home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



11. Каролина-Матильда, королева Дании

Когда в 1766 году английский король Георг III напутствовал свою молоденькую сестру, просватанную за датского государя Кристиана VII, он был спокоен за ее судьбу и доволен тем, как замечательно все уладилось.

– Каролина (вообще-то принцессу звали Каролина-Матильда, но домашние обращались к ней именно так – Каролина), вам всего пятнадцать, а вы вот-вот станете королевой! – Тут Георг значительно поднял палец, и девушка, чтобы скрыть неуместную улыбку, поднесла к лицу чайную розу. Она знала, что у ее братца с детства существовали очень твердые понятия о правах монархов и об их высоком предназначении. Понятия эти были внушены ему фаворитом матери шотландским пэром лордом Бютом, который полагал, что только абсолютизм может принести подданным истинное счастье, а стране – процветание. Каролина терпеть не могла разговоров о «государственных интересах», но спорить с королем не приходилось, поэтому она, покорившись судьбе, вздохнула и в течение получаса слушала рассуждения о том, как ей следует позаботиться о благе Дании.

– …Тут не обошлось без вмешательства Провидения, – заканчивал Георг свои наставления. – Если бы не господня воля, вы не смогли бы взойти на престол в столь нежном возрасте. Так будьте же достойны своего высокого предназначения и обещайте не забывать об Англии, родине ваших предков!

Каролина, недоумевая, обещала. Ее предки происходили из Ганновера и Мекленбурга и к Англии отношения не имели. «Странно иногда Георг говорит, – промелькнуло в голове у девушки, – так странно, что и вовсе понять нельзя, что он имеет в виду». Но тут Каролине вспомнилась одна история, рассказанная матерью, вдовствующей принцессой Августой (отец Георга и Каролины умер рано, не успев взойти на престол, так что воспитывались дети одной матерью, женщиной суровой и непреклонной, всегда мечтавшей о троне, но так и не поднявшейся по его ступеням).

– Дед ваш, дочь моя, – говорила принцесса Августа, прилежно склонившись над пяльцами («Вышивание – это порядок и усидчивость!» – не уставала она повторять, когда маленькая Каролина жаловалась ей на резь в глазах и исколотые пальцы), – дед ваш, покойный Георг II, всю жизнь ненавидел Англию. Ему не нравилось тут решительно все – английские повара, английский образ мышления, английские кучера и английская конституция. Разумеется, он никогда не скрывал своих воззрений от внука, а уж после смерти моего супруга, а вашего отца принца Фредерика, поняв, что именно Георг наследует трон, король едва ли не каждый день призывал мальчика к себе и твердил: «Англия – дурная страна! Мы все из Ганновера, и нет на свете чести выше, чем быть тамошним курфюрстом! Сделайте все, чтобы ваши дети – или хотя бы внуки – вернулись на благословенную землю предков».

Августа так искусно изменила голос, подражая нервическому высокому тембру своего свекра, что Каролина засмеялась. Ей не приходилось встречаться с дедушкой, но она знала, что теплых чувств никто из ее близких к нему не питал.

– Чему вы смеетесь? – недовольно вскинула голову Августа. – Я всего лишь пересказала слова покойного короля. Следите-ка лучше за узором, ваше высочество. В прошлый раз вы были так рассеянны, что вышили розу зеленым. Так вот, – вернулась Августа к своему повествованию, – постепенно маленький Георг, в котором всегда сидел дух противоречия, проникся убеждением, что Ганновер – место для жизни непригодное, что все тамошние обитатели не выносят англичан и что его, принца Георга, долг заключается в том, дабы доказать Англии: у нее никогда не было лучшего и более заботливого правителя, чем он, уроженец крохотного провинциального Ганновера. Все это, – заключила Августа, – я рассказала вам для того, чтобы вы не удивлялись, когда ваш венценосный брат станет в вашем присутствии бранить ганноверское курфюршество и заверять, что его пращуры все до единого были англичанами. На людях Георг так не делает, но в кругу семьи дает иногда волю своим чувствам…

Каролина с состраданием взглянула на короля. Значит, вот почему он произнес эти несуразные слова! Какое счастье, что дедушка умер, когда она была совсем дитя, – а то бы и ее, пожалуй, мучил своими скучными разговорами о Ганновере.

Девушка вздохнула и, перед тем как уйти от брата, уже отпустившего ее величественным мановением руки, спросила некстати:

– Как вы думаете, братец, а мой жених похож на портрет, который прислал мне?

– Каролина, это переходит все границы! – возмутился Георг, всегда свято соблюдавший тонкости этикета. – Аудиенция закончена, я позволил вам удалиться, а вы снова задаете вопросы!

– Да-да, – пробормотала принцесса, – я сейчас уйду. Не беспокойтесь, моего промаха никто не заметил – мы же тут одни.

И подумала: «Ну уж нет! Я постараюсь, чтобы в Копенгагене порядки были иными. С придворными, безусловно, нужны строгость и неприступность, но уж с родными-то!.. А я, между прочим, его все равно люблю, хоть он и король. Только вот… – неожиданно пришло ей в голову, – только вот поможет ли мне Георг, если будет в том нужда? Вдруг со мной что-нибудь случится, когда я стану королевой Дании? А Георг решит, что я сама виновата, и предаст меня. Он ведь такой безупречный. Он и к себе беспощаден, и к другим тоже…»

Девушка встряхнула головой. Что за странные мысли! Впереди ее ожидают только радости и счастливая жизнь. Судя по портрету, король Кристиан красив и добродушен, она наверняка понравится ему – так же, как он нравится ей.

Каролина-Матильда сделала глубокий реверанс и покинула своего брата.

Назавтра она взошла на борт корабля, который должен был доставить ее в Данию.


…Но семнадцатилетний Кристиан VII совсем не походил на свой парадный портрет, копию с которого показывали английской принцессе. То есть что-то общее между оригиналом и изображением безусловно было, однако же ни о красоте, ни о тем более добродушии и говорить не приходилось. Злобный, болезненный, развратный, Кристиан совершенно не годился на роль короля. Корона оказалась слишком тяжела для этого юноши, которого на удивление бесцеремонно и настойчиво приучали к мысли о том, что он – надежда всей страны.


Отец Кристиана Фредерик V был человеком жизнерадостным, неутомимым, храбрым и – что весьма немаловажно – прекрасно образованным. Когда жена, Луиза Английская, робко говорила ему, что он ведет слишком уж невоздержанный образ жизни, Фредерик сначала недовольно хмурился, потом ненадолго задумывался и, наконец, отвечал какой-нибудь подходящей цитатой из древних авторов. Супруга, привыкшая к этому, мрачно кивала, а Фредерик восклицал победоносно:

– Вот так-то! С Горацием (или Вергилием, или Катоном, или Плинием) не поспоришь! В его время умели радоваться каждому мгновению бытия!

И возвращался к своим женщинам, лошадям, собутыльникам и – книгам.

Рождение наследного принца привело короля в восторг. Он долго обнимал слабо улыбавшуюся ему Луизу, громогласно благодарил бога, тут же с проклятиями отпихивал любимую собаку, которая каким-то чудом сумела пробраться вслед за хозяином в покои роженицы, и то и дело обращался мыслями к тому, как он станет воспитывать Кристиана.

– Я сделаю из него настоящего воина! – уверял король. – Он вырастет истинным мужчиной, рыцарем без страха и упрека! Уж я об этом позабочусь!

И государь, немедленно перейдя от слов к делу, принялся подыскивать для малыша достойного гувернера. Его выбор пал на графа Ревентлофа, и, говоря откровенно, совершенно напрасно. Не то чтобы граф был от природы жесток или непроходимо туп, но он совершенно не понимал, каков характер у вверенного ему наследника датского престола. По всей видимости, Ревентлоф привык идти к своей цели по прямой, не останавливаясь ни перед какими препятствиями и без излишних раздумий их сокрушая. Чаще всего, к сожалению, таковым препятствием оказывалось слабое здоровье мальчика.

– Пора вставать! – каждое утро в половине пятого гремело над ухом ребенка. Кристиан, который накануне поздно заснул, потому что у него опять болела голова, принимался всхлипывать – и получал затрещину. Сдерживая рыдания, мальчик выбирался из кровати и, ежась от холода («Тепло вредно для тела и духа!»), торопливо одевался – сам, без помощи гувернера, потому что Ревентлоф имел королевский приказ: не баловать принца.

Вряд ли король хотел, чтобы над его единственным сыном так измывались, но поскольку Ревентлоф часто докладывал об успехах, которые делал наследник в науках и подвижных играх, то довольный Фредерик полностью доверял наставнику королевича – и не придавал никакого значения жалобам жены.

– Мальчик очень утомлен, он плачет, он бледный и невеселый, – говорила государыня тревожно.

– Плакать мужчине не пристало! – заявлял Фредерик. – Надо, чтобы граф обходился с ним построже!

Поняв, что ее попытки помочь лишь вредят сыну, королева смирилась. Теперь ее сетования и стенания слышал один только господь. А вскоре она сама предстала перед Его престолом. Так в девять лет мальчик стал сиротой.


Ребенка заставляли подолгу просиживать в классной комнате и зубрить иностранные языки и математику, но главное – его все время пытались развивать физически, хотя мальчик был худ и слаб здоровьем. В жару и мороз, сразу после сна, днем и даже поздно вечером безжалостный Ревентлоф приказывал ему садиться на коня и проезжать верхом несколько миль, а потом отправляться на урок фехтования.

Немудрено, что характер у бедняги испортился, а разум, который и так-то был не слишком светлым, грозил затуманиться окончательно. С юным Кристианом случались приступы падучей, его нередко одолевали галлюцинации. Однако Ревентлоф как будто ничего не замечал. Он твердо решил превратить этого недалекого и неуравновешенного увальня в мускулистого атлета… с мозгами по меньшей мере Ньютона.

И сам мальчик с годами тоже стал стремиться к этому. Мало того: желание стать королем, причем сильным не только духом, но и телом, превратилось у него в настоящую манию. Он частенько щупал свой живот и руки, проверяя, не стали ли его мышцы крепкими и твердыми, как камень.

Когда Кристиану исполнилось четырнадцать, в его свите (надо надеяться, по недосмотру) появились два новых лица – господа Сперлинг и Хольк. Оба они в совершенстве овладели искусством пить вино и волочиться за юбками. Поговаривали, впрочем, что молодые люди относились друг к другу со слишком уж большой теплотой, так что под их руководством принц мог сделать свое образование более многогранным. Целых три года Сперлинг и Хольк прилежно обучали своего повелителя тому, что умели сами, – и оба вполне преуспели. Ревентлоф, наверное, завидовал усердию, какое проявлял принц при занятиях со своими новыми приятелями.


Семнадцатого января 1766 года канцлер Бернсторфф трижды провозгласил с балкона королевского дворца:

– Король Фредерик V умер, да здравствует король Кристиан VII!

Юноша горделиво улыбался. Наконец-то он стал королем!

И первое, что он сделал после своего официального вступления на престол, это заявил о желании немедленно жениться.

– А не повременить ли немного, Ваше Величество? – предложил Ревентлоф. Теперь он держался очень почтительно, и молодому королю это нравилось.

– Нет, – покачал он головой. – Мне нужен наследник. Я не доверяю мачехе.

Ревентлоф понимающе кивнул. Он тоже опасался вдовствующей королевы Юлии-Марии Вольфенбюттель. Фредерик V женился на ней вскоре после того, как потерял свою первую жену, мать Кристиана, – и Юлия-Мария тоже родила королю сына. После смерти мужа эта неглупая и расчетливая особа придумывала всевозможные ходы, дабы посадить на датский престол своего мальчика, но у нее ничего не вышло. Разумеется, она терпеть не могла Кристиана, и он платил ей той же монетой. Ревентлоф пока не собирался ссориться со вдовствующей королевой («Мало ли как оно повернется? – рассуждал царедворец. – Кристиан слаб на голову и привык распутничать, так что его сводный брат вполне может оказаться на троне…»), но все же держаться подле молодого государя и по неистребимой привычке продолжать давать ему советы казалось Ревентлофу выгоднее. Вот почему он рьяно взялся за поиски невесты для короля.

И очень скоро Кристиан уже удовлетворенно кивал, слушая своего бывшего воспитателя. Каролина-Матильда, сестра английского монарха, показалась ему просто идеальной партией. Она была юна и удивительно хороша собой – белокурая, голубоглазая, с тонкой талией…

– К тому же она – моя кузина, – улыбнулся Кристиан, – так что мы должны сойтись характерами.

– Не сомневаюсь в этом, – поклонился Ревентлоф. – Правда, родство ваше очень дальнее, но зато характеры у жениха и невесты воистину замечательные.

Кристиан, не избалованный в детстве похвалами, любил даже такую грубую лесть. Он радостно засмеялся и заговорил о подготовке к свадебным торжествам. В согласии Георга Английского он не сомневался.

Первая встреча будущих супругов прошла удачно. Датскому государю так понравилась хрупкая трогательная блондинка, что он крепко ее обнял. Народу королевская невеста тоже пришлась по сердцу, и ее немедленно прозвали Английской розой.

Однако же переделать свою натуру было Кристиану не под силу. Уже через два дня после свадьбы он оставил молодую жену и отправился к Хольку, встретившему его смехом и непристойными шутками.

– Что, государь, не сумела вас красавица к себе привязать? На старое потянуло? Оно и правильно, недаром же говорится, что настоящая дружба не ржавеет.

Кристиан велел налить себе вина, отослал прочь лакея и, доверительно наклонившись к приятелю, проговорил:

– Наутро после брачной ночи я уже понял, что холостяком жить удобнее.

Потом он откинулся на спинку стула, одним глотком опорожнил свой стакан и внезапно так расхохотался, что Хольк вздрогнул от неожиданности.

«Безумен наш король, ей-ей, безумен! Как бы беды не приключилось!» – молнией пронеслось у него в голове, но, сделав над собой усилие, он тоже рассмеялся.

– Давай веселиться, – предложил Кристиан. – А к женушке я, конечно, вернусь, но только потом, вечером… или даже утром.

И бедная Английская роза осталась одна. Король иногда навещал ее на супружеском ложе, бывал нежен, признавался в любви – а потом исчезал на несколько суток, и не только она, но и всемогущий канцлер Бернсторфф не знал, где искать монарха в случае крайней нужды. Полная неспособность Кристиана править страной была совершенно очевидна, и его постепенно оттесняли от кормила власти. Во дворце существовало несколько враждебных друг другу партий, и молоденькая королева никак не могла разобраться в том, чего добивается каждая из них.

Каролина попыталась было наладить отношения с Ревентлофом, но вельможа держался настолько сухо и официально, что она отступилась. Потом ей пришло в голову подружиться со вдовствующей королевой. Юлия-Мария осыпала ее такими насмешками и так недвусмысленно намекала на пристрастие своего пасынка ко всякого рода сомнительным удовольствиям, что бедняжка Каролина едва не расплакалась прямо на глазах у нагло ухмылявшейся свиты экс-королевы. Молодая женщина отговорилась головной болью, быстро прошла в свои покои и там уж дала волю слезам.

– Какая же я несчастная! – причитала белокурая красавица. – Я так мечтала о Дании, я так мечтала стать хорошей женой и хорошей королевой, а ко мне относятся, как к прокаженной. Со мной никто не желает разговаривать, мне никто ничего не объясняет…

Разумеется, Каролина преувеличивала. Очень многие желали бы видеть ее своей союзницей, и в особенности те, кто был недоволен интриганством Бернсторффа, Ревентлофа и вдовствующей королевы. В доме графини Плессен, где часто собиралась верхушка фрондирующей знати, Каролина познакомилась с неким графом Рантзау, человеком весьма хитроумным и ловким.

Отто-Шак Рантзау-Ашенберг был личностью примечательной. Он родился в знатной гольштейнской семье и с самого нежного возраста знал, что будет полководцем: его отец, получивший в 1645 году жезл маршала Франции из рук Людовика XIV, не мыслил для своего отпрыска иного пути. К счастью, в отличие от тщедушного Кристиана, который никак не соответствовал идеалам шумного и жизнелюбивого короля Фредерика, Отто рос крепким и здоровым и со временем стал искусным воякой. Однако же больше всего на свете Рантзау любил интриговать и плести заговоры. К его великому удивлению, это многим не нравилось, так что в один ненастный осенний день граф был лишен всех званий и выслан из родной Дании.

Объехав всю Европу и решив, что надо попробовать вернуться в Копенгаген, где уже правил Кристиан VII, граф сблизился с искусным лекарем Иоганном-Фридрихом Штруензее.

«У юного государя весьма плохое здоровье, – рассуждал граф. – Но при этом он жаден до развлечений и совершенно себя не бережет. Полагаю, что очень скоро ему понадобится помощь медиков. Вот тут-то я и пригожусь. Вряд ли во всей Европе сыщется эскулап ученее моего Иоганна. А порекомендую его королю именно я. Неужели же после оказания такой услуги мне не вернут все то, что несправедливо отняли несколько лет назад?!»

Штруензее охотно согласился сопровождать своего знатного знакомца. Юноша был авантюристом, обожал приключения и не любил подолгу засиживаться на одном месте. Выходец из семьи саксонского протестантского пастора – аскета и педанта, – Иоганн-Фридрих стал скептиком и эпикурейцем. Посвятить же себя медицине его заставила преданность наукам и любовь к человечеству.

Брат Иоганна, талантливый математик, только посмеивался над исканиями юнца, но вот отец был до глубины души недоволен его поведением.

– Нельзя столько думать об удовольствиях, – раздраженно поучал он Иоганна. – Жизнь тяжела, и каждый должен нести свой крест, не оглядываясь по сторонам и не отвлекаясь на суетное и второстепенное.

– Я врач, – с улыбкой отвечал молодой Штруензее. – Мой труд нелегок и почти всегда сопряжен с людскими страданиями, кровью и стонами. Почему же вы корите меня за предание невиннейшим утехам? Ведь я никому не причиняю зла, когда доставляю себе приятные ощущения…

Старик не находился с ответом. Он лишь раздраженно махал рукой и бормотал еле слышно:

– Он неисправим, этот мальчишка! Но когда-нибудь мое терпение лопнет!..

В начале 1760-х годов пастор Штруензее стал дуайеном (то есть главой всех иностранных дипломатов) герцогства Шлезвиг-Гольштейн, которое подчинялось Дании, а Иоганн-Фридрих превратился в модного врача и был просто нарасхват. Его дела шли очень успешно, от пациентов отбоя не было, но при этом молодой человек успевал еще и поволочиться за дамами, пострелять оленей и уток и посидеть за карточным столом.

– Вы вскружили голову моей жене, – грозил ему, бывало, пальцем какой-нибудь престарелый барон. – Шалунишка! Поостерегитесь, ведь она так юна и неопытна.

Штруензее обворожительно и устало улыбался. Он уже знал, какое последует продолжение.

– Эх, скинуть бы мне лет этак двадцать, – кряхтел его собеседник, посмеиваясь. – Я бы вас наверняка на поединок вызвал, но нынче… Спину ломит, и в поясницу вступило. Вот здесь, здесь и здесь точно иголками колет.

– Мой помощник принесет вам мазь, которая быстро поставила на ноги самого герцога, – отвечал врач. – А завтра я и сам к вам буду. Вот только, – притворно вздыхал он, – супругу вашу вам придется куда-нибудь спрятать. Иначе я не приду. Не хочу навлекать на себя и на нее ваш гнев.

– Ох, да что вы такое говорите? – пугался старик. – Я же шутил, господин Штруензее! Обязательно заходите. Мы с баронессой всегда вам рады. – И добавлял льстиво: – Вы же настоящий кудесник!

Штруензее-старшего вся эта шумиха вокруг Иоганна безмерно раздражала. Он считал сына законченным развратником и был уверен, что его ждет не дождется адский огонь и что он позорит всю семью. После очередного альковного приключения Иоганна отец не выдержал и публично отрекся от него. Но молодой человек только засмеялся, узнав об этом, и сказал коротко:

– Отец всегда любил крайности.


И как раз в это время Рантзау пригласил медика составить ему компанию и отправиться в Копенгаген. С ними поехал еще один человек, которого звали Брандт и который знал толк в театральном деле.

В датской столице Рантзау воспользовался своими старыми связями – и очень скоро принял командование над норвежской армией (Норвегия в те времена была под датским господством). Проводив приятеля, Штруензее вступил в должность придворного медика.

Они с молодой королевой поначалу не понравились друг другу. Каролина сочла его – и не без оснований – ставленником Рантзау, к коему она относилась с подозрением и полагала своим врагом. Ну а Иоганн по достоинству оценил красоту королевы и ее живой ум, однако же его возмутил холодный прием, ему оказанный; к тому же его сердце принадлежало тогда жене некоего генерала. Впрочем, сей роман оказался недолгим…

Датский король решил совершить путешествие по Европе. Штруензее он с собой взял, а вот супругу – нет.

– Я намерен развлекаться, – откровенно объяснил он Каролине, когда та приличия ради предложила составить ему компанию в этой поездке. – Женщин у меня будет в избытке, так что вы мне ни к чему.

«Господи, какой глупец и какой грубиян!» – вздохнула про себя королева. Она уже не обижалась на мужа: надоело, да и бессмысленно – все равно Кристиан не замечал ни ее надутого вида, ни покрасневших глаз.

Пожалуй, Каролина была даже рада, что супруг уехал. Она недавно родила сына, и ей не слишком-то хотелось возить малютку Фредерика по чужим странам. Королева перебралась в замок Фредериксборг, предоставив канцлеру Бернсторффу (человеку вполне надежному, хотя и записному интригану) управлять государством и… присматривать за Юлией-Марией. После того как у Каролины родился наследник, свекровь окончательно ее возненавидела и уже почти не скрывала своей злобы.

Во Фредериксборге Каролина-Матильда целиком посвятила себя малышу. В редкие же свободные минуты она пыталась изучать датский язык, чтобы без толмача понимать своих подданных. (Дело в том, что при дворе изъяснялись либо по-французски, либо по-немецки.) Дни текли тихо, размеренно, и один походил на другой.

Но четырнадцатого января 1769 года все вдруг резко изменилось. В этот день Кристиан VII со свитой воротился из путешествия. Королева, несколько страшась встречи с мужем после долгой разлуки, нерешительно подошла к нему и присела в почтительном реверансе. И тут случилось невероятное. Со словами: «Вы не представляете, как я скучал без вас, любовь моя!» Кристиан прижал жену к сердцу и поцеловал. А потом он взял ее за руку и не отпускал до самого вечера, когда настала наконец пора отправляться в опочивальню. На ложе король был неутомим и утром заявил изумленной Каролине:

– Отныне у нас начинается медовый месяц. Вы ведь довольны, правда?

Король прогнал прочь всех своих прежних товарищей. Были забыты все давешние забавы, удалены от двора любовницы и фавориты. В больном мозгу Кристиана что-то переменилось. Теперь он и часа не мог обойтись без Каролины – и без Штруензее, чьим советам следовал безоговорочно.

Медик же набрался во Франции, где уже подходило к концу правление Людовика XVI и назревала революция, совершенно новых идей. Он загорелся мечтой провести в Дании всяческие преобразования и даже начал предлагать королю планы реформ – но только исподволь, чтобы Кристиан считал, что додумался до них сам.

Каролина относилась ко всему, что исходило от придворного врача, с прежней подозрительностью. Она думала, что Штруензее – обыкновенный льстец и искатель выгод. Втерся, мол, в доверие к слабоумному королю и вертит им как хочет.

Но однажды Каролина серьезно занемогла. Разумеется, до смерти испуганный король настоял на том, чтобы лечил ее Штруензее. И больная оценила и его заботливость, и ум, и образованность, и… красоту. Иоганн был так не похож на ее мужа – этого большого беспомощного ребенка!..

А потом, во время путешествия в Гольштейн, заболел малютка Фредерик. Врач и встревоженная мать проводили над кроваткой бредившего несчастного мальчика дни и ночи напролет – пока он наконец полностью не оправился от болезни, и, по всей видимости, именно тогда между ними зародилась любовь. Во всяком случае сразу после возвращения в Копенгаген началось поразительное восхождение лейб-медика Иоганна Штруензее на вершину власти.

Путь был, можно сказать, свободен. Поездка в Гольштейн окончательно подорвала душевное здоровье короля. У него опять возобновились галлюцинации; припадки падучей заставляли его кататься по полу. Когда же он приходил в себя, то сразу призывал Каролину. Его привязанность к ней была ненормальной, пугающей, и молодая женщина начала сторониться мужа. Она пристально наблюдала за сыном, боясь обнаружить в нем признаки отцовской наследственности, и Штруензее, конечно, был рядом, советуя и предостерегая. Весь двор видел, что на государственном небосклоне начался восход новой звезды, и множилось число врагов молодой королевы.


Надо ли говорить, что влюбленные были слепы. Они ничего не замечали – ни перешептываний, ни косых взглядов, ни откровенного пристального, назойливого любопытства. Штруензее вел себя как монарх. В декабре 1770 года он настоял на том, чтобы со своего поста был изгнан канцлер Бернсторфф, человек слишком старомодный и приверженный феодальным понятиям. Отныне королевством правил сын саксонского пастора, силу которому давало безумие государя и любовь государыни.

«Приезжайте ко мне, друг мой, – писал новоиспеченный государственный деятель своему давнишнему единомышленнику Рантзау. – Я теперь вошел в силу и могу многое – если не все. Но мне одному не справиться с тем, что задумано, и я надеюсь на вашу помощь».

И короткая приписка:

«Такое же послание я направил нашему милому Брандту».

Друзья поспешили на зов, и уже очень скоро в Копенгагене был основан некий триумвират, главенство в котором Штруензее предусмотрительно оставил за собой. Именно этот «союз трех» и начал проводить в жизнь безусловно замечательные, но совершенно несвоевременные, а главное, плохо продуманные реформы.

Друзья захотели одновременно и освободить крестьян, и преобразовать суды, и отменить цензуру, и – упразднить за ненадобностью Государственный совет.

Напрасно брат-математик, человек на редкость разумный и осторожный, просил Иоганна не торопиться, приводя в пример гусеничный кокон: если его вскрыть прежде срока, то бабочке будет очень и очень неуютно, и она не испытает к своим «освободителям» никакой благодарности.

– Занимайся лучше своей цифирью, – смеялся Иоганн. – Я сделал тебя министром финансов – вот ты и думай о деньгах. А прочее – это не твоя забота.

Рантзау, под чьим командованием находилась армия, начал вводить там новые порядки. Тогда же были повсеместно отменены пытки, учреждены приюты для бездомных детей и объявлено, что граждане должны без промедления стать религиозно терпимыми.

Страна взирала на происходящее сначала с недоумением, потом с раздражением и, наконец, с ненавистью. Когда выяснилось, что тройка правителей собирается вводить конституцию и превращать Датское королевство в конституционную монархию, вспыхнуло вооруженное восстание.

Недовольны были все сословия – и аристократы, и горожане, и даже крестьяне. Слова математика о коконе и бабочке оказались пророческими. Освободителей проклинали и предавали анафеме.

Рантзау, самый осторожный из троих, вовремя почуял опасность и переметнулся во вражеский стан. По его мнению, «лекаришка» слишком уж о себе возомнил.

Штруензее действительно не помешала бы некоторая умеренность. Восемнадцатого июля 1771 года он назначает себя первым министром, а уже двадцать второго становится графом (пожалуй, несколько экстравагантно для борца за равенство!) и рыцарем королевского ордена Данеборг. Его любит королева – и потому он возносится все выше и выше и в конце концов оказывается там, где воздух слишком уж разрежен и где трудно дышать. Разве можно с такой высоты рассмотреть Рантзау, который – размером с муравья – суетливо копошится далеко внизу?

Предав дружбу, военный министр предложил свои услуги вдовствующей королеве Юлии-Марии. Она была рада, но выражала свои чувства весьма сдержанно.

– Вы не первый, господин Рантзау, – сказала Юлия-Мария. – С каждым днем у нас все больше сторонников. – И после некоторого молчания проговорила многозначительно: – Армия недовольна вашими действиями. Докажите же, что вы верны короне. Взбунтуйте офицеров. Мы не можем долее терпеть на троне эту развратницу, упорно ведущую страну к гибели.

В конце года восстание охватило даже Копенгаген. Как раз в это время у Каролины родилась дочь. Разумеется, датчане дружно назвали ее ребенком Штруензее. Поняв, что за королеву никто не вступится, Юлия-Мария решила нанести удар.

В ночь с пятнадцатого на шестнадцатое января 1772 года Штруензее и Брандт были арестованы и препровождены в крепость. Потом без промедления задержали всех их домашних, всех друзей и слуг.

Юлия-Мария и Рантзау пришли в опочивальню к полубезумному Кристиану. Зная, как легко вывести государя из душевного равновесия, вдовствующая королева безмолвно приблизилась к его ложу и показала поддельное письмо, которое якобы Каролина-Матильда написала лейб-медику.

«Я счастлива, – стояло в послании, – что хотя бы одно мое дитя не будет походить на ненавистного мне мужа…»

Бедняга Кристиан стремительно выскочил из кровати и заметался по комнате.

– Этого не может быть! – кричал он. – Каролина уверяла, что любит меня. Она говорила мне это еще вчера вечером… Вы клевещете на нее…

– А разве вы, Ваше Величество, не знаете, какие теплые отношения связывают королеву и вашего личного врача?

– Да, – упавшим голосом пробормотал король, – они часто беседуют о медицине.

Юлия-Мария саркастически засмеялась.

– Вот как? Значит, о медицине?

Государь вскинул голову, хотел что-то сказать, но потом глаза его закрылись, губы зашевелились… Он принялся бормотать нечто нечленораздельное. Вдовствующая королева удовлетворенно кивнула, извлекла из-за корсажа заранее подготовленный приказ об аресте Каролины и протянула Кристиану со словами:

– Подпишите вот здесь – и вам сразу полегчает.

Король покорно подписал и побрел к кровати, напевая какую-то детскую песенку.


Еще до наступления рассвета Каролину-Матильду выволокли из дворца, усадили в закрытую карету и доставили в крепость Кроенборг на острове Силанд. Там женщине, еще не оправившейся после родов, предстояло дожидаться приговора суда – в ужасающих условиях, которые запросто могли свести ее в могилу.

Двадцатого февраля началось следствие. Для Штруензее оно оказалось долгим и мучительным. Ему задавали оскорбительные вопросы, над ним всячески издевались, его подвергали пыткам – заявив, что «его время ушло навсегда, так же как и его закон об отмене пыток».

Но Штруензее вел себя героически. Он отказывался признать за собой хотя бы какую-нибудь вину и уж, конечно, отрицал, что был любовником королевы. Но как только ему объяснили, в какой каменный мешок бросили Каролину, он перестал запираться и подтвердил все, что требовали судьи.

Главным пунктом обвинения стало оскорбление величества. Штруензее и Брандт, не имевший к оскорблению величества ни малейшего отношения, были приговорены к отрубанию кисти правой руки и обезглавливанию. Затем их тела, четвертованные согласно средневековым канонам, предполагалось выставить для всеобщего обозрения.

После того как опередивший свое время лейб-медик был арестован, попавшие при нем в опалу вельможи вновь вернулись в Копенгаген и занялись своими прежними делами. Так же поступил и канцлер Бернсторфф. Казалось бы, старик должен был затаить злобу на лишившего его всех должностей молодого выскочку, однако этого не произошло. Канцлер единственный возвысил голос против чудовищной по жестокости казни Штруензее и Брандта. Он, в частности, пытался доказать суду, что надругательство над мертвыми телами бросит тень позора на всю Данию. Однако голосу мудрости не вняли, и двадцать восьмого апреля 1772 года два друга поднялись на эшафот.

Оба держались храбро, оба смогли встретить смерть с улыбкой на устах. Брандт умер первым; Иоганн содрогнулся при виде покатившейся по черному сукну помоста головы друга и горестно вздохнул, когда тяжелая булава палача разбила дворянский герб Штруензее…


Но что же сталось с несчастной королевой? Шестого апреля ее брак с Кристианом VII, государем Дании, был признан разорванным – из-за супружеской неверности. Юлия-Мария торжествовала победу: ее противница была повержена. Суд приговорил Каролину-Матильду к пожизненному заключению в замке Кроенборг.

Однако же в дело неожиданно вмешалась Англия.

Георг III оскорбился до глубины души, узнав, как обошлись с его сестрой. Лорд Кит, доверенное лицо английского монарха, привел в Копенгаген мощный фрегат, пушки которого расчехлили немедленно после того, как судно встало на якорь.

Посланника Георга принимала вдовствующая королева Юлия-Мария.

– Здоров ли Его Величество Кристиан VII? – сухо осведомился лорд Кит, прекрасно знавший об обострении душевной болезни короля.

– К сожалению, государю в последнее время неможется, – ответила правительница.

– Надеюсь, король с божьей помощью скоро поправится, – сказал англичанин. И собеседники больше не обсуждали здоровье Кристиана. Они прекрасно поняли друг друга.

Лорд Кит от имени своего повелителя Георга III заявил, что если английская принцесса не будет освобождена, то Копенгаген обстреляют корабельные пушки.

На другой же день после аудиенции Каролину-Матильду и ее маленькую дочь, признанную незаконнорожденной, выдали соотечественникам, и фрегат немедля вышел в открытое море.

Но увы – предчувствие не обмануло Каролину, когда несколько лет назад она подумала, что брат с легкостью предаст ее. Вырвав бывшую датскую королеву из рук мучителей, Георг счел свой долг выполненным. Он был слишком безупречным государем, чтобы прощать чьи-нибудь грехи и потакать человеческим слабостям. Каролине-Матильде было запрещено ступать на землю Англии. Король приказал ей поселиться в Ганновере, ставшем английским с тех пор, как ганноверский принц, короновавшись, превратился во властителя туманного Альбиона Георга I.

Несчастная женщина поселилась в Целле, старинной резиденции брауншвейгских герцогов. Ей там даже разрешили создать некое подобие двора («Надо уметь быть великодушным», – сказал Георг III, когда ему намекнули, что это потребует определенных расходов), – но Каролину ничто не радовало. Она часто бродила по берегу моря и шептала печально:

– А дедушка-то ошибался. Плохо в Ганновере, плохо. Думаю, и Иоганну бы тут не понравилось…

И бедняжка принималась плакать. Постепенно рыдания переходили в кашель, от которого сотрясалось все ее худенькое тело. Здоровье Каролины было подорвано заточением в Кроенборге, а мысли о погибшем за нее Штруензее не давали покоя ни днем, ни ночью. Молодая женщина таяла на глазах. Через три года, десятого мая 1775 года, она скончалась в возрасте всего лишь двадцати четырех лет.


* * * | Ночные тайны королев | 12.  Мария-Антуанетта, французская королева