home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



14. Возлюбленные княгини Боргезе

Полина была младшей и любимой сестрой Наполеона. С самого детства она отличалась удивительной красотой и в двенадцать лет уже ловила на себе восхищенные взгляды мужчин. Родилась она на Корсике, где прожила до 1793 года, когда ее мать Летиция вынуждена была по политическим мотивам бежать с острова и искать пристанища в Марселе.

– Противный Люсьен! – надувала губки младшая из трех сестер Нунциата – тогда ее еще никто не звал Каролиной. – Если бы он не заделался революционером, нам не пришлось бы жить в этом грязном доме. Терпеть не могу Марсель!

– Не смей так говорить о старшем брате! – одергивала ее Летиция, худая изможденная женщина с тонкими правильными чертами лица. Она бы, пожалуй, казалась привлекательной, если бы не тяжелая жизнь и изнурительная работа, наложившие на нее неизгладимый отпечаток. – Твой покойный отец рассердился бы на тебя, доведись ему услышать, как ты отзываешься о его первенце!

Впрочем, доля правды в словах девочки была. Люсьен Бонапарт (кстати, единственный из братьев Наполеона, который не стал монархом) был человеком талантливым и незаурядным. Природа наградила его острым умом, проницательностью, изрядной долей честолюбия, присутствием духа и умением разбираться в самых сложных обстоятельствах. Он, несомненно, сыграл бы большую политическую роль, если бы ему не мешало соперничество Наполеона и – некоторое легкомыслие. Люсьен рано занялся политикой, став одним из лучших ораторов Корсики, и ходил в любимцах у местного властителя умов по имени Паоло, но как только этот последний чем-то не угодил Люсьену, молодой человек, не задумавшись о последствиях, принялся обличать его в своих речах. В результате всей семье пришлось бежать из родного дома в негостеприимный Марсель.

Поселились Бонапарты на грязной улочке близ старого порта, и Летиция стала работать прачкой. Нунциата помогала матери полоскать белье, а Полина и Элиза разносили его по домам заказчиков. Девочкам приходилось миновать отпускавших сальные шуточки моряков и отбиваться от тех из них, кто пытался поцеловать красоток или ущипнуть их за грудь. Полина, однако, возмущалась скорее для вида.

– Отчего ты сердишься, Элиза? – удивлялась она, когда сестра ругала наглецов. – Если они пристают к нам, значит, мы хорошенькие. Разве тебе не нравится быть хорошенькой?

Самой Полине это нравилось всю жизнь.

Когда в 1796 году после подавления бунта парижан Бонапарта назначили главнокомандующим внутренней армией Парижа, он смог наконец посылать семье деньги, и Полина с радостью начала тратить свою долю на модные туалеты. Уже тогда у нее развился отменный вкус, и никто не дал бы этой элегантной, хотя и несколько порывистой девушке ее шестнадцати лет: она казалась и старше, и опытнее, чем была. Правда, ее манеры оставляли желать лучшего, но этот упрек можно было бросить всем до единого членам семьи Бонапартов. Меттерних, к примеру, сказал как-то о Наполеоне – то ли с насмешкой, то ли с сочувствием:

– Трудно представить себе что-либо более неуклюжее, нежели манера императора держать себя в гостиной. Те усилия, с которыми он пытался исправить ошибки, возникавшие по причине его происхождения и недостатка образования, только подчеркивали его промахи. – И закончил серьезно, глядя на внимавших ему собеседников: – Мучительно было видеть, как пытается он поддерживать вежливую беседу, не забывая при этом заботиться о том, чтобы получше пустить пыль в глаза.

Но вернемся к Полине, или Полетт, как обращались к ней домашние. Когда в Марселе появился новый комиссар Директории, то он сразу навестил дом Бонапартов и сумел совершенно очаровать Полину. А между тем этот комиссар по имени Станислас Фрерон был величайшим негодяем, причем столь жестокосердым, что даже революционеры говорили о нем, что «он обессмертил преступление».

Летиция, наслышанная о кровавых подвигах Фрерона в Канебьере, где он собственноручно расправлялся с аристократами, предостерегла дочь:

– Я видела, как он улыбается тебе, а ты – ему. Но поверь: он всего лишь палач, и от него надо держаться подальше. Если бы не услуга, оказанная им Наполеону два года назад, я бы вообще запретила ему приходить к нам.

– А я слышала, – возразила маленькая упрямица, – что он пользуется у женщин большим успехом. Он красивый, и у него изумительный нос!

– Нос?! – поразилась словам дочери мадам Бонапарт. – Святые угодники, да ты у меня совсем еще дитя!

Однако ни Фрерон, ни сама Полетт так не считали. Они очень скоро стали любовниками, а потом условились, что поженятся. Но когда Полина, собравшись с духом, открыла эти планы матери, та сказала коротко:

– Моего согласия ты не получишь. Напиши Наполеону.

Писать красавица не умела, и ее просьбу передал генералу ученый Люсьен.

Наполеон лишь пожал плечами.

– Нет и еще раз нет! Он когда-то помог мне, но это не значит, что я подарю ему любимую сестру!

Полина была безутешна. Несколько месяцев она не давала покоя Люсьену, который по ее просьбе слал Фрерону в Париж письмо за письмом. Все они дышали наивностью и простотой – и все походили одно на другое, ибо сказать Полине «милому другу» было в сущности нечего.

«Нет, Полетт не может жить вдалеке от своего нежного друга. Пиши мне часто и изливай свое сердце нежной и верной возлюбленной… Ах, мое сокровище, свет моих очей! Как я страдаю в разлуке с тобой! Моя драгоценная надежда, мой кумир, я верю, что судьбе в конце концов надоест преследовать нас. Все, что я делаю, я делаю только ради тебя. Люблю тебя навсегда, навсегда, божество мое: ты мое сердце, мой милый друг…» – и так далее в том же духе.

Однажды Фрерон показал очередное послание Наполеону, но тот не внял «крику души» Полины и не согласился на ее брак со Станисласом. Обидевшись на брата, девица заявила:

– Когда-нибудь я тоже откажу ему в его просьбе. Я не знаю пока, что именно захочет он от меня, но я ему этого не дам! А если и дам, то только после долгих уговоров!

Таких двусмысленных фраз они оба – и брат, и сестра – произнесут в своей жизни достаточно, и в результате историки, причем весьма уважаемые, станут настаивать на существовании между ними любовной связи. Впрочем, о великих людях всегда ходят разнообразные сплетни, и вряд ли можно обвинять Наполеона в кровосмешении на основании таких вот, к примеру, слов, брошенных однажды Жозефиной:

– Я видела, как он обнимал ее!

Во-первых, общеизвестно, что Жозефина не выносила родственников своего мужа и с удовольствием говорила о них гадости, а во-вторых, Бонапарты были корсиканцы и привыкли выражать свои чувства более подчеркнуто и аффектированно, чем парижане.

Одно можно сказать наверняка: брат и сестра относились друг к другу с истинной нежностью, и император всегда прислушивался к мнению Полины – если, разумеется, речь не шла о государственных делах. Она замечательно умела успокоить Наполеона и совершенно не боялась тех взрывов ярости, которые заставляли Жозефину с криками ужаса запираться в своей комнате, а слуг – ретироваться в другой конец дома.

– Ну-ну, – ворковала Полетт, осторожно приближаясь к венценосному брату. – Зачем тебе эта ваза? Отдай ее мне, отдай… вот так. Смотри-ка, штору порвал! Ну ладно, будет тебе, успокойся. Ты это из-за Жерома, да? Из-за его похождений?

Наполеон, совершенно завороженный голосом сестры, кивал. Его глаза были уже не так налиты кровью, кулаки разжались, и, хотя он все еще бегал из угла в угол, гонимый яростью, слова собеседницы доходили до его сознания.

Жером, брат императора и Полины, имевший титул принца, очень любил пошутить, но шутки предпочитал весьма дурного тона. Прочитав в донесении начальника полиции Фуше о некоей непристойной выходке двадцатидвухлетнего шалопая, Наполеон так разозлился, что швырнул в камин тяжелое кресло и сорвал с окна штору. Полина, приехавшая зачем-то в Тюильри, появилась как раз вовремя.

– Забудь о Жероме, – говорила она, властно взяв брата под руку и заставляя его невольно приноравливаться к ее шагам. – Вспомним-ка лучше, как мы все вместе жили на нашей милой Корсике, как были счастливы тогда, слушая истории, которые рассказывал нам отец. Мы, Бонапарты, должны держаться друг за друга – ведь тут Париж, а он полон врагов. Так что не надо огорчать нашу матушку семейными раздорами. Позови Жерома к себе, пожури его – и прости. Ладно? Обещаешь?

И Наполеон, умилившись, обещал.

Такие сцены разыгрывались довольно часто, но вряд ли они доказывают, что брат и сестра были любовниками. Противоречит этому предположению и еще одно обстоятельство. Наполеон, человек по природе скуповатый, тем не менее имел привычку осыпать своих возлюбленных подарками, но, когда Полина жила вместе с ним в изгнании на острове Эльба, он заставлял ее оплачивать из собственного кармана все расходы, имевшие к ней отношение.

Кроме того, в то время на Эльбе жила и мадам Летиция, которая, конечно же, не допустила бы излишней близости между своими детьми.


Итак, Полине не позволили сделаться «гражданкой Фрерон» (обращение мадам, месье и мадемуазель вернутся позже, в начале 1800-х годов, когда Наполеон станет пожизненным первым консулом и объявит амнистию всем эмигрантам), и она, дабы утешиться, отправилась в Милан, где у Наполеона и Жозефины был первый в их жизни настоящий двор. Она приехала в Ломбардию в начале 1797 года и сразу окунулась в атмосферу праздников и балов. Там было очень много молодых офицеров, и Полина щедро дарила им свое расположение.

Виктор-Эммануил Леклерк тоже был офицером – офицером генерального штаба – и внешне удивительно напоминал Наполеона. Полина быстро сблизилась с ним, и они пылко обнимались в самых неожиданных местах – даже в кабинете Наполеона, за ширмой, пока генерал изучал документы. В конце концов будущему императору это надоело. Темперамент сестры очень его беспокоил, и он решил выдать ее замуж. Леклерк показался вполне приемлемым женихом. Он был из богатой семьи – правда, не дворянской, к сожалению: его отец владел несколькими огромными мукомольнями в Понтуазе; получил прекрасное образование и отличался явным военным талантом, что было важно для Наполеона.

И вот однажды утром, выслушав от дежурного офицера очередной анекдот о Полине и Викторе-Эммануиле, корсиканец призвал обоих к себе и сказал нетерпеливо:

– Что ж, раз вы так любите друг друга – женитесь!

И отпустил парочку, спеша с головой окунуться в принесенные секретарем бумаги.

Брак оказался весьма удачным. Полина обожала мужа, муж обожал ее и выполнял все прихоти своей «малышки». Но Полетт изменила бы самой себе, если бы хоть на день, хоть на час перестала кокетничать. Взбалмошная, капризная, озорная, она поражала окружающих, и в особенности тех из них, кто видел ее редко, своим вызывающим поведением. За столом, во время обеда, когда Наполеон вел важные разговоры, она постоянно перебивала его, вертелась, толкала своих соседей под скатертью коленкой, если ей казалось, что ее недостаточно внимательно слушают, и даже показывала язык Жозефине, когда та не смотрела в ее сторону. Наполеон то и дело бросал на нее совершенно убийственные взгляды, призывая к порядку, но Полетт не обращала на них внимания.

Разумеется, справиться с таким бесенком было нелегко. Однажды муж заметил, что Полина, стоя у окна, строит глазки какому-то щеголю, прогуливавшемуся по бульвару. Виктор так расстроился, что забыл о своем долге офицера и отказался выполнить приказ Директории и ехать в Ренн.

– Один я не поеду! – заявил он Наполеону, который попытался усовестить его. – Пускай со мной отправляется Полина.

– Но это невозможно! – воскликнул Бонапарт и предложил отослать сестренку в пансион госпожи Кампан, тот самый, где училась Гортензия Богарнэ. – Ведь наша девочка все еще не умеет писать. Так пускай хорошенько овладеет этим искусством, пока вы будете в отлучке.

Так Полетт освоила грамоту. Впрочем, ее успехи в правописании не шли ни в какое сравнение с победами, одержанными ею над мужскими сердцами. Никто не мог устоять перед этой красавицей с точеной фигуркой и огромными удивленными глазами…

В 1801 году, имея уже трехлетнего сына, Полетт увлеклась известнейшим актером-трагиком Пьером Рапнуйя по прозвищу Лафон. Роман их, начавшийся с того, что сестра первого консула как-то зашла к нему за кулисы поблагодарить за игру («Как вы прекрасны в этом костюме, месье Лафон! А без него, я думаю, еще прекраснее!»), развивался на виду у всего Парижа. Как раз тогда Наполеон с особенным пафосом восхвалял добродетельность французского народа, и враги будущего императора не преминули наводнить столицу памфлетами о развратном поведении Полины Леклерк, которая на людях выказывала свое расположение Лафону, целуя его и гладя по голове.

– Я не стану больше это терпеть! – воскликнул Наполеон, швырнув в лицо Леклерку желтый листок со злой карикатурой на Полину. – Она позорит меня! Вы муж, так сделайте же что-нибудь!

Но бедняга только понурил голову.

И тогда первый консул решил отправить сестру на остров Сан-Доминго.

Эту французскую колонию вот уже несколько лет сотрясали волнения. Подстрекаемые англичанами чернокожие жители острова требовали провозглашения независимости и, желая добиться своего, жестоко расправлялись с белыми.

Возглавлял мятеж бывший раб Туссен, который, дабы придать себе весу, назвался сыном Грома.

Положение усугублялось тем, что у повстанцев были пушки, которые предоставила им в 1794 году Директория. Она желала утихомирить Туссена и потому присвоила ему звание генерала. Туземец долго и униженно благодарил французов, а потом попросил пушек и ядер – иначе, мол, какой же он генерал? Все требуемое ему охотно предоставили, и он тут же принялся стрелять в колонистов и сочинять островную конституцию.

Короче говоря, на Сан-Доминго царила чудовищная неразбериха, и Наполеон решил отправить туда французский корпус. Его начальником первый консул назначил Леклерка.

– Я не поеду к людоедам! – рыдала Полина. – Я не желаю знаться с дикарями!

Но спорить с Наполеоном было бесполезно, и в декабре 1801 года флагманский корабль «Океан», на котором в удобной каюте расположилась чета Леклерков, покинул брестский порт…

– Как странно обошелся первый консул со своей сестрой! – сплетничали в салонах. – Ведь он так любит ее! И вдруг – край света, туземцы, всякие страшные болезни!..

– Но что еще ему оставалось делать? – отвечали защитники Наполеона. – Неужели он так и должен был безучастно глядеть, как госпожа Полина развлекается с этим актером?


На острове Леклерк довольно быстро справился с не умевшими как следует воевать туземцами, взял множество пленных и добился от Туссена обещания сложить оружие. Коварный чернокожий сделал вид, что подчинился власти французов и признал Бонапарта своим повелителем. Наивный Леклерк поверил и сделал широкий жест – отпустил всех пленников. Туссен и не ожидал такой удачи. Какое-то время он выжидал, а затем начал новую войну против белых. Мужчин убивали, женщин похищали и насиловали, офицеров жестоко казнили.

– Вы непременно победите их! – говорила Полина мужу, удрученному предательством островитян. Он даже забыл о том, что несколько дней назад застал свою любимую, но совершенно неисправимую Полетт в саду с одним смазливым лейтенантом. – Вы – мой храбрец! Они вот-вот побегут!

Так оно и случилось. Несмотря на то что восстание охватило весь остров, французы теснили людей Туссена и наверняка бы одержали победу, если бы не эпидемия желтой лихорадки, внезапно обрушившаяся на европейцев.

Одной из первых ее жертв пал Станислас Фрерон, который тоже был направлен Бонапартом на Сан-Доминго.

Каждый день болезнь уносила сотни французов. Умерло больше двадцати пяти тысяч солдат, восемь тысяч матросов, полторы тысячи офицеров…

Двадцать второго октября 1802 года желтой лихорадкой заболел Леклерк. Через десять дней он умер на руках у рыдавшей от горя Полины…

Она остригла свои замечательные черные кудри и положила их в гроб мужа.


Полина вернулась во Францию осунувшаяся, бледная, неулыбчивая. Ее здоровье было совершенно расшатано. В довершение ко всем несчастьям вскоре после возвращения с проклятого острова умер ее малютка сын.

Первый консул чувствовал себя убийцей. Он часто навещал Полину, утешал ее, даже дал денег на особняк в предместье Сент-Оноре. (Так он восстанавливал справедливость. Пока Полины не было в Париже, все ее братья и сестры в десятки раз увеличили свои состояния благодаря стремительной карьере Наполеона и успели обзавестись прекрасными домами.)

Впрочем, довольно скоро Полине показалось мало соболезнований, которые выражали ей брат и прочие родственники, и она стала принимать в своем новом доме очень многих поклонников – и старых, например, Лафона, и новых, например, министра военного флота. И всем она с гордостью показывала огромную роскошную кровать, которая была способна выдержать самые ожесточенные любовные баталии.

– Правда, очень красиво? – спрашивала Полина. – Какая жалость, что бедный Виктор никогда ее не увидит…

Услышав такое, визитеры вели себя по-разному. Некоторые принимались вздыхать и не решались и пальцем прикоснуться к безутешной вдове, а некоторые, напротив, считали своим долгом немедленно проверить крепость пружин этого восхитительного ложа.

И вот Наполеон уже перечисляет Жозефине любовников госпожи Леклерк:

– Лафон – раз, Декрес – два, Макдональд – три, Гумберт – четыре, Семонвиль – пять, Монтолон – шесть… И это только те, о ком я знаю! А ведь она вернулась с Сан-Доминго всего четыре месяца назад! О, несчастный Леклерк!

– Что же вы думаете с ней делать? – спросила Жозефина, втайне надеясь, что муж опять отправит ненавистную Полину куда-нибудь за море.

– Как что? – ответил корсиканец. – Выдавать замуж – и поскорее!

– И за кого же на этот раз? – не без иронии осведомилась мадам Бонапарт.

– Да за ее нынешнего возлюбленного. Он нам вполне подходит, потому что с его помощью можно попробовать помириться с роялистами.

Этим молодым человеком был Камилло Боргезе, внучатый племянник Папы Павла V. Красавец, богач, владелец двух дворцов и сорока замков и вилл, он увлекался скачками и считался одним из лучших наездников своего времени.

Жозеф Бонапарт, выполняя поручение брата, встретился с кардиналом Капрара, папским легатом, и совершенно серьезно заявил ему, что князь Боргезе скомпрометировал его сестру Полину.

– Спасти положение может только женитьба, – заключил он.

Легат немедленно направился к Камилло и рассказал ему о визите господина Жозефа Бонапарта, брата всесильного первого консула Франции.

– Вы должны жениться на Полине, – убеждал юношу Капрара. – Опасно ссориться с этой семьей.

Князь был в ужасе. Одно дело – время от времени развлечься с вдовой Леклерк, и совсем другое – идти с ней под венец. Но легат настаивал, и Боргезе, чуть не плача, согласился стать мужем Полины.

Венчание состоялось шестого ноября 1803 года в замке Жозефа Бонапарта под названием Мортфонтен. Встревоженный князь очень внимательно, строчка за строчкой, прочитал брачный контракт. Все присутствующие заметили, что он вздохнул с облегчением, радостно и благодарно улыбнувшись членам семьи Бонапартов. Родственники Полины решили, что Боргезе благодарит их за то, что они выдают за него самую красивую женщину в мире. Они не знали, что в Италии было принято упоминать в брачном контракте имя любовника невесты, и князь опасался, что найдет там длинный ряд незнакомых фамилий…

Полине очень нравилось именоваться княгиней Боргезе, тем более что ее титул вызвал жгучую зависть у сестер – Элизы и Каролины. Первая пока не превратилась в герцогиню Тосканскую и носила неблагозвучную фамилию Баччиокки, а вторая звалась госпожой Мюрат, то есть была невесткой кабатчика. Иоахим Мюрат еще не успел стать знаменитым маршалом и королем Неаполитанским.

К сожалению, Полину ожидало разочарование, ибо ее муж оказался… нет, не импотентом, но «недостаточно прытким», как откровенно выразилась сама новобрачная. Впрочем, ходившую по Парижу шутку «Отдаться Камилло Боргезе – значит не отдаться никому» она решительно и гневно опровергала. Разумеется, ей верили, потому что знали о ее бурном темпераменте и полагали, что она не потерпела бы рядом с собой человека бессильного.


Весной 1805 года Полина, гордясь тем, что она теперь – сестра императора Франции, задумала заказать знаменитому итальянскому скульптору Канове свой портрет. Он приехал в Париж, долго с восхищением созерцал молодую женщину, а потом предложил изобразить ее в образе Венеры-победительницы. Скульптору было уже шестьдесят три года, и только чудом с ним не случился инфаркт, когда он увидел перед собой полуобнаженную красавицу в бриллиантовом колье: Полина стремительно разделась, дабы продемонстрировать Канове свои замечательные формы, действительно достойные Венеры.

– Но римская богиня не может быть одета, – блеснула княгиня Боргезе своими познаниями в мифологии, и скульптор вынужден был согласиться с этим утверждением.

Справившись с собой, маэстро взглядом знатока посмотрел на белоснежную грудь венценосной натурщицы и сказал неуверенно:

– Эта часть вашего тела столь прекрасна, что мне вряд ли удастся превзойти природу. Поэтому я просто сделаю слепок с ваших грудей.

Полина, разумеется, с радостью согласилась. Но тут Канова засомневался:

– Я не могу прикоснуться к столь совершенным предметам!

– Но чего вы испугались? – удивилась княгиня.

– Я боюсь влюбиться в свою модель!

– Да вы, оказывается, льстец! – рассмеялась Полина.

А потом разразился страшный скандал: сестру Наполеона обвинили в бесстыдстве.

– Как вы могли согласиться позировать обнаженной? – спросила ее некая дама.

– Но ведь в мастерской было тепло – там горел камин, – ответило это двадцатипятилетнее дитя.

Камилло приказал спрятать статую Венеры в самый глухой чулан дворца. Ему не нравилось, что гости сначала внимательно смотрели на копию, а потом переводили взгляд на оригинал с явным желанием сравнить их. А некоторые еще имели наглость бормотать: «Как жаль, что она одета!»


Казалось, пыл сестры императора становился год от года сильнее. Она даже призналась однажды своей приятельнице, что «ей кажется, будто она сидит на горячих угольях».

Немудрено, что Полина просила всех окружавших ее мужчин остужать этот жар – и те не отказывались помочь прелестной княгине. Иногда, впрочем, она просила о помощи и дам, что особенно возмущало ее мужа.

– Позор! – кричал он как-то утром в будуаре Полины, которая безмятежно гляделась в зеркало. – Я сыт по горло этими вашими выходками!

– Вы намерены ругаться по-настоящему? – спросила у него жена.

Камилло умолк на мгновение и ошеломленно кивнул.

– Тогда я отпущу горничных, – пояснила Полина и отослала девушек прочь. – Теперь можете шуметь. Чем вы опять недовольны?

Князю расхотелось скандалить. Он мрачно посмотрел на Полину и сказал:

– Я привык к тому, что вы бесконечно флиртуете с гвардейскими офицерами. Привык и к тому, что почти всегда невинный флирт оборачивается скандальной связью, о которой сплетничает потом весь Париж. Да, вы темпераментны, и даже врачи предупреждали меня о том, что вам как можно чаще необходимо мужское… э-э… внимание.

Тут Полина грустно кивнула и вставила как бы ненароком:

– А вы ко мне невнимательны, друг мой!

Но князь не дал себя сбить с мысли и упрямо продолжал:

– Однако же изменять мне с женщинами я не позволю! Мне это претит! Есть лишь один выход – пожаловаться на вас императору!

– Но я не хочу скандала! Наполеон расстроится, когда узнает об этом… – загрустила Полина.

– Тогда, – решительно закончил Камилло, – поезжайте к брату и попросите у него для меня орден Почетного легиона, французское гражданство, орден Золотого Руна и должность в императорской армии. Если мою просьбу удовлетворят, то огласки не будет. Я вам обещаю!

Полина сразу воспрянула духом и обещала похлопотать перед Бонапартом. Вскоре восхищенный князь получил все, о чем просил, и был назначен командиром придворных конногвардейцев.

Однако же не надо думать, что после этого он стал совсем уж снисходителен к своей ветреной супруге. Известна фраза, сказанная им в разговоре с генералом Червони: «Пусть моя жена благодарит бога за то, что она сестра императора. Иначе я бы уже давно примерно наказал ее!» Поистине, то был крик глубоко уязвленной души!


В апреле 1808 года князь Боргезе сообщил жене новость, показавшуюся ей ужасной. Ее мужа назначили «генеральным губернатором девяти трансальпийских департаментов».

Кипя от гнева, Полина села в карету, которая должна была доставить княжескую чету в захолустный Турин. Несмотря на то что она предусмотрительно захватила с собой последнее свое увлечение – известного дирижера и музыканта Феликса Бланджини, госпожа Боргезе вела себя совершенно невыносимо во время всего путешествия. То она не хотела ехать в карете и требовала подать носилки, то пересаживалась обратно в экипаж… А иногда вдруг, ссылаясь на какое-то постановление Сената, заявляла, что хочет сама отвечать на приветствия городских властей. Красивое лицо ее мужа было бледным от сдерживаемого гнева. Он пытался объяснить взбалмошной Полине, что это неприлично, потому что губернатор все-таки Камилло Боргезе, а не его жена.

– Вы не облечены никакой властью, – говорил муж.

– Я? – искренне изумлялась Полина. – Да я же сестра императора! Вы были бы никем, если бы не стали моим супругом!

– Полетт, Полетт! – ласково журчал Камилло, признавая ее правоту. – Прошу вас, успокойтесь!

Но на первой же остановке произошла неприятная сцена, свидетелями которой были сотни жителей Пьемонта. Когда Камилло набрал в грудь воздуха, чтобы ответить на приветствие мэра, Полина заявила во всеуслышание:

– Молчите! Говорить буду я!

Супруги принялись ссориться.

– Я губернатор! – настаивал он.

– А я любимая сестра Наполеона! – парировала она.

– Ваши высочества! – стенал мэр.

Наконец Полина и Камилло устали кричать друг на друга и молча вернулись в карету. Пьемонтцы провожали их изумленными взглядами.

…Бланджини, поселившись по приказу Полины в том же дворце, что и супруги Боргезе, чувствовал себя отвратительно. Он уже знал, что император, осведомленный о его связи с княгиней, приказал ему покинуть пределы Италии. Каждый день, выполнив то, что требовала от него ненасытная любовница, он умолял ее о разрешении уехать из Турина, но Полина отказывала несчастному музыканту. Напротив, она, казалось, намеренно подчеркивала свое отношение к Феликсу, прилюдно целуя его и усаживая к себе в коляску, когда ей хотелось осмотреть местные достопримечательности. Спасло музыканта лишь то, что от страха он не смог «вести свои партии» так уверенно, как прежде. Разъяренная этим Полина прогнала Бланджини прочь…


Как только прекрасный музыкант уехал, княгиня загрустила. Ей захотелось побыстрее вернуться во Францию и подыскать себе нового утешителя. Князь Боргезе был против ее отъезда, и тогда Полина легла в постель и отказалась принимать пищу.

– Я вот-вот умру, – шептала она еле слышно мужу, пришедшему навестить больную. – Вы – безжалостный тиран…

В конце концов ей позволили отправиться на воды в Савойю. Там она быстро обзавелась любовником, почувствовала себя много лучше и – уехала в Париж.

Когда Наполеон узнал о том, что его сестра поселилась в своем особняке в предместье Сент-Оноре, он пришел в ярость.

– Опять начнется это бесстыдство! Пускай убирается в Турин, к мужу!

Полина, надев облегающее и с глубоким декольте платье, кинулась в Тюильри.

Увидев ее входящей к нему в кабинет, император тут же забыл о своем гневе.

– Княгиня Полина, – сказал он восхищенно, – вы действительно самая красивая женщина в мире!

– Почему же тогда, сир, вы хотите выгнать меня из вашей столицы?

Наполеон улыбнулся.

– Оставайтесь здесь сколько хотите. Вы служите лучшим украшением моего двора…

И император подарил сестре дворец Нейи.

В этом дворце, предназначенном, казалось, только для удовольствий, Полина, предоставленная самой себе, стала вести совершенно неприличный образ жизни. У нее было столько любовников, что она путалась в них. Одного она принимала утром, другого – после обеда, а третьего приберегала «на закуску» – он оставался с ней всю ночь. Менялись любовники очень быстро, а новых она себе чаще всего выбирала в штабе Бертье. У этого маршала была привычка окружать себя красивыми офицерами, которых разнообразные забавы и шалости интересовали куда больше сражений…

И вот однажды Полина заприметила среди них Жюля де Канувиля, командира гусарского эскадрона. Она страстно влюбилась в этого красавца с орлиным носом (к носам, как мы помним, Полетт издавна питала слабость) и, отставив прочих своих воздыхателей, поселила Жюля в Нейи. Довольно долго, несколько месяцев, они удачно разыгрывали роль супругов, и некоторые непосвященные были уверены в том, что человек в домашнем халате и туфлях на босу ногу, который присутствует при визите к княгине Полине, например, зубного врача и даже дает ему советы, является, конечно же, самим князем Боргезе.

Вышеупомянутый врач даже сказал с восхищением, покидая дворец Нейи:

– Сколь же внимателен августейший супруг! Так утешительно видеть эту нежную пару!..

И никто не посмел вывести дантиста из заблуждения и объяснить, что настоящее имя «князя» – Жюль де Канувиль. Зато, когда врач удалился, все придворные долго и с удовольствием хохотали…

Но эта идиллия была прервана самым грубым образом.

Русский царь Александр как-то подарил Наполеону три бесценные горностаевые венгерки. Одну из них император преподнес любимой сестре, а та отдала венгерку Жюлю – в благодарность за услуги. И вот однажды утром Наполеон проводил большой смотр во дворе Тюильри. Он никогда не был особенно хорошим наездником, и потому можно вообразить гнев, который его охватил, когда конь Канувиля нагло пихнул крупом жеребца Али, на коем восседал император. Едва не вылетев из седла, Наполеон смерил оробевшего гусара пронзительным взглядом знаменитых серо-голубых глаз – и тут же заметил злополучную венгерку, прикрепленную, как того и требовал устав, к гусарскому плечу.

Наполеон разъярился.

– Какого черта, Бертье, – осведомился он холодно, – делает тут этот молодчик, когда всегда можно отыскать место, где свищут пули и рвутся ядра?! Пускай немедленно отправляется в Португалию, мне нужно передать кое-что маршалу Массену!

Бертье, по привычке нервно грызя ногти, кивнул. Участь Канувиля была решена.

Влюбленный гусар решил во что бы то ни стало вернуться как можно быстрее. Поэтому он загнал нескольких лошадей, то и дело шепча себе под нос последние слова Полины, сказанные ею при расставании:

– Не оставляй меня надолго одну. Ты же знаешь, как я тоскую в одиночестве…

Красавец гусар очень волновался. Он знал, каким образом привыкла Полина рассеивать тоску, и был почти уверен, что по возвращении найдет свое место занятым… Он глядел на медальон с изображением любимой, который она преподнесла ему при расставании, и молился:

– Господи, сделай так, чтобы Лиссабон оказался совсем рядом!

Но чуда не произошло. Когда небритый, с воспаленными после бессонных ночей глазами гусар примчался обратно в Париж – а произошло это спустя двадцать дней после нежного прощания с мадам Боргезе, – камергер Форбен не пустил его в покои княгини.

– Но почему?! – недоумевал Жюль.

– Потому что госпожа княгиня отдыхает… и не одна.

– С кем?! – взревел Канувиль.

– С офицером, – пояснил Форбен, которому приятно было видеть расстроенного гусара, потому что когда-то Полина точно так же обошлась и с самим камергером. – Но не с гусаром, – уточнил он не без ехидства, – а с драгунским капитаном.

Звался драгун Ахиллом Турто де Сетеем и был женихом одной из доверенных фрейлин Полины. Надо полагать, княгиня пожелала перед свадьбой самолично оценить мужские достоинства Сетея.

Обиженный Канувиль отправился к себе, хорошенько поел, проспал кряду восемнадцать часов и пошел к маршалу Бертье требовать нового поручения, связанного с длительным отсутствием.

– Вам так понравилось в Португалии? – спросил удивленный маршал.

– Дело не в этом, – ответил Канувиль. – Просто в Париже мне тяжело дышится. Хочется на свежий воздух.

Бертье понимающе улыбнулся и велел своему молодому подчиненному опять везти в Португалию срочные депеши.

Гусар сел на коня и неторопливо поехал в южном направлении. Он громко вздыхал, так что благородное животное сбивалось с шага и тревожно косилось на хозяина, и разглядывал обложенный рубинами портретик любимой женщины.

И каково же было его изумление, когда в Шательро его нагнал де Сетей, которого Наполеон тоже отправил подышать целебным португальским воздухом. Встреча была столь неожиданна и нелепа, что оба недавних соперника рассмеялись и пожали друг другу руки.

Офицеры продолжили путь вместе, и драгун горько сетовал на свою судьбу, оплакивая потерянную невесту.

Между молодыми людьми зародилась истинная дружба…


Наполеон, понимая, что поступил слишком уж жестоко, лишив сестру сразу двух возлюбленных подряд, решил подарить ей герцогство Гвасталлу – игрушечное государство площадью от силы в десять километров. Однако же роль правительницы Полине не приглянулась, и в конце концов она продала свои владения, чтобы накупить себе драгоценностей.


Как известно, Полина совершенно не выносила императрицу Жозефину и потому была счастлива услышать, что Наполеон наконец-то развелся с ней, чтобы жениться на Марии-Луизе. А поскольку на церемонию бракосочетания в Париж съехались знатные иностранцы, среди которых было немало настоящих красавцев, то счастье герцогини Гвастальской было безграничным. В ее постели перебывали австриец Меттерних, поляк Юзеф Понятовский, русский полковник Чернышов… и почти наверняка многие другие. Однако Полина совершила некую непростительную глупость и впала в немилость. Ее на время отлучили от двора и запретили появляться в Тюильри.

Случилось же следующее. В Тюильри должен был состояться торжественный обед. Полина шла позади молодой императрицы и размышляла о том, что здесь скучно, а до ночи еще далеко. И вдруг она посмотрела в спину Марии-Луизы, вспомнила о ненавистной Жозефине и хихикнула себе под нос. «А братец-то мой был рогоносцем!» – пронеслось у нее в голове. Мысль эта была не нова, и почему тридцатилетняя Полина, точно девчонка, решила пошалить, никто никогда не узнает. Но факт остается фактом: она мгновенно приставила ко лбу два пальца, изображая рожки. Этот жест заметили почти все дипломаты и сообщили потом о выходке сестры императора Франции своим государям. Не ускользнул поступок Полины и от Наполеона: зал, в котором разыгралась эта сцена, был зеркальным.

– Мерзавка! – прошипел он, быстро оборачиваясь. – Я надаю тебе пощечин!

Полина ойкнула и бросилась бежать, спасаясь от праведного гнева императора. То, что она при этом толкала гостей, не имело для нее значения.

Вот почему княгине Боргезе было велено не появляться в Тюильри.

…Вскоре, впрочем, Наполеон ее простил. Он не мог долго сердиться на свою шаловливую сестренку.


В сентябре 1812 года, как раз тогда, когда Полина готовилась расстаться с порядком надоевшим ей трагиком Тальма («Он переполнен возвышенными тирадами! – жаловалась княгиня. – Он говорит даже в самые неподходящие для этого минуты! Невыносимо!»), к ней прискакал посланец императора. Он привез маленький портрет в рубиновой рамке и прядь волос…

– Канувиль! – простонала Полина и лишилась чувств.

Храбрый гусар погиб в Бородинском сражении. Шестого сентября, пока войска генерала Нея штурмовали редуты русских, кавалерия Мюрата со всегда свойственным ей безрассудством рвалась вперед под градом ядер. В первых рядах конников мчался майор Канувиль, вдохновлявший своих людей собственным примером. В тот момент, когда он высоко поднял саблю, увлекая за собой других смельчаков, вражеское ядро ударило ему в живот, отделив туловище от ног…

Полина долго, очень долго рыдала над дорогими ее сердцу реликвиями. Она осознала наконец, как же дорог ей был этот черноволосый храбрец-гусар.


Звезда императора закатывалась. Стараясь помочь брату, против которого весной 1813 года поднялась вся Европа, желавшая поскорее расправиться с «узурпатором», Полина спешно продала все свои лучшие драгоценности. Она отдала вырученные деньги Наполеону – дабы он снарядил новую армию. Император был тронут этим и написал сестре следующее письмо:

«Я принимаю ваш дар, но все же надеюсь, что у меня и без того достанет средств выдержать расходы, какие повлекут кампании 1814 и 1815 годов. Если же, паче чаяния, противостояние коалиционных сил Европы и французской армии продлится долее и я не одержу победы, на которую, зная мужество и патриотизм моих сограждан, вправе надеяться, тогда я воспользуюсь вашим подарком и любой другой поддержкой, которую мои подданные захотят мне оказать».

Когда Наполеон оказался на острове Эльба, Полина последовала за ним и окружила брата заботой, взяв на себя обязанности экономки. Ее вера в имперское величие Франции еще не померкла, и своим энтузиазмом она вдохнула в Наполеона отвагу и желание продолжать борьбу.

Потом были Сто дней. Какое-то время Полина находилась рядом с братом в Париже, но, когда ее здоровье резко ухудшилось, княгине пришлось отправиться в Италию, к целебным источникам близ города Лукка. Там она узнала о поражении Наполеона под Ватерлоо…

Меттерних, бывший несколько лет назад ее любовником, стал теперь всемогущим австрийским канцлером.

– Прошу вас помочь мне, – умоляла его Полина. – Разрешите поехать к брату, на остров Святой Елены! Ему нужна моя поддержка, ему плохо сейчас…

Но Меттерних не согласился на это.

– Сударыня, – заявил он непреклонно, – если вы появитесь на острове, где пребывает нынче узурпатор, я не смогу ручаться за английский гарнизон. Вы разрушите нравственные устои солдат Его Величества!

Полина долго молча смотрела на канцлера, так что он даже принялся ерзать в кресле, а потом произнесла отчетливо:

– Когда вы лежали у моих ног и всхлипывали, моля о любви, вы не казались таким глупцом, как сейчас, господин Меттерних, и нравились мне гораздо больше!..

В Париже ей больше нечего было делать, и она вернулась в Рим. Камилло потребовал развода, и Полина дала его – что, впрочем, не помешало супругам жить в одном доме.

Долгие годы она засыпала англичан письмами, прося позволить ей отправиться к брату и заботиться о нем. Ее последнее послание лорду Ливерпулю, британскому премьер-министру, датировано 11 июля 1821 года. Вот отрывок из него:

«…Я обращаюсь к вам, милорд, уповая на вашу доброту: соблаговолите ходатайствовать без промедления перед правительством вашей страны, дабы мне было позволено как можно быстрее выехать на остров Св. Елены…»

Это письмо даже не было удостоено ответа. Действительно, зачем отвечать, если того, за кого просят, уже более двух месяцев нет в живых!

В 1824 году Полина помирилась с Боргезе и даже сказала ему:

– Я никогда никого не любила, кроме тебя!

Вряд ли он ей поверил.

Девятого июня 1825 года Полина внезапно почувствовала сильную слабость. Она подозвала к кровати князя Боргезе и Жерома и попросила зеркало. Погляделась в него последний раз, отложила в сторону и сказала со вздохом:

– Когда я умру, закройте мне лицо покрывалом, и умоляю вас, не надо меня резать…

Камилло обещал ей это, и она снова потянулась за зеркалом. Через несколько минут оно выпало из руки Полины…

Ей было всего сорок пять лет, и до самой последней минуты она считала себя прекрасной.


Княгиню Боргезе похоронили в Риме, в церкви Санта-Мария-Маджоре, в приделе Боргезе. Она так и не узнала, что написал о ней незадолго до смерти ее любимый брат Наполеон.

«Полина, красивейшая женщина своего времени, была и осталась до конца самым лучшим среди всех живых существ…»


13.  Жозефина и неотразимый гусар Ипполит Шарль | Ночные тайны королев | 15.  Гортензия, падчерица Наполеона