home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



16. Мария-Луиза и граф Нейперг

На заре двадцать пятого января 1814 года во дворце Тюильри Наполеон I, одетый в полевой мундир, на цыпочках вошел в комнату, где спал светловолосый мальчуган, которому еще не исполнилось и трех лет.

Няня, мадам Маршан, которую малыш звал Шаншан, при виде императора присела в реверансе, а потом приблизилась к кроватке, чтобы взять на руки маленького короля Римского, но Наполеон прижал палец к губам: он не хотел будить сына.

При неверном свете ночника он долго смотрел на ребенка. На глаза Бонапарта навернулись слезы, но усилием воли он справился с волнением, развернулся на каблуках и покинул детскую.

В тот предрассветный час император в последний раз видел сына, которого любил больше всего на свете…


Вечером двадцать второго января Наполеон получил тревожные вести: союзники миновали Туль и приблизились к Бар-де-Дюку.

– Батюшка Франц ведет себя плохо, – заявил император жене, недовольно качая головой. – Он собирается занять Париж…

Мария-Луиза потупилась. Она не знала, что сказать мужу…


На следующее утро император узнал, что австрийцы и русские приближаются к Сен-Дизье. Положение становилось драматическим.

Двадцать четвертого января, понимая, что дела принимают трагический оборот, Наполеон, решив взять на себя командование военными действиями, сжег все письма, списки тайных агентов и секретные бумаги, а потом призвал к себе брата, короля Жозефа, недавно изгнанного из Испании.

– Если я не вернусь из этого похода, – сказал он Жозефу, – позаботься, пожалуйста, об императрице и моем наследнике. – Глядя на огонь в камине, пожирающий бумаги, Наполеон вдруг заявил: – Если я одержу победу, то больше никогда не буду воевать…

Благие намерения, но, увы, запоздалые!..

Через полчаса он вошел в комнату Марии-Луизы.

– Дорогая Луиза, я отбываю в Витри, чтобы остановить наступление противника. На сей раз нам предстоит сражаться на французской земле. Да поможет нам бог!

– Когда же вы вернетесь? – спросила императрица, сдерживая рыдания.

– Одному богу известно… – ответил Бонапарт, заключая жену в объятия.

Поцеловав Марию-Луизу, в любви которой он был уверен – тогда и она тоже не сомневалась в своей любви к Наполеону! – он спустился по лестнице и направился в комнату сына.

Больше он ни разу не видел ни жены, ни ребенка…

Спустя несколько минут император покинул дворец Тюильри.


Мария-Луиза из окна своей спальни смотрела на супруга покрасневшими от слез глазами. Она видела, как Наполеон садился в свою дорожную карету, слышала стук колес по брусчатке двора, цокот копыт гвардейских лошадей…

Когда все звуки стихли вдали, императрица, вытерев глаза, отправилась досыпать. Она еще не знала, что больше не свидится с мужем и что ее сын умрет от тоски по отцу…


В конце марта 1814 года армия союзников подошла к Парижу. Во дворце Тюильри собирали вещи, жгли документы. Двадцать восьмого марта собрался Совет, чтобы решить, настало ли время регентше и наследнику покинуть столицу или же Мария-Луиза с сыном на руках должна в Париже встретить отца.

Императрица уверенно заявила:

– Я готова остаться в Тюильри. Мой отъезд парижане расценят как бегство и никогда мне этого не простят.

– Я настаиваю на срочном отъезде Вашего Величества и наследника в Блуа, – вмешался военный министр Кларк, крайне взволнованный происходящим.

Тут со своего места поднялся Жозеф, который панически боялся попасть в руки казаков, и прочитал вслух письмо императора от восьмого февраля:

– «Если неприятель приблизится к Парижу настолько, что сопротивление станет невозможным, отправьте регентшу с моим сыном по направлению к Луаре. Я предпочитаю, чтобы они утонули, но не попали в руки врагов Франции…» – Жозеф сделал паузу, а потом добавил: – Точно такие же указания дал мне император, когда мы с ним виделись в последний раз.

Сомнений ни у кого не осталось: нужно выполнить приказ Бонапарта.

В полночь, как раз тогда, когда императрица следила за тем, как упаковывали дорожные сундуки, Талейран в кругу друзей весело объявил:

– Вот и конец всей истории! Вскоре на престол взойдет Людовик XVIII, и монархия будет восстановлена.


Первого апреля Наполеон с последними своими приверженцами укрылся в замке Фонтенбло, а в Париже было сформировано временное правительство.

Второго апреля, узнав, что Сенат проголосовал за его низложение, император не счел нужным протестовать и спокойно воспринял это решение.

Четвертого апреля, отправив нежное письмо императрице, он составил акт об отречении от престола в пользу своего сына, Наполеона II, при регентстве его матери.

Шестого апреля по настоянию маршалов Наполеон был вынужден поставить свою подпись под новым актом об отречении, в котором он заявил, что отказывается «от тронов Франции и Италии для себя и своих наследников». В тот же день ему пришлось сообщить Марии-Луизе о своей предстоящей высылке на остров Эльба.

«…Я готовлюсь к отъезду и жду, когда Коленкур уладит с союзниками связанные с моим отъездом дела. Царь Александр желает, чтобы я жил на острове Эльба, отданном мне в полное владение…»

Это письмо передал Марии-Луизе полковник Гальба, которому было также поручено сообщить императрице об отречении Наполеона от трона. Узнав об этом, Мария-Луиза лишилась чувств.

Оправившись от потрясения, она выехала из Блуа, направляясь в Фонтенбло, чтобы разделить с императором постигшее его несчастье. Но по дороге кортеж наткнулся на отряд казаков, и Мария-Луиза, еле живая от страха, вместо Фонтенбло попала в Орлеан, где адъютант русского царя граф Шувалов заявил ей, что до встречи с отцом императрице и думать не следует о свидании с мужем.


Проигравший всегда остается один, так случилось и с Наполеоном: братья в панике убежали, Мария-Луиза уехала, первая жена Жозефина, которая вначале выразила ему свое сочувствие и обещала приехать, вдруг поспешила встречать Бурбона… И только Гортензия, дочь Жозефины, сумела добраться до Фонтенбло и осталась с отчимом до самого его отъезда в ссылку на Эльбу.

Зная, что Мария-Луиза не сможет противостоять влиянию своей семьи, Наполеон все-таки пытался соблазнить жену перспективой счастливой жизни на Эльбе.

«По договору в Фонтенбло, – писал он супруге в очередном письме, – мне отдают остров Эльба, а тебе и нашему сыну – Парму, Пьяченцу и Гвасталлу. Доход от этих земель составит примерно 3–4 миллиона в год. У тебя будет собственный прекрасный дом и богатые владения на случай, если тебе наскучит пребывание на моем острове…»

Однако Мария-Луиза, хотя и не помышляла пока о разлуке с мужем навсегда, была вынуждена принять условия союзников и встретиться с отцом. В письме от семнадцатого апреля она сообщила Наполеону о решении Франца I:

«…Он был нежен и добр со мной, но причинил мне невыносимую боль, запретив следовать за тобой. Я проведу два месяца в Австрии, затем поеду в Парму, а оттуда уже – к тебе… Мое единственное желание, чтобы ты был счастлив без меня…»

Наполеон понял, что на этот раз все действительно кончено.

Девятнадцатого апреля комиссары, которых союзные державы уполномочили сопровождать Бонапарта на остров Эльба, приехали в Фонтенбло.

Третьего мая Бонапарт прибыл в Порто-Феррайо. Повелитель Европы превратился в правителя маленького острова…


В то время, когда Наполеон устраивался на Эльбе, а Людовик XVIII воцарялся в Париже, Мария-Луиза направлялась в Вену. События последних недель укрепили уверенность молодой женщины в том, что она любит Наполеона, и союзники не знали, чего от нее следует ожидать.

Талейран, которому больше других мешала страстная любовь Марии-Луизы к мужу, распорядился довести до сведения бывшей императрицы все случаи супружеской неверности Наполеона и при этом не скупиться на подробности. Он сделал все, чтобы погубить эту любовь. Однако торжествовать он смог лишь тогда, когда новое чувство вытеснило из сердца Марии-Луизы прежнюю страсть. Ждать своего триумфа Талейрану пришлось больше года…

Двадцать пятого мая 1814 года Мария-Луиза под приветственные крики встречающей ее толпы австрийцев въехала в Шернбрунн. Ее встречали так, словно эрцгерцогиня возвращалась в фамильный дворец после четырех лет ссылки.

Путешествие на родину было весьма приятным. Путь вел через Провен, Труа, Дижон, Белфор, оттуда – уже под охраной австрийского генерала Кински – в Швейцарию и, наконец, в Вену.

Марию-Луизу сопровождал кортеж карет, украшенных императорскими орлами, с лакеями в зеленых ливреях на запятках. Весь этот императорский блеск не мог, увы, затмить того обстоятельства, что Мария-Луиза уже превратилась в герцогиню Пармскую, а ее сын – во внука императора Франца, хотя мальчик и требовал – несмотря на возраст, – чтобы к нему обращались «Ваше Величество».

Понимая, что ее возвращение на родину означало окончательную победу коалиции над Наполеоном, бывшая императрица без улыбки смотрела на приветствующих ее австрийцев. Прибыв во дворец, она в скверном расположении духа удалилась к себе и, бросившись на кровать, горько разрыдалась.

Однако Мария-Луиза никогда не отличалась силой духа. Ей не хватало мужества, чтобы долго сопротивляться, а уже тем более – открыто бороться. Поэтому, несмотря на искреннюю привязанность к Наполеону, она вскоре предала его. Сначала она согласилась поменять императорский герб на свой собственный и не видела ничего странного в том, что ее называли герцогиней Пармской. Со временем, уступая уговорам опытных царедворцев, она стала появляться на балах и, казалось, совершенно забыла о несчастном супруге.

Ее поведение шокировало не только французов, находившихся в Вене, но даже австрийцев.

Однажды старая королева Мария-Каролина, сестра казненной Марии-Антуанетты, которая терпеть не могла Наполеона и считала его «исчадием ада», ядовито сказала Марии-Луизе:

– Дорогая, замуж выходят один раз в жизни. На твоем месте я привязала бы к окну простыню и сбежала к супругу…

Выслушав бабушку, Мария-Луиза почувствовала угрызения совести, но, вообразив себя в роли беглянки, быстро успокоилась.

Меттерних был уверен в капитуляции Марии-Луизы. Он знал, что для нее все уже кончилось: слава, великолепие, роль первой дамы Империи. Но самое главное – вдребезги разбился миф о непобедимом Наполеоне.

Принужденная выйти замуж за ненавистного ей человека, Мария-Луиза сумела со временем убедить себя, что любит его: ведь нельзя же не любить знаменитого, могущественного и к тому же нежного и галантного мужчину!

Однако теперь Наполеон лишился абсолютно всего и перестал привлекать ее. Она вышла замуж за императора, которому поклонялась почти вся Европа; нынче же он превратился в самого униженного человека в мире. Своей жене он мог предложить лишь скромное убежище на «острове спокойствия» – этого было бы достаточно любящей женщине, но Мария-Луиза никогда не была просто женщиной. Понимая, что значит быть императрицей, приобретя вкус к власти, она уже не могла от всего этого отказаться. Поэтому ей нужно было герцогство, пусть небольшое, но тоже с троном.

Ее больше не волновала участь Наполеона, и она ловко пряталась за отцовский авторитет, избавлявший ее от любых обязательств.

Однако каким бы пышным ни был прием, оказанный ей в Вене, Мария-Луиза скучала. В июне она решила поехать в Савойю, на воды. Вскоре она уже была в Шамони, где провела шесть дней, а потом отправилась в Экс-ле-Бен в Провансе. Ей хотелось отдохнуть и поправить свое здоровье; к тому же она дала слово встретиться там со своей задушевной подругой герцогиней Монтебелло, вдовой маршала Ланна. Герцогиня принадлежала к свите французской императрицы и сопровождала Марию-Луизу в Австрию, но вскоре затосковала по Франции и вместе с бывшим императорским врачом Корвизаром сбежала в Париж.

Марии-Луизе стоило много труда получить разрешение отца на выезд из Австрии. Император опасался, как бы дочь, вырвавшись на свободу, не бросилась к мужу на Эльбу. В конце концов Франц I разрешил Марии-Луизе отправиться на воды, но без сына, который должен был остаться в Вене. Маленькому белокурому «настоящему австрийцу» уже подобрали наставников и гувернеров, которым было предписано усиленно следить за мальчиком; до самой смерти сыну Наполеона не разрешалось покидать пределы Австрии и вообще совершать дальние поездки. К матери в Парму он так никогда и не попал.

Итак, Мария-Луиза оставила сына в Вене и отправилась в путешествие «с совсем маленькой свитой», как она сама выражалась. Ее сопровождали всего лишь тридцать два человека, набившиеся в несколько карет: барон де Меневаль, генерал Боссе, бывший советник Наполеона, графиня Бриньоле, три врача, один дворецкий, две чтицы, один квартирмейстер, одна прачка, один кузнец, три курьера и семнадцать слуг.

В Каружже выйти из кареты Марии-Луизе помог генерал Адам-Альбрехт Нейперг, который в 1812 году состоял при императрице в должности камергера. Увидев его теперь, она не выказала никаких признаков радости; более того, его появление показалось ей весьма подозрительным.

Мария-Луиза уже знала, что вокруг нее плелись головоломные международные интриги. Весело проводя время, чередуя лечебные процедуры с балами, она разрешала ухаживать за собой французским офицерам, которые внимательно выслушивали каждую ее фразу, анализировали каждую улыбку и все свои наблюдения передавали Талейрану. Меттерних же вместо тайных агентов подослал к Марии-Луизе Нейперга, которого считал вполне подходящим на роль шпиона и… обольстителя.

Графу Нейпергу было немногим более сорока. На нем ладно сидел гусарский мундир, который он обычно носил и который в сочетании с черной повязкой, скрывавшей пустую глазницу, придавал ему мужественности. Единственный глаз смотрел с живостью и проницательностью, а хорошие манеры, учтивость и вкрадчивый голос располагали к Нейпергу людей. И еще одна любопытная подробность: он был наполовину француз. Внебрачный сын графини Нейперг и французского офицера из аристократической семьи, Адам-Альбрехт родился в Вене и, непонятно почему, люто ненавидел Наполеона; женат же он был на итальянке Терезе Пола, от которой имел четверых детей.

Графу Нейпергу было предписано отвлечь герцогиню де Колорно (под этим именем Мария-Луиза отправилась в путешествие) от мысли о поездке на остров Эльба.

Бывшая императрица не могла не заметить, что за ней ведется постоянная слежка, поэтому граф поначалу произвел на нее не лучшее впечатление – ей хватило ума разгадать в нем австрийского шпиона.

Однако Нейперг не сидел сложа руки. В перерывах между лечебными процедурами он повсюду следовал за Марией-Луизой, носил ее зонтик, дарил цветы, расточал комплименты, смешил и сопровождал на длительных прогулках. Довольно скоро ему удалось завоевать ее расположение. Остроумный и галантный кавалер, он умел покорять женщин, и его ухаживания принимались Марией-Луизой все более благосклонно, несмотря на предупреждения и упреки мадам Монтебелло.

В обществе опытного соблазнителя добродетель бывшей императрицы подвергалась серьезной опасности, и Нейперг уже не сомневался в скорой победе и лишь ждал того дня, когда дочь Франца I станет его любовницей.

Это не мешало ему перехватывать письма Наполеона и отправлять их в Вену. Однако несколько из посланий супруга все же попало в руки Марии-Луизы. Мучимый непреодолимым желанием, император требовал, чтобы жена приехала к нему в кратчайший срок.

Представив себе свое прозябание на маленьком острове и сравнив его с безмятежным существованием, которое предлагал ей отец, Мария-Луиза без колебаний выбрала спокойную, размеренную жизнь в столице Австрии.

«Я буду счастлива приехать к тебе, – уклончиво ответила она Наполеону, – как только мне отдадут сына. В ближайшее время мне придется вернуться в Вену, где на Конгрессе будет решаться судьба короля Римского. Судя по последним известиям, Бурбоны хотят отнять у меня Парму… Я несчастна оттого, что не могу быть с тобой на твоем острове, который кажется мне недосягаемым раем. Поверь, я бы откровенно написала, если бы по собственной воле противилась поездке к тебе. Ты ведь меня знаешь, поэтому, прошу, не верь тому, что говорят тебе. Постараюсь приехать как можно быстрее…»

Это были неловкие, несвязные оправдания, выдающие смятение и нечистую совесть. Читая это послание, Наполеон, наверное, злился, вышагивая по своей спальне – ему, мечтавшему о восстановлении Империи, этот лепет о какой-то жалкой Парме казался полным бредом: неужто это все, на что мог бы в будущем рассчитывать его сын?!

Узнав о содержании этого письма, Нейперг улыбнулся. Теперь он был уверен в своей победе.

В начале сентября, за несколько дней до намеченного отъезда из Экс-ле-Бена, у Марии-Луизы не осталось ни малейшего желания посетить остров Эльба. Расстроенная, она призналась графине Бриньоле в том, что очень привязана к Нейпергу, и представила его как своего верного соратника, сражающегося на ее стороне за Пармское герцогство, за интересы ее и сына.

Приняв решение остаться в Австрии, Мария-Луиза еще два дня обдумывала сложившуюся ситуацию, после чего написала императору Францу I обстоятельное послание.

«Три дня назад, – писала она отцу, – я получила от императора письмо, в котором он велит мне немедленно ехать к нему на остров Эльба, где ждет меня и очень тоскует… Уверяю Вас, дорогой отец, мне никогда еще не хотелось меньше, чем сейчас, предпринимать это путешествие. Прошу Вас, скажите, что мне ответить императору».

Так совершилось окончательное предательство.

Последнее напоминание о супружеской верности и долге Мария-Луиза получила накануне отъезда из Экс-ле-Бена. Ей сообщили о смерти бабушки, низложенной королевы Неаполитанской Марии-Каролины, превыше всего ценившей семейные узы. Вспомнила ли Мария-Луиза совет старой женщины? Возможно, да, но доподлинно известно лишь то, что она расплакалась. Нейперг же оказался тут как тут с платочком и словами утешения.

На следующий день Мария-Луиза выехала из Экса в Австрию. По пути она посетила Лозанну, Женеву, Фрибур и Берн. Вечерами бывшая императрица позволяла себе романтические прогулки со своим спутником, чье присутствие она считала все более приятным.

В Берне ей нанесла визит Каролина Брауншвейгская, скандально известная жена не менее известного своими амурными похождениями Георга, принца Уэльского. Нельзя было и мечтать о встрече более подходящей, чем эта, для того, чтобы подтолкнуть Марию-Луизу к окончательному разрыву с мужем. Каролина и не пыталась скрывать свои любовные увлечения. Накануне отъезда в Луцерн принцесса Уэльская прибыла на прощальный вечер к Марии-Луизе, одетая в тунику из легчайшего шелка, слишком смело декольтированную для ее возраста.

Последовала ли Мария-Луиза примеру принцессы Уэльской или же ее увлечение Нейпергом превратилось в непреодолимую страсть – трудно сказать, известно лишь, что через три недели он стал ее любовником.


Двадцать четвертого сентября 1814 года маленький кортеж прибыл на озеро Четырех Кантонов в самом сердце Швейцарии, и путники отправились на гору Риджи в часовню Вильгельма Телля. Внезапно разразившаяся гроза заставила их искать пристанище в ближайшей гостинице. Они укрылись в «Золотом солнце», небольшом постоялом дворе, расположенном на горном склоне.

Кареты, лакеи в ливреях, гербы, титулы… все это произвело на хозяина невероятное впечатление. Застигнутый врасплох, мирно куривший трубку у камелька, он засуетился, не зная, как быть. А на него попросту не обращали внимания. Отовсюду слышались возбужденные голоса, сыпались приказы, бестолково бегали служанки, высокомерные дамы осматривали комнаты…

За окнами тем временем разразилась настоящая буря, яростные шквалы ветра и дождя били в окна небольшого горного приюта…

Во время ужина Мария-Луиза, заняв место напротив генерала Нейперга, обменивалась с ним взглядами, шутила и смеялась по пустякам. Она вела себя так, что сотрапезники смутились. Барон де Меневаль – преданный экс-секретарь Наполеона – чувствовал себя столь неловко, что, забыв об этикете, громко позвякивал столовыми приборами.

После ужина статс-дамам и лакеям пришлось решать сложную задачу – как разместить императрицу в маленьком горном шале, совершенно не приспособленном для принятия столь высокой гостьи: все небольшие комнаты выходили в один длинный коридор, из-за чего и возникла заминка, ибо нельзя было определить место для дежурного офицера, который по обычаю, установленному Наполеоном, должен был устроиться в комнате перед спальней императрицы, дабы при необходимости защищать ее.

Тупиковую, казалось бы, ситуацию с непринужденной улыбкой разрешила сама Мария-Луиза: каждый уйдет к себе, а дежурный офицер обоснуется на ночь у входной двери в гостиницу.

Это позволило генералу Нейпергу без труда проникнуть в комнату бывшей императрицы. Делая вид, что он хочет лишь успокоить женщину, напуганную грозой и блеском молний, Нейперг оказался в постели Марии-Луизы. Проскальзывая в ее спальню, он, разумеется, понимал, что к его шагам, приложив уши к дверям, прислушивались все до единого. Первое интимное свидание с императрицей, несомненно, заслуживало лучших декораций, однако влюбленные расстались вполне довольные друг другом. В скромной обстановке Мария-Луиза даже нашла некую «особенную прелесть».

На следующее утро императрица сияла улыбками, генерал же казался несколько усталым. Ни у кого из свиты не осталось никаких сомнений насчет того, что произошло этой ночью. Задолго до нее придворные заключили пари о времени и месте того, что теперь свершилось.

Несколько дней спустя тайный агент сообщил австрийскому монарху, каким образом генералу Нейпергу удалось удержать Марию-Луизу от путешествия на остров Эльба.

– Слава богу! – воскликнул Меттерних, которого Франц I уведомил обо всем. – Я не ошибся в выборе кавалера!

Теперь они оба могли спать спокойно.


Путешествие, так сблизившее Нейперга с бывшей императрицей, подошло к концу: четвертого октября Мария-Луиза вернулась в Шенбрунн.

Превозмогая усталость, она пошла поздороваться с сыном, а затем удалилась в свою спальню и легла в постель.

Ей непременно следовало отдохнуть и собраться с силами, поскольку, несмотря на Конгресс, на который в Вену из всей Европы съехались дипломаты, чтобы восстановить то, что за пятнадцать лет разрушил Наполеон, в столице ежедневно устраивались балы, парады, дворцовые празднества и концерты.

И вот, спустя пять дней после возвращения, Мария-Луиза присутствовала на приеме в том самом зале, где четыре года назад состоялась церемония ее бракосочетания по доверенности с императором Франции. Теперь эти супружеские узы могли вот-вот порваться – стараниями многих и многих политиков и интриганов.

Однажды вечером в салоне, при гостях, Боссе, бывший камергер дворца в Тюильри, заговорил о супружеской неверности Наполеона.

– Придворные дамы из свиты императрицы отдавались ему всего-навсего за одну шаль, – смеясь, рассказывал он, словно не замечая присутствия самой императрицы. – И лишь герцогиня де Монтебелло получила целых три…

– Вы забываетесь! – воскликнула побледневшая Мария-Луиза.

– Ваше Величество… – пролепетал Боссе, – я…

– Замолчите! – бросила Мария-Луиза. Ее душила ярость. Не в состоянии больше вымолвить ни слова, она повернулась к Нейпергу. И любовник бывшей императрицы стал горячо защищать человека, которого он сделал рогоносцем…

После этого случая Мария-Луиза перестала ругать себя за то, что не торопится на остров Эльба. Ну а потом в дело вмешался ловкий Меттерних.

Как-то утром в руки Марии-Луизы попал странный документ, подписанный папским нунцием, из которого следовало, что брак Наполеона и Жозефины не был расторгнут надлежащим образом, поэтому ее, Марии-Луизы, союз с Бонапартом являлся недействительным. Из этого документа она узнала, что с 1810 года она всего лишь «сожительствовала» с императором Франции…

Растерянная Мария-Луиза скользила глазами по строчкам, где черным по белому было написано, что, «поскольку мадам де Богарнэ, супруга Наполеона Бонапарта, скончалась, ничто больше не мешает двум сожительствующим царственным особам соединиться законными узами брака».

В конце документа говорилось: «Будущие поколения воздадут должное Его Величеству Францу I за то, что он пожертвовал дочерью ради блага своего народа…»

Прочитав эту малоприятную бумагу, Мария-Луиза ужаснулась. Давно забытая ненависть к «французскому людоеду» вспыхнула с новой силой. Ревностная католичка не могла простить корсиканцу, что по его вине она четыре года прожила во грехе, а их сын оказался незаконнорожденным.

С тех пор она демонстративно проявляла к Наполеону полное равнодушие; Нейперг же получил статус обершталмейстера эрцгерцогини. Это означало, что теперь он имел право находиться в одной карете со своей возлюбленной.

В ожидании обещанного герцогства Мария-Луиза жила во дворце Шенбрунн, довольствуясь обществом Нейперга и своего сына. Новоиспеченный обершталмейстер заботился о ее интересах: сочинял и диктовал ей письма, подсказывал, кого следует принимать и кому наносить визиты. И кто знает, как бы все обернулось, если бы Наполеона не посетила сумасбродная мысль покинуть Эльбу и снова покорить Францию.

Новость о триумфальном возвращении императора во дворец Тюильри достигла Вены с большим опозданием. Мария-Луиза разрыдалась: она испугалась, что может потерять Парму…

Меттерниха разбудили рано утром. Он прочитал депеши и нахмурился. Что нужно сделать, дабы предотвратить воскрешение Империи?..


Тем временем Наполеон, добравшись до Парижа, немедленно отправил письмо Марии-Луизе.

«Я владею всей Францией… Жду тебя в апреле. Будь 15-го или 20-го в Страсбурге…»

Другое, очень ловкое послание он написал императору Францу, заявляя, что тесть не вправе запретить ему обнять жену и сына.

Но Мария-Луиза наотрез отказалась ехать к мужу и, по подсказке Нейперга, заявила, что теперь она покорна лишь своему отцу. Самоуверенность Бонапарта страшила ее.

Письма Наполеона читали и комментировали на Конгрессе, и в конце концов Мария-Луиза получила поддержку европейских дипломатов – при условии, что она никогда больше не будет переписываться с Наполеоном. Она согласилась и даже изложила это свое согласие на бумаге. Наконец-то она была свободна!

Теперь ей предстояло расставание с французской свитой, поскольку всем французам полагалось покинуть пределы Австрии. Труднее всего оказалось распроститься с мадам Монтескье, дорогой «матушкой Кью» маленького Наполеона. Отчаяние мальчика было огромно: целыми днями он лежал безразличный ко всему, отказываясь от пищи. Видимо, маленький король Римский понимал, что именно мадам Монтескье окружала его истинно материнским участием.

– Пусть учится быть австрийцем! – сказала Мария-Луиза, узнав об отчаянии сына. Скоро она отдалится от него и превратится едва ли не в фантом, обретавший плоть не чаще одного раза в год, в каникулы…

Наконец участники Конгресса вспомнили, что собрались в Вене не ради приятного безделья, и двадцать седьмого мая по настоянию русского царя передали Марии-Луизе герцогства Парму, Пьяченцу и Гвасталлу (последнее было в свое время владением Полины Бонапарт, княгини Боргезе, так и не удосужившейся там побывать).

Герцогиня не находила себе места от радости. Призвав на помощь графиню Скарампи, заменившую умершую мадам Бриньоле, Мария-Луиза обдумывала список лиц, которые должны были составить ее новый двор.

Тем временем союзники, то и дело заявлявшие, что они не имеют ничего против французов и недовольны лишь их императором, вынудили Наполеона сказать:

– И я хочу мира, но мне нужна блестящая победа.

Но император разочаровался в своих доблестных французах: они больше не хотели воевать, и объявленная мобилизация потерпела крах. Удар довершило полученное из Вены анонимное письмо, автор которого сообщил Наполеону об отношениях его жены и графа Нейперга, а также о том, сколь презрительно отзывалась о муже Мария-Луиза. Эти сведения подорвали «боевой дух» знаменитого полководца, и еще до сражения он почувствовал себя побежденным.

Правда, он обратил в бегство армию маршала Блюхера в Шарлеруа, но не смог повторить успех в битве против английской армии Веллингтона. Отступая, император вынужден был бросить даже свою карету, которую захватили пруссаки.

За полдня на кону оказались победа, трон и свобода.

Известие о поражении французов в битве при Ватерлоо достигло Вены двадцать шестого июня. Императрица Мария-Людовика, долгие годы желавшая смерти Наполеону, написала мужу Францу, что, узнав о поражении, она немедленно сообщила эту приятнейшую новость «нашей дорогой дочери. Мария-Луиза вне себя от радости».

Сто дней Наполеона завершились, и Европа снова набросилась на Бонапарта. Русский царь и прусский король заявили, что бывшего французского императора надлежит отправить на гильотину как военного преступника, но австрийский тесть-император оказался более великодушным, потребовав для бывшего зятя пожизненной ссылки.

Мария-Луиза, при виде восторга которой австрийцы явно хмурились, считая такое поведение жены побежденного не достойным представительницы габсбургского дома, решила заступиться за мужа.

«Я надеюсь, что отныне мы будем жить в долгом мире, – написала она своему августейшему отцу, – ведь император его уже никогда не потревожит. Надеюсь, что с ним обойдутся хорошо и милосердно, и прошу Вас, дорогой отец, посодействовать этому».

А потом, подумав немного, объяснила свою заботу о Наполеоне:

«Я должна быть признательна ему за то спокойное равнодушие, в котором он разрешил мне жить, вместо того чтобы сделать меня несчастной на всю жизнь».

Видимо, у нее оказалась короткая память, а может, чувство к Нейпергу затмило все остальное. В любом случае она могла гордиться: храбрый генерал в очередной раз покрыл себя славой в баталии под Толентино; к тому же у Марии-Луизы была и другая причина ликовать: Тереза Пола, графиня Нейперг, скончалась. Любезный друг герцогини Пармской овдовел, и теперь ничто не мешало ему принадлежать любимой душой и телом.

Она дождалась Нейперга только в декабре. Встреча любовников была весьма бурной. Еще при жизни Наполеона Мария-Луиза родила от графа двоих детей. Она поступила вопреки желанию императора Австрии, и «дорогой батюшка» был очень разгневан. Он горько упрекал дочь, однако ничего не предпринял, чтобы прекратить «безобразие».

Мария-Луиза жила в Парме с Нейпергом, который взял на себя все заботы и успешно с ними справлялся. Благодаря ему Мария-Луиза обрела покой и комфорт, которые всегда ставила превыше всего. Сына Наполеона, превратившегося вначале в герцога Пармского, а затем в герцога Рейхштадского, все теперь звали просто Францем, по второму его имени, ибо первое звучало при австрийском дворе неподобающе.

Мальчик, однако, не забывал отца и интересовался новостями о нем. Делал он это робко, дергая взрослых за рукав, так как уже понял, что ему нельзя говорить о папе.

Мария-Луиза, обнаружив, что в обмен на герцогство она должна отказаться от сына, которого дед никогда не выпустит из позолоченной тюрьмы, уверила себя, что в Вене мальчик прекрасно себя чувствует, и отгоняла прочь мысли о том, сколь несчастен будет этот ребенок. Каждый год она на несколько недель приезжала проведать его и всякий раз заставляла себя верить, что у Франца все хорошо.

В 1817 году, узнав, что сын Наполеона не сможет наследовать Пармское герцогство, она написала Виктории де Гренневиль:

«Вы знаете, что я никогда не была столь амбициозна, чтобы требовать для своего сына трон или государство, но я желала ему быть самым богатым и очаровательным подданным Австрии. Мое желание удовлетворено».

Мария-Луиза сочла проблему решенной.

Однако по мере того, как Орленок рос, в нем крепло сильное, часто противоречивое напряжение. В противовес нежности, которую он проявлял в письмах к матери, сын Наполеона искал поддержки в своем прошлом, считая его самой истинной и счастливой порой своей жизни. Он не мог забыть мужчину, который брал его на колени или вместе с ним ложился на пол и расставлял оловянных солдатиков. Он не мог не сравнивать его с матерью, выбравшей жизнь вдалеке от него, вечно отдававшей предпочтение себе и своим мигреням, а не любви к сыну.

Поэтому он решил бороться за возвращение своей серебряной колыбели, дара города Парижа (которую мать намеревалась продать, чтобы выручить немного денег). Поэтому он желал укрепить свои корни, которые все упорно игнорировали. Он предпочитал носить французскую униформу, довольствовался чином простого стрелка и любил демонстрировать деду команду «на плечо». Однако австрийский император не выносил привычку внука сцеплять руки за спиной и при этом выставлять ногу вперед. Маленький Франц был вылитый Наполеон, когда принимал эту позу.


С самого своего приезда на Святую Елену Бонапарт страдал таинственной болезнью, по поводу которой историки и по сей день ведут споры. Весной 1821 года болезнь эта внезапно и резко усилилась. Французы растерялись: все их попытки помочь императору оказались тщетными. Наполеон все дни проводил в креслах с лицом, искаженным от боли. Иногда он весь холодел и терял сознание. Вскоре с ним случился приступ сильнейшей судороги, и его уложили в постель.

Встревоженный генерал Гурго, адъютант императора, отправил письмо Марии-Луизе, в котором просил сжалиться над тяжелобольным Бонапартом:

«Муки императора могут длиться долго, его необходимо спасать. Ваше Величество могли бы обратиться к своему августейшему отцу, дабы он, соединив свои усилия с Вашими, добился разрешения союзников передать Наполеона его заботам, если союзники по-прежнему не желают вернуть ему свободу…»

– Они хотят, чтобы Наполеона пользовали австрийские врачи?! – удивилась Мария-Луиза и возмущенно воскликнула: – Да этот человек сошел с ума!

Она немедленно уведомила императора Франца о невероятной наглости приближенных бывшего императора, которые осмелились просить ее о заступничестве за узника Святой Елены. Вместо того чтобы просить отца о помощи, жена Бонапарта потребовала ужесточить режим содержания супруга…

Девятнадцатого июля 1821 года Мария-Луиза, скучая, велела принести ей «Газетт дю Пьемон» и принялась читать новости. Внизу страницы она увидела заметку, в которой сообщалось о смерти генерала Бонапарта.

Она вдруг ощутила укол совести и, словно пытаясь исповедаться, написала своей подруге мадам де Гренневиль довольно необычное письмо:

«Я нахожусь сейчас в великом смятении. Только что я прочитала о смерти императора Наполеона. „Газетт“ сообщила о его кончине столь уверенно, что почти невозможно усомниться в этом. Должна признаться, известие это потрясло меня до глубины души. Хотя я никогда не испытывала к Бонапарту сильного чувства, я не могу забыть, что он – отец моего сына и что со мной он обращался вовсе не столь дурно, как об этом говорят. Напротив, он проявлял ко мне большое уважение и был внимателен, а это больше, чем можно пожелать в браке, совершенном в интересах политики. Я скорблю о его смерти и желала бы ему еще долгих лет жизни, лишь бы она протекала вдали от меня».

На следующий день герцогиня Пармская получила официальное извещение о смерти Наполеона, который скончался пятого мая 1821 года.

Мария-Луиза тотчас же решила, что герцогский двор будет носить траур в течение трех месяцев, и с помощью Нейперга принялась составлять некролог для публикации в прессе.

С первых же строчек у них возник вопрос: как назвать покойного? Наполеон? Бонапарт? Бывший император?

Нейперг нашел выход из положения. Он написал:

«Вследствие кончины светлейшего супруга нашей августейшей государыни…»

Тридцатого июля Мария-Луиза присутствовала на заупокойной мессе в храме, укутанная в длинную черную мантию, которая довольно хорошо скрывала ее беременность. Заказав в Парме и в Вене тысячу месс, она запретила упоминать в молитвах имя покойного.


Когда пришло известие о смерти Наполеона, маленький Франц был один. Придворный офицер взял на себя деликатное поручение и, выбрав самое спокойное время, сообщил скорбную весть сыну покойного. Он был потрясен горем Франца и слезами, которые проливал ребенок, который, как полагал офицер, никогда не видел отца. Офицер просто был плохо осведомлен.

Несколько недель спустя Франца потрясла другая новость – его мать вышла замуж за графа Нейперга.

Он так написал другу о своем горе:

«Если бы моей матерью была Жозефина, отец не был бы погребен на Святой Елене, а я не оказался бы здесь, в Вене. Моя мать – добрая женщина, но, увы, она лишена энергичности… Мой отец заслуживал не такой женщины».

В сентябре 1821 года Мария-Луиза стала женой графа Нейперга, а в октябре спокойную жизнь супругов нарушил визит доктора Антоммарки, приехавшего со Святой Елены.

Он прибыл в Парму, чтобы выполнить последнее желание Наполеона. Однако герцогиня отказалась принять его, и к доктору вышел Нейперг.

Несколько смущенный врач положил на стол небольшой пакет.

– Это посмертная маска императора, – тихо произнес он. – Передайте ее императрице…

Генерал с ледяной улыбкой кивнул, и Антоммарки, которому больше нечего было сказать, покинул дворец герцогини Пармской…


Жизнь супругов Нейпергов текла своим чередом, и ничто в герцогском дворце не напоминало о том, что когда-то Мария-Луиза была женой самого великого человека своего времени. Но однажды декабрьским днем доктор Герман Роллет застал детей дворцового интенданта за игрой с каким-то странным гипсовым предметом. Они таскали его по комнатам, привязав к веревке, и воображали, что это карета.

Роллет наклонился и с изумлением узнал в этом предмете посмертную маску императора…


15.  Гортензия, падчерица Наполеона | Ночные тайны королев | Примечания