ему прямо челюсти сводило. Две другие, написанные с более сдержанной позиции, показались более интересными.

Орден основан в Испании, в 1928 году, доном Хосе-Мария Эскрива, священником с претензиями на благородное происхождение. Предназначен для отвоевывания – или так могло показаться – политического владычества католической церкви. Одна из его признанных целей – распространение в светском мире христианских принципов, а с ними и власти христианства. Для достижения этих целей члены ордена занимались распространением доктрин ордена и церкви на своих рабочих местах, у себя дома и в обществе, в котором жили.

В самом начале решено: мудро, если членство в ордене будет секретным. Члены его горячо и последовательно отрицали, что сделали из «Опус Деи» тайное общество, однако несомненная непрозрачность его целей и деятельности строго соблюдалась и точно оценить количество членов ордена не представлялось возможным. Брунетти решил, что этому есть обычное оправдание: существование некоего «врага», который желает разрушить общество, – не говоря уже о вселенской морали. Благодаря политической власти многих членов ордена, а еще защите и поддержке, которые ему предоставляет нынешний папа, «Опус Деи» не платит налогов и не подвергается изучению с точки зрения закона разными правительственными агентствами во всех тех странах, где он преследует сейчас свои святые цели. Из всех тайн, окружающих это общество, его финансы оказались самой непробиваемой.

Брунетти пробежал остаток первой книги – обсуждение «численности», «верности» и «избранности», потом перелистал вторую: масса спекуляций, еще больше подозрений, но очень мало фактов. В каком-то смысле эти книги – оборотная сторона яркой, блестящей монетки, предложенной сторонниками ордена: много страсти, но мало по существу.

Он обратился к журналам, но тут же пришел в замешательство: все статьи аккуратно вырезаны ножницами. Отнес их обратно – через весь главный читальный зал. Библиотекарша еще сидела за столом, два пыльных студента дремали на лавках в лужицах света от настольных ламп.

– Тут кое-что вырезано из журналов. – И положил их ей на стол.

– Опять противники абортов? – спросила она без удивления, но явно расстроенно.

– Нет, люди «Опус Деи».

– Еще хуже, – спокойно откликнулась она и потянулась придвинуть к себе журналы.

Стала их открывать – разворачиваются на вырезанных страницах. Покачала головой, – да, какие разрушения, и надо же кому-то все это проделывать.

– Не знаю, есть ли у нас деньги, чтобы опять копии закупать, заменять все это. – Бережно отложила журналы в сторону, будто не желая причинять им новую боль.

– И часто у вас такое?

– В последние годы. Полагаю, это новейшая форма протеста. Уничтожают все статьи, содержащие сведения, которые они не одобряют. Кажется, когда-то давно был такой фильм – что-то о людях, сжигавших книги.

– «Четыреста пятьдесят один градус по Фаренгейту». Хоть этого не делаем. – Он попытался улыбкой подкрепить это слабое утешение.

– Пока не делаем. – И переключила внимание на студента, подошедшего к столу.

На Пьяцце Брунетти остановился и смотрел на Сан-Марко через заводь; потом повернулся и устремил взор на забавные строения Базилики. Он читал о какой-то местности в Калифорнии, куда ласточки каждый год прилетают в один и тот же день. День Святого Иосифа, кажется?… Тут в изрядной степени то же самое – туристы как будто вновь возрождаются во вторую неделю марта, ведомые неким внутренним компасом, что приводит к этому конкретному озеру. Каждый год их становится больше, и каждый год город делается все более гостеприимным к ним, – но не к своим гражданам. Фруктовая торговля закрывается, сапожники бросают дело, и все заполоняют маски, машинные кружева и пластмассовые гондолы.

Он знал это свое состояние духа – скверно, никуда не годится; несомненно, оно усилено столкновением с «Опус Деи»; но ему известно и как с ним справиться – просто надо немного пройтись. И пошел обратно вдоль Рива дельи Скьявони: справа вода, слева отели… Добрался до первого моста, быстро двигаясь под вечерним солнцем, и ему стало лучше. А когда увидел буксиры, пришвартованные к берегу – в линеечку, по порядку, каждый со своим латинским названием, – почувствовал, что настроение поднялось и поплыло в сторону Сан-Джорджо на волнах от проходящего пароходика.

Указатель на больницу Санти-Джованни-э-Паоло решил за него, и через двадцать минут он оказался там. Медсестра на вахте того этажа, куда перевели Марию Тесту, сообщила ему, что в состоянии ее перемен нет и ее перевели в отдельную палату – номер 317, прямо по коридору и направо.

Около 317-й палаты стоял пустой стул, а на нем разворотом вниз – последний выпуск «Тополино». Не думая и не стучась он открыл дверь в палату и вошел; инстинкт быстро сдвинул его в сторону от бесшумно закрывшейся двери, глаза обежали помещение.

На кровати лежало что-то укрытое одеялом, вверх и вниз к пластиковым бутылкам отходили трубки. Толстая повязка на плече все еще была на месте, как и та, что на голове. Но особа, которую Брунетти увидел, подойдя к кровати, как будто другая: нос заострился – тонкий клюв, глаза запали в глазницах, а тела почти не видно под покрывающими его тканями, так она похудела за это короткое время.

Как в прошлый раз, стал вглядываться в ее лицо в надежде, – может быть, что-нибудь выразит… Она тихо-тихо дышала, с такими долгими перерывами между вдохами, – он уже начинал бояться, что следующего не будет.

Оглядел комнату: ни цветов, ни книг – никакого следа человеческого присутствия. Как это странно и как, в сущности, печально… Красивая женщина, в расцвете лет скована и не способна почти ни на что, кроме дыхания, – и ни одного признака, что кому-то в целом мире есть до этого дело и хоть одна душа страдает при мысли – расцвет ее не вернется.

Когда он вышел из палаты, на стуле сидел Альвизе, уже погруженный в чтение; при его приближении даже глаз не поднял.

– Альвизе! – воззвал он.

Тот оторвал отсутствующий взор от комикса, узнал Брунетти, вскочил и отдал честь, все еще держа его в руке.

– Да, синьор?

– Где ты был?

– Я все задремывал, синьор, вот и пошел за кофе. Что же мне – заснуть и чтобы кто-нибудь ворвался в палату.

– А пока тебя не было, а, Альвизе? Тебе не пришло в голову, что кто-то может это сделать, пока тебя нет?

Превратись Альвизе в Кортеса, застывшего на склоне Дарьена [29], не остолбенел бы так.

– Но откуда им знать, когда я отхожу.

Брунетти на это ничего не сказал.

– Ну ведь не знают же, синьор?

– Кто тебя сюда поставил, Альвизе? – спросил Брунетти.

– Там в офисе список, синьор; мы сюда ходим по очереди.

– Когда тебя сменят?

Альвизе сунул комикс на стул и посмотрел на часы:

– В шесть, синьор.

– Кто тебя сменяет?

– Не знаю, синьор. Я только на свои назначения смотрю.

– Так вот, я тебе предписываю не уходить с места, пока не освободишься.

– Да, синьор. То есть нет, синьор.

– Альвизе, – Брунетти так придвинул к нему лицо, что почуял острый запах кофе и граппы в дыхании полицейского, – если я приду сюда и увижу, что ты опять сидишь и читаешь или тебя нет перед дверью, – тебя уволят из полиции с такой скоростью, что ты даже не успеешь объясниться со своим профсоюзным деятелем.

Альвизе открыл рот, собираясь возразить, но Брунетти оборвал его:

– Одно слово, Альвизе, только одно слово – и с тобой покончено.

Повернулся и ушел.

Чтобы рассказать Паоле, что название «Опус Деи» вошло в его расследование, он выждал время – после ужина. Он поступил так не потому, что не уверен был в ее осмотрительности, – просто опасался ее реакции с неизбежными пиротехническими эффектами. И все это наступило – гораздо позже ужина, когда Раффи пошел к себе доделывать греческий, а Кьяра читать. Но из-за того, что задержался, он не стал менее взрывоопасным.

– «Опус Деи»? «Опус Деи»?! – Первый залп пронесся по гостиной оттуда, где Паола сидела, пришивая пуговицу к его рубашке, и угодил в Брунетти, разлегшегося на софе, с ногами на низком столике.

– «Опус Деи»? – снова воскликнула она – а вдруг дети не слышали. – Эти дома престарелых путаются с «Опус Деи»?! Неудивительно, что старики умирают! Возможно, их убивают, чтобы употребить их деньги на обращение дикарей язычников в лоно матери-церкви.

Двадцать лет жизни с Паолой приучили Брунетти к экстремизму ее в основных позициях.

А еще – к тому, что, если речь заходит о церкви, она тут же раскаляется добела и редко сохраняет рассудок. И никогда не ошибается.

– Не знаю, замешаны ли они тут, Паола. Мне известно только то, что сказал брат Мьотти: ходят разговоры, что священник там состоит.

– И что, этого недостаточно?

– Для чего?

– Чтобы арестовать его.

– За что его арестовать, Паола? За то, что он не согласен с тобой в религиозных вопросах?

– Ты со мной не умничай, Гвидо! – пригрозила она, предъявляя иголку, – вот, мол, как серьезна.

– Я и не умничаю. Даже не пытаюсь. Не могу я пойти и арестовать священника из-за слуха, что он принадлежит к религиозной организации. – По представлению Паолы о справедливости большего свидетельства преступления и не нужно, он понимал это, но говорить не решался – время неподходящее.

Из ее молчания явствовало: вынуждена принять справедливость того, что он сказал, но самого факта не приемлет. Об этом свидетельствовала энергия, с которой она всаживала иглу в манжету его рубашки.

– Ты же знаешь этих жадных до власти головорезов, – наконец высказалась она.

– Это может быть правдой. Знаю, что многие в это верят, но у меня нет ни одного непосредственного свидетеля.

– Ой, Гвидо, да все знают про «Опус Деи»!

Он сел прямее и скрестил ноги:

– Не уверен, что знают.

– Что?! – Она метнула в него сердитый взгляд.

– Ну, думаю, так: все убеждены, что знают про «Опус Деи». Но, в конце концов, это тайное общество. Сомневаюсь, что кто-либо вне организации много знает о ней или о них. Или по крайней мере не знают правды.

Брунетти наблюдал за ней – обдумывает: иголка замерла в руке, а сама уставилась на рубашку. В вопросах религии Паола весьма свирепа, – все же человек науки, вот как таковой сейчас и воспринимает то, что он ей преподносит.

– Может, ты и прав. – Она скорчила рожицу. – Но не странно разве, что о них так мало известно?

– Я лишь сказал, что это тайное общество.

– Мир полон тайных обществ, но большинство из них не более чем шутка: масоны, розенкрейцеры, все эти сатанистские культы, которые процветают у американцев… Но люди правда боятся «Опус Деи». Так, как боялись СС и гестапо.

– Паола, ты же не скажешь, что это крайность?

– Знаешь ведь, что я не могу разумно относиться к этой теме, так и не жди, ладно?

Оба замолчали; потом она заговорила снова:

– Но в самом деле странно: как это они сумели создать себе такую репутацию и остаться совершенно секретными. – Отложила рубашку и воткнула иголку в подушечку. – Чего они хотят?

– Прямо как Фрейд, – засмеялся Брунетти, – чего хотят женщины?

Она весело приняла эту шутку: презрение к Фрейду, ко всем его работам и помпезности – часть того интеллектуального клея, что держал их вместе.

– Нет, ну правда – как ты думаешь, чего они на самом деле хотят?

– Сам не знаю, – пришлось признать Брунетти. Потом, после некоторого размышления, ответил:

– Наверное, власти.

Паола моргнула несколько раз и покачала головой:

– Меня всегда пугает мысль, что кому-то она нужна.

– Это потому, что ты женщина. Это то самое, про что женщины не верят, что этого хотят. А мы верим.

Она подняла глаза с полуулыбкой – опять шутит? Но он с серьезным видом продолжал:

– Да нет, я не шучу, Паола. Не думаю, что женщины понимают, как важно для нас, мужчин, получить власть. – И увидев, что она собирается возразить, поспешил это предупредить: – И это не имеет ничего общего с завистью трутня. Ну, по крайней мере не думаю, что имеет, – знаешь, ощущение, что мы неадекватны, потому что не рожаем детей и должны как-то по-другому устраиваться.

И замолчал – раньше никогда такого не говорил вслух, даже Паоле.

– Может, все дело в том, что мы крупнее и способны расталкивать других.

– Это ужасное упрощение, Гвидо.

– Знаю. Но это не значит, что оно неверно.

Она снова покачала головой.

– Просто не могу понять. В конце мы все равно станем старыми, слабыми и, сколько бы власти ни имели, все равно ее утратим.

Брунетти вдруг заметил, как похоже на Вьянелло она говорит: сержант доказывал, что материальное богатство – иллюзия, а теперь жена рассказывает ему, что и власть не более реальна. И что это дает ему, вульгарному материалисту, впряженному между двух анахоретов?

Оба довольно долго молчали. Наконец Паола глянула на часы – уже двенадцатый час.

– У меня завтра рано занятия, Гвидо.

При этом намеке Брунетти встал, но прежде чем успела подняться Паола, зазвонил телефон. Она собралась ответить, но Брунетти двигался быстрее, уверенный, что это Вьянелло или кто-нибудь из больницы.

– Pronto [30], – сказал он спокойно, обуздывая страх и волнение.

– Это синьор Брунетти? – спросил незнакомый женский голос.

– Да, это я.

– Синьор Брунетти, мне надо поговорить с вами, – торопливо начала она; но тут ее как будто оставило присутствие духа и она примолкла. – Нет… можно мне поговорить с синьорой Брунетти?

У нее такой напряженный голос, – Брунетти не решился спросить, кто это, боясь, что она бросит трубку.

– Минуточку, пожалуйста, – я ее позову. – И, положив трубку на стол, повернулся к Паоле.

Она все еще сидела и смотрела на него; понизив голос, спросила:

– Кто это?

– Не знаю. Она хочет с тобой поговорить. Паола подошла к столу и взяла трубку:

– Pronto!

Не зная, что делать, Брунетти повернулся, чтобы уйти, но рука Паолы поймала его за локоть. Она метнула на него быстрый взгляд, тут женщина в трубке что-то сказала, Паола отвлеклась и отпустила его.

– Да, да, конечно, звонить можно. – Паола по привычке принялась играть с крученым шнуром телефона, наматывая его на пальцы сериями будто живых колец. – Да, помню вас по родительскому собранию. – Стянула провод с левой руки и стала накручивать на пальцы правой. – Очень рада, что вы позвонили. Да, думаю, это правильно. – Руки ее замерли. – Пожалуйста, синьора Стокко, постарайтесь успокоиться. Ничего не случилось. С ней все в порядке? А ваш муж – когда он вернется? Самое важное, что с Николеттой все нормально.

Паола глядела на Брунетти, а он вопросительно поднял брови. Она дважды кивнула, хотя он не понимал, что это означает, и передвинулась, чтобы опереться на него. Он обхватил ее рукой и продолжал слушать ее голос и резкий стрекот на другом конце линии.

– Конечно, я расскажу мужу. Но не думаю, что он сможет что-нибудь сделать, если только вы…

Голос оборвал ее. Прошло довольно много времени.

– Понимаю, вполне понимаю. Если Николетта в порядке. Нет, думаю, не надо ей об этом говорить, синьора Стокко. Да, сегодня же вечером с ним поговорю и позвоню вам завтра утром. Не дадите ли мне ваш номер? – Отстранившись от него, записала номер. – Могу ли я прямо сейчас что-то для вас сделать?

Наступила пауза – Паола слушала.

– Нет, конечно, никакого беспокойства. Очень рада, что вы позвонили.

Еще одна пауза.

– Да, слухи встречала, но ничего определенного, ничего похожего на это. Да, да, согласна. Я поговорю об этом с мужем и позвоню вам завтра утром. Синьора Стокко, буду рада помочь любым способом.

Много звуков с той стороны.

– Попытайтесь уснуть, синьора Стокко. Самое важное, что Николетта в норме. Это лишь и имеет значение. – И после очередной паузы: – Конечно, можете звонить еще, если захотите. Не важно, сколько времени. Мы будем здесь. Конечно, конечно. С радостью, синьора. Спокойной ночи. – Положила трубку и повернулась к Брунетти.

– Это синьора Стокко. Ее дочь Николетта учится в одном классе с Кьярой. В религиозном классе.

– Падре Лючано? – Брунетти прикидывал, какую еще стрелу в него выпустят силами религии.

Паола кивнула.

– Что случилось?

– Не сказала. Или не знает. Вечером помогала Николетте делать уроки. А муж по делам в Риме на всю неделю. И говорит, что Николетта заплакала, увидев учебник религии. Спросила ее, в чем дело, – та не отвечает. Но немного погодя девочка сказала, что падре Лючано говорил ей гадости на исповеди, и еще – что он ее трогал.

– Где трогал? – Брунетти задал этот вопрос и как полицейский, и как отец.

– Не говорит. Синьора Стокко решила не раздувать все это, но, по-моему, она потрясена. Плакала, разговаривая со мной. Просила меня поговорить с тобой.

Брунетти уже думал далеко вперед: что должно случиться, прежде чем родитель в нем отделится от полицейского и станет действовать.

– Надо, чтобы девочка нам рассказала, Паола.

– Знаю. По тому, что говорила мать, это маловероятно.

Брунетти кивнул:

– Если она не расскажет, я ничего сделать не смогу.

– Знаю. – Немного помолчала и добавила: – Зато я смогу.

– Что ты имеешь в виду? – Брунетти сам удивился, какой сильный и внезапный страх вызвали у него ее слова.

– Не бойся, Гвидо, я его не трону, обещаю тебе. Но позабочусь, чтобы его наказали.

– Ты даже не знаешь, что он сделал. Как можно говорить о наказании?

Она отодвинулась на несколько шагов и посмотрела на него. Начала говорить – и замолчала. Последовала пауза, в течение которой Паола дважды собиралась заговорить – и останавливалась. Потом шагнула к нему и положила ему руку на плечо.

– Не беспокойся, Гвидо. Я не сделаю ничего незаконного. Но я его накажу, а если понадобится, уничтожу.

Паола видела – он поражен, но это проходит и он принимает то, что она сделает, как сказала.

– Извини, я все время забываю, что ты не терпишь мелодрамы. – Посмотрела на часы, потом опять на него. – Поздно, я говорила тебе, а у меня с утра занятия.

И, оставив его в кабинете, Паола направилась по коридору к их спальне.


Глава 16 | Гибель веры | Глава 18