home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



3. Маргарита, Жанна и Бланка Бургундские – порочные принцессы

Ночь на четырнадцатое марта 1314 года выдалась холодная, но, несмотря на ветер, яростными порывами налетавший с реки, парижане толпами прибывали на место казни тамплиеров. На небольшом Еврейском острове посреди Сены, где обычно мирно паслись коровы и козы, палачи соорудили огромный костер, на вершине которого, привязанные к столбам, стояли осужденные – Великий магистр Ордена рыцарей-тамплиеров Жак де Молэ и приор Нормандии Жоффруа де Шарнэ.

От галереи королевского дворца костер отделяла лишь узкая протока, и ничто не мешало Филиппу Красивому, его сыновьям и членам Королевского совета наблюдать за казнью.

Филипп IV стоял у самой балюстрады. Это был высокий, широкоплечий, атлетического сложения мужчина c белокурыми, чуть рыжеватыми, вьющимися волосами до плеч. Правильное, невозмутимо спокойное лицо государя поражало удивительной красотой, а огромные голубые глаза – неподвижным ледяным взглядом.

Жак де Молэ повернул голову к королевской галерее. Взгляды Филиппа и семидесятидвухлетнего Великого магистра скрестились, будто эти люди (одного из которых вознесло над всеми право рождения, а другого – случайности судьбы) все еще мерились силой. Они неотрывно смотрели друг на друга, и никто не знал, какие мысли, чувства и воспоминания проносились в эту минуту в головах двух заклятых врагов.

Король махнул рукой, и палач поднес пучок горящей пакли к куче хвороста, сложенного у подножия костра…

Черный дым, столбом поднявшись вверх, закрыл обоих старцев, но вскоре ветер, раздувая пламя, рассеял едкую завесу, и глазам короля, его сановников и толпе парижан открылась жуткая картина: Жоффруа де Шарнэ, приор Нормандии, весь охваченный огнем, рвался прочь от рокового столба. Он кричал от нестерпимой боли, и на его побагровевшем лице явственно проступил длинный белый рубец – давний след удара мечом, полученного в жестоком бою с неверными. Великий магистр, задыхаясь в дыму, что-то говорил своему другу, видимо, пытаясь подбодрить его, но рев пламени заглушал его слова…

Когда поленья осели, огонь взмыл вверх, и пламя охватило платье Жака де Молэ. В мгновение ока второй старец превратился в пылающий факел.

Вдруг из пламенного ада послышался устрашающий голос:

– Позор! Позор вам всем! Ибо здесь гибнут невинные!

Великий магистр, пожираемый пламенем, по-прежнему глядел на королевскую галерею. Его громовой голос внушал ужас. Толпа попятилась…

– Папа Климент! Рыцарь Гийом де Ногарэ! Король Филипп!.. Не пройдет и года, как я призову вас на суд божий, и воздастся вам справедливая кара! Проклятие на ваш род до тринадцатого колена!

Пророческий глас потонул в реве пламени. Еще несколько минут Великий магистр боролся со смертью, но веревки лопнули, и Жак де Молэ рухнул в бушующий огонь. И только поднятая вверх почерневшая рука с угрозой вздымалась к небесам…

Парижане, напуганные проклятием тамплиера, застыли на месте, и лишь тяжелые вздохи и шепот выражали растерянность и тревожное ожидание толпы. Люди невольно обращали взоры к галерее, где все еще стоял король и неотрывно смотрел на обуглившуюся руку, застывшую в жесте, предающем проклятию.

Сорокашестилетний, не знавший слабости король уже двадцать девять лет правил Францией. Немногословный по натуре Филипп с годами становился все молчаливее и молчаливее. Почти тридцать лет он наблюдал, как пресмыкались перед ним люди; по их походке, по глазам, по тону голоса он определял, чего они от него ждали и на что рассчитывали. Государь знал, сколь велико их тщеславие, а главное – чего каждый из них стоил. Умный, настойчивый и скрытный владыка, Филипп многими деяниями на благо королевства отметил свое царствование. И никогда король не усомнился в своей правоте, считая себя непогрешимым. Поэтому и осмелился он в завершение семилетнего судилища над Орденом тамплиеров отправить на костер, словно заурядного колдуна, самого Великого магистра.

Испугало ли короля проклятие? Вряд ли. Скорее всего Филипп думал о том, как повлияет оно на настроение парижан. Когда богатый и могущественный Орден прилюдно уничтожали, народ откровенно злорадствовал. Но страшные слова проклятия, прозвучавшего с костра, могли сказаться на отношении подданных к своему государю…

Так оно и случилось: с той ночи народ невзлюбил Филиппа Красивого. Неблагодарные французы с легкостью позабыли постоянную заботу, которую проявлял о них этот король, учредивший Генеральные штаты, отменивший крепостную зависимость селян от своих сеньоров, обуздавший знать, уравнявший в правах провинции, строивший крепости и поддерживавший мир. Зато все заговорили о том, что золотые монеты день ото дня становятся легче и стоят дороже, что бунты кончаются виселицами и что все должны беспрекословно покоряться королевской власти.

И только два человека всегда поддерживали короля в его начинаниях: Ангерран де Мариньи, коадъютор, правитель королевства, и Гийом де Ногарэ, хранитель печати, канцлер Франции. Оба они присутствовали при казни, и одного из них – Гийома де Ногарэ – проклял тамплиер.

Именно Гийом де Ногарэ, уроженец окрестностей Тулузы, вероятный последователь еретиков-катаров,[4] бывший королевский судья сенешальства Бокер, ставший главным вершителем правосудия королевства и одним из советников государя, некогда поднял руку на престарелого Папу Бонифация VIII, отвесив ему пощечину латной рукавицей. Он же заправлял на протяжении семи лет страшным судилищем над тамплиерами, лично проводя допросы. Бесчувствием Ногарэ мог соперничать с заправскими палачами: он ни разу даже не побледнел, слушая мольбы о пощаде и предсмертные крики истязаемых жертв.

Проклятие Жака де Молэ вызвало на его лице лишь саркастическую улыбку. Ногарэ пожал плечами: он исполнял свой долг и не усматривал за собой ни малейшей вины. Никогда еще во Франции не было столь сурового хранителя печати…

Рядом с Филиппом Красивым, Мариньи и Ногарэ на балконе дворцовой галереи стояли три королевских сына. Увы, только один из них – средний, тоже Филипп, граф Пуатье, – радовал отца. Старший же – Людовик, унаследовавший от матери корону Наварры, уже получил в народе вполне заслуженное нелестное прозвище Сварливый.

Глядя на своих сыновей, Филипп Красивый думал о законе первородства и о том, что природа не позаботилась об интересах французского престола. Ведь чего только не натворит, став королем, его старший сын Людовик!..

Лишь отдаленно напоминая внешностью отца, узкоплечий, со впалой грудью и потухшим взором, мелочный, злобный, неуравновешенный и скудный умом, наследный принц обладал тщеславием павлина, страшно гордился своей наваррской короной, не проявлял интереса ни к чему, кроме игры в лапту, и, будучи уже семь лет женатым на прелестной женщине, сумел стать отцом одного-единственного ребенка, да и то девочки. Великодушием и отзывчивостью сердца Людовик тоже не отличался. Великий магистр тамплиеров был его крестным отцом, однако принц и пальцем не пошевелил, чтобы его спасти, более того, он с нескрываемым злорадством глядел на гибель Жака де Молэ. И все же страшное проклятие рыцаря повергло его в трепет…

Филипп, граф Пуатье, прозванный за рост Длинным, был, напротив, человеком разумным и рассудительным. Обликом своим и душевными качествами он отличался от всех прочих членов королевского дома. В нем не было ни красоты и властности отца, ни тучности и запальчивости дяди Карла Валуа. Высокий, худощавый, с узким лицом, с неестественно длинными руками и ногами, Филипп говорил ясным, суховатым голосом, был скуп на жесты. Все в нем – тонкие черты лица, скромная одежда, вежливая, размеренная речь – свидетельствовало о решительном нраве, здравомыслии и о том, что голова властвует над порывами сердца.

Отец выделял его среди сыновей и сожалел, что не Филипп унаследует корону. Увы, порядок, в котором дети появляются на свет, дело не родительское, а божье.

Младший сын, Карл, граф де ла Марш, прозванный, как и отец, Красивым, был пока что всего лишь смазливым юношей с детской душой. К сожалению, ему было суждено остаться таким навсегда. Стройный блондин с нежным румянцем на щеках, он как две капли воды походил на короля в юности, однако принцу недоставало отцовской мужественности, спокойной властности. Он был подобен раковине – прекрасный снаружи, но пустой внутри. Страшная казнь привела Карла в ужас…

– Вы довольны, брат мой? – обратился к Филиппу его высочество Карл Валуа, прервав невеселые мысли государя.

– Нет, – ответил брату Филипп. – Я совершил ошибку. Прежде чем послать их на костер, я должен был приказать вырвать им язык…

И, как всегда, невозмутимый, король в сопровождении Ангеррана де Мариньи и Гийома де Ногарэ покинул галерею.

– Ну и вонища, – брезгливо морщась, сказал Людовик Наваррский. – Наконец-то и мы можем уйти отсюда…

Вздохнув с облегчением, три королевских сына поспешили к своим женам; к тому времени все трое уже были женаты.

Принцессы по праву считались первейшими красавицами королевства. Воплощение молодости и изящества, они своим появлением оживили унылую атмосферу двора, погруженного в печаль со времени смерти королевы Жанны.

С тех пор прошло уже девять лет, но ни одной женщине не удалось завоевать суровое королевское сердце. Судьбе было угодно, чтобы Филипп полюбил ту, которую из высших государственных соображений предназначили ему в супруги, – Жанну Наваррскую, графиню Шампани.

До свадьбы с Филиппом маленькая принцесса двенадцать лет жила в Венсенском замке. Она ежедневно видела своего жениха, который был старше ее на четыре года, и не скрывала своей любви к нему.

– Ты самый красивый мальчик на свете, – говорила она Филиппу, забиралась ему на колени, гладила его длинные рыжеватые кудри и осыпала лицо поцелуями.

Юная королева очаровывала всех своей обходительностью и добротой. Она подарила супругу дочь и троих сыновей, и Филипп вполне мог рассчитывать на продолжение рода…

С кончиной Жанны Наваррской король не обращал внимания на женщин, храня целомудрие. И только своим юным невесткам невозмутимый Филипп способен был подарить улыбку.

«Моим сыновьям повезло, – думал король, смотря на принцесс. – Я не только преследовал интересы короны, но и дал им прекрасных спутниц жизни».

Маргарита Бургундская, королева Наваррская, супруга Людовика, приходилась своему сварливому мужу троюродной сестрой. Она была дочерью Робера II Бургундского, одного из верных советников короля, и Агнессы Французской, младшей дочери Людовика Святого и Маргариты Прованской.

Принцессе исполнилось двадцать три года, и ее красота достигла высшего расцвета. Маленькая изящная брюнетка со смугло-золотистой кожей и огромными черными глазами, доставшимися ей в наследство от бабки-южанки, Маргарита напоминала Бланку Кастильскую и живостью характера, и любовью к музыке, живописи и нарядам, а также – не будем лукавить – любвеобильностью. У нее было восхитительное тело, и она отлично знала это. Нечастые и в большинстве своем церемониальные визиты маломощного супруга в спальню Маргариты не могли утолить чувственного аппетита молодой женщины, что, разумеется, не способствовало улучшению отношений между мужем и женой. При дворе поговаривали, что эти двое не благоволили друг к другу еще до брака, со временем же неприязнь переросла в глухую ненависть. Гордой и горячей Маргарите нужен был решительный и властный супруг, которому она могла бы повиноваться, Людовик же не отличался ни темпераментом, ни красотой, не блистал он и умом и не мог стать повелителем подобной женщины. Нетрудно вообразить, какой была их первая брачная ночь…

Бракосочетание юной пары состоялось тринадцатого сентября 1305 года в Верноне, в долине Сены, всего в пяти лье от мрачной крепости Шато-Гайар, возведенной более ста лет назад Ричардом Львиное Сердце.

Выбор места свадьбы не был случайным: Вернон составлял часть приданого Агнессы Французской, отец которой, Людовик Святой, любил этот городок, где специально для него выращивали салат, и часто навещал уютный вернонский замок. В день свадьбы дочери с Робером Бургундским он подарил Вернон Агнессе.

Людовик и Маргарита не задержались в Верноне, они почти сразу уехали в Париж, где оба чувствовали себя увереннее и вольготнее.

Молодые супруги уже шесть лет знали друг друга, они вместе росли, и их брачный контракт родители подписали в Лоншане еще двадцать восьмого февраля 1299 года.

Тот же Лоншанский договор определил судьбы и младших королевских сыновей. Было решено, что Филипп Пуатье возьмет в жены Жанну Бургундскую, кузину Маргариты, дочь бургундского графа Отона IV и графини Маго д'Артуа – и вместе с ней получит Франш-Конте и титул пфальцграфа Бургундского. Карлу же, младшему сыну короля, обещали малышку Бланку, младшую дочь Маго и Отона, родную сестру Жанны.

Вторую и третью свадьбы праздновали в замке Кобрей в 1307 и 1308 годах. Ту и другую – к нескрываемому удовольствию молодоженов.

Филипп Длинный, прозванный также Умным, едва ли не с первого взгляда полюбил изящную, породистую Жанну, пепельную блондинку, отличавшуюся разумным поведением, сдержанностью манер и неброскими изысканными туалетами. Жанна отвечала мужу взаимностью и родила ему пятерых детей: четырех дочерей и сына, к великому огорчению родителей умершего во младенчестве.

Красавчик Карл был без ума от своей Бланки – пухленькой, светловолосой, розовощекой и шаловливой. При золотистых волосах у Бланки были – редкие для блондинок – карие глаза. Красные полные губы обнажали в улыбке ровные белоснежные зубы.

Бланка страстно любила наряжаться и в этой своей страсти теряла чувство меры. Она обожала непомерно большие чепцы, прикалывала к воротнику, манжетам и поясу бесчисленное множество драгоценных пряжек и брошей. Платья ее были сверху донизу расшиты жемчугом и золотым позументом. Но Бланка была так мила, что ей прощали любое безрассудство. Она всегда улыбалась, всегда была довольна собой и радовала все взоры.

Три принцессы-кузины целыми днями не расставались, развлекаясь стихами менестрелей, устраивая балы и торжества по любому поводу. Их жизнь походила на бесконечный праздник.

Королю нравилась Маргарита, ее красота, улыбка и смелость, с которой старшая невестка высказывала свои суждения, и Филипп был рад, что именно она станет французской королевой.

Получив титул королевы Наваррской, Маргарита образовала собственный двор и стала пользоваться полной свободой, тем более что Филипп Красивый, приобретя у графа Амори де Неля за семь тысяч Нельский отель, пожаловал его в качестве резиденции своему старшему сыну.

Все три принцессы предпочитали дворцу на Ситэ или старому Лувру Нельский отель, который вполне мог считаться дворцом. Он состоял из двух отдельных строений: из отеля, возведенного сравнительно недавно прево Парижа, и из помнившей времена Филиппа Августа высокой зубчатой башни, поднимавшейся прямо из вод Сены. Башня эта служила кладовой и помещением для кордегардии.

В страшную ночь сожжения тамплиеров Нельская башня еще не пользовалась дурной славой. Поговаривали, правда, будто Жанна Наваррская, жена короля Филиппа, наделенная гораздо более бурным темпераментом, чем представлялось ее венценосному супругу, темными ночами встречалась там с любовниками – лодочниками с Сены и студентами, – которых приказывала утром безжалостно убивать; задушенные или с перерезанным горлом, они находили могилу на дне реки. Но это были лишь нелепые слухи, не имевшие ничего общего с действительностью, ибо королева Жанна не могла предаваться любви в чужих владениях. К тому же королева всегда предпочитала Лувру Венсенский замок, где прошло ее детство; там она и скончалась внезапно второго апреля 1304 года в возрасте тридцати двух лет, за полтора года до свадьбы своего старшего сына с Маргаритой Бургундской и за четыре года до того, как безутешный супруг ее приобрел Нельский отель вместе с башней, чтобы поселить там молодую наваррскую чету.

Маргарита начала преобразования с переустройства королевского двора, куда теперь была допущена молодежь.

Три принцессы придумали новую моду: они стали носить платья, юбки которых имели с одной стороны разрез во все бедро. При ходьбе мужскому взору внезапно открывалось гораздо больше, чем могла бы себе позволить любая благовоспитанная девица. Кавалеры, ослепленные мимолетным зрелищем, при виде икры или прекрасного бедра вздыхали, смущенно опуская глаза. Вскоре по Лувру поползла молва, что невестки короля не только красивы, но и хорошо сложены…

Жизнелюбие трех принцесс создавало в королевском дворце атмосферу легкого опьянения и неутоленных страстей. Женщины стали кокетничать с мужчинами, с удовольствием принимая комплименты.

Жены придворных, ревниво следя за своими мужьями, с нетерпением поглядывали на супругов трех бесстыдниц, но королевские сыновья хранили молчание. Один лишь государь хмурил брови в знак неодобрения, но зрелище, предлагаемое взорам неискушенных придворных, оказалось столь завлекательным, а три молоденькие озорницы были столь очаровательны, что неудовольствие на монаршем лице быстро сменялось снисходительной улыбкой.

– Чтобы заставить короля улыбнуться, – говорили советники монарха, украдкой поглядывая на своего господина, – надо быть красивой, как мадам Маргарита.

О, Маргарита была воистину прекрасна! Ее красота пленяла воображение любого мужчины. Небрежным жестом, мимолетной улыбкой принцесса могла зародить в мужском сердце самую смелую надежду. Взгляд ее восхитительных черных, бархатистых очей умел ласкать.

Когда в сердце Маргариты вспыхнула страсть к Филиппу д'Онэ, она без труда заполучила его в любовники: молодой человек давно был от принцессы без ума.

Д'Онэ были богаты, их владения Вемар и Онэ-ле-Бонди между Понтуазом и Люзаршем, а также обширные земли в окрестностях Гран-Мулена приносили огромные доходы. Старший брат Филиппа, Готье, уже будучи конюшим Филиппа Пуатье, заключил удачнейший брак, взяв в жены Агнессу де Монморанси, чей род восходил к первому христианскому барону Франции.

– Будь осторожен, сынок, – напутствовал господин д'Онэ младшего сына, отправляя Филиппа ко двору Карла Валуа, королевского брата. – Не забывай, что чем богаче женщина, тем дороже она обходится мужчине.

– Не забуду, отец, – ответил Филипп и вскоре убедился в правоте родителя. Разумеется, он не горевал по поводу денег – их у него было предостаточно. Когда речь пошла об удовлетворении страсти, золото в его глазах потеряло всякую цену. Филипп был счастлив.

Маргарита, все чаще наведываясь в Нельский отель, приказала привести в порядок и огромную мрачную башню с узенькими продолговатыми окнами-бойницами и островерхой крышей.

– Мне необходимо хоть иногда побыть одной, – заявила она. – Хочется поразмышлять в тишине, почитать молитвенник, полюбоваться видом из окна…

Людовик Наваррский, зная сумасбродный нрав супруги, ничуть не удивился этой, казалось бы, странной прихоти. Он выделил деньги на обновление башни, не предполагая, что помогает жене превратить крепость в приют любви.

Пока велись работу по благоустройству Нельской башни, любовники встречались в королевском дворце, где их покой охраняли посвященные в тайну Жанна и Бланка Бургундские. Обе принцессы, довольные, что участвуют в столь захватывающей интриге, дежурили в коридорах и у дверей комнат Маргариты, которая подробно рассказывала кузинам о своих встречах с любимым. Почти каждое утро три молодые женщины запирались то в спальне Жанны, то в опочивальне Бланки и с замиранием сердца слушали пикантные подробности любовных приключений старшей из них. Узнав, что у Филиппа есть старший брат, Бланка однажды заявила:

– Готье будет моим!

Более застенчивая Жанна не стала возражать, и на следующий день Филиппа попросили привести брата. Готье сразу понравился Бланке, которая увлекла его в свою спальню, откуда молодой человек вышел лишь ранним утром.

Юная Бланка решила последовать примеру королевы Наваррской скорее из стремления поразвлечься, чем из-за неудовлетворенности собственным браком. Старший из братьев д'Онэ не обманул ее ожиданий – по привлекательности он не уступал Филиппу, да и, судя по словам Маргариты, в любви был столь же искушен…

С тех пор покой любовников охраняла одна лишь Жанна, посвященная сразу в две тайны. Благодаря ей в течение трех лет никто во дворце не подозревал о том, что творилось по ночам в комнатах принцесс…

Тем временем залы в Нельской башне стараниями Маргариты превратились в уютное любовное гнездышко, куда к ней и Бланке в отсутствие принцев, задержавшихся во дворце, могли наведываться братья д'Онэ. Под покровом ночи молодые люди через потайную дверь проникали в башню прямо с берега реки, чтобы под утро удалиться тем же путем, унося с собой новые восхитительные воспоминания.

Жанна, так и не решившаяся обзавестись любовником, охотно покрывала сестру и кузину и даже помогала им. Она передавала амурные послания и следила, чтобы ничто не мешало свиданиям любовников.

Все три принцессы отлично сознавали, что совершают страшное преступление, но надеялись, что Нельской башне удастся сохранить свою тайну. Однако же их надеждам не суждено было осуществиться…


Людовик Сварливый, вернувшись домой после казни, вовсе не собирался искать забвения в нежных объятиях любящей супруги. Он предпочел утопить в вине страх, охвативший его после того, как он наконец осознал, что слова крестного отца относились и к нему тоже…

Однако беда подстерегала короля Наваррского с неожиданной для него стороны: его не только прокляли, но и обесчестили, превратив в рогоносца. А как известно, рога легко носить, если о них не знать, в противном случае это украшение становится неподъемным…

Не прошло и двух месяцев после гибели тамплиеров, как роковая ошибка принцесс обратила восторги любви в слезы ужаса и бесчестья.

К раскрытию секретов Нельской башни оказалась причастной женщина – королева, опустившаяся до доносительства и превратившая в ад жизнь своих родных братьев. Для этого у нее должны были быть веские основания…

Изабелла, королева Англии, дочь Филиппа Красивого, точная копия отца – та же ледяная красота, те же надменность, непреклонность, гордость и высокомерие, – узнав о прелюбодеянии принцесс, с трудом сохранила хладнокровие. Когда Изабелла смотрела на юных преступниц, в ее прекрасных голубых глазах горела ненависть.

Уже пять лет прошло с тех пор, как отец, следуя политической выгоде Франции и собственному желанию видеть дочь королевой, обрек Изабеллу на незавидное существование. Став женой Эдуарда II Английского, она в тот же день превратилась в несчастнейшую женщину в мире, ибо супруг пренебрег ею. Новобрачный отнюдь не был ни стар, ни немощен. Эдуард, хвала Небу, отличался отменным здоровьем, и ко дню свадьбы ему исполнилось всего двадцать четыре года. Но ни горделивая осанка, ни высокомерный взор не могли обмануть внимательного наблюдателя, каковым по праву считался французский монарх. Молодой английский государь являлся полной противоположностью своему отцу Эдуарду I, прозванному «британским Юстинианом» и «молотом шотландцев».

Эдуард II был, бесспорно, красивым мужчиной – атлетического сложения, подвижным и ловким, – но тело его, закаленное физическими упражнениями и игрой в мяч, почему-то не излучало силу: король был просто крупным и высоким. Неострые черты его лица говорили о безволии, линия яйцеобразного подбородка под вьющейся светлой бородкой не свидетельствовала ни об энергии, ни о властности, ни даже о чувственности. Шелковистая бородка не могла скрыть душевной слабости Эдуарда, который то беспричинно тер вялой рукой лицо, то размахивал ею, то теребил нашитые на камзол жемчужины. Голос, который он считал властным и суровым, часто изменял ему, несмотря на все старания. Спина, хотя и широкая, производила неприятное впечатление: линия от шеи до поясницы казалась неровной, волнообразной, мягкой, будто позвоночник гнулся под тяжестью торса.

Трудно было не заметить нежных взглядов, которыми обменивались Эдуард и Питер Гавестон, приятель детства английского монарха, некогда мелкий дворянин, получивший от венценосного друга титул графа Корнуэльского и руку сестры графа Глочестера, Маргариты Клэр, одной из самых богатых наследниц в Англии.

Какие заслуги вознесли Питера Гавестона столь высоко? Об этом давно судачили во всей Европе, и для Филиппа Красивого нравы Эдуарда не были тайной. Но разве можно отказать английскому королю и не отдать ему в супруги дочь лишь на том основании, что он предпочитает женщинам мужчин?

Двадцать второго января 1309 года Филипп в Булони провожал шестнадцатилетнюю Изабеллу. Она взошла на борт корабля, украшенного флагами с французскими лилиями и английскими леопардами, и ласково улыбнулась отцу. Филипп, прощаясь, поднял руку. Он уже знал, сколь безрадостное супружество ожидало Изабеллу. Но государь выдал дочь замуж за другого государя, потому что этого требовали интересы страны. Все остальное в расчет не принималось.

Путешествие по штормящему морю нисколько не походило на свадебное. К огорчению Изабеллы, Эдуард не проявил настойчивости в ожидаемых от молодожена посягательствах на целомудрие новобрачной. Вскоре выяснилось, что всю свою любовь король без остатка отдавал Питеру Гавестону, с которым не разлучался ни днем, ни ночью.

Двадцать второго февраля на Изабеллу в Вестминстере возложили вожделенную корону. И тут молодая королева окончательно осознала, чем поступилась ради своего высокого положения. В памяти всплыли слова отца: «Мы рождены не для того, чтобы поддаваться личным горестям, Изабелла. Короли живут жизнью своего королевства и только в этом находят удовлетворение… разумеется, при условии, что они достойны своего высокого удела».

Воспитанная в ревностном стремлении обладать короной, Изабелла получила желаемое, но плата оказалась невероятно высокой. Жизнь отвергнутой женщины, униженной и безвластной королевы наполнилась нестерпимой горечью. И только рождение сына вернуло ей силы.

На пятый год брака Изабелла впервые посетила Францию, и все сразу заметили, как сильно она изменилась.

Филипп Красивый пригласил зятя и дочь на торжества по случаю посвящения принцев в рыцари. В саду аббатства Сен-Жермен-де-Пре король устроил пир; гостей, расположившихся под шелковыми позолоченными навесами, обслуживали слуги, разъезжавшие на лошадях. Лицедеи разыгрывали забавные сценки, менестрели распевали песни. Развлечения продолжались всю ночь. На уличных перекрестках стояли бочки с вином.

Общее веселье только ухудшало настроение Изабеллы, заставляя ее сравнивать свое несчастье с благополучной судьбой невесток. Окруженные восхищенной толпой придворных, принцессы в роскошных нарядах радовались каждой минуте жизни. Рядом с ними Изабелле приходилось делать над собой огромное усилие, чтобы скрыть безнадежное уныние. К тому же поведение принцесс она считала просто неприличным! Безумные наряды, в которых им почему-то дозволялось щеголять, вызывали неодобрение целомудренной Изабеллы. При мысли о том, что Маргарита в один прекрасный день станет французской королевой, Изабелла почувствовала укол зависти. Ее охватила бессильная ярость. Подумать только: ведь когда-то она любила своих веселых кузин! Помня об этом, Изабелла, отправляясь во Францию, приготовила для них подарки – три одинаковых, подбитых шелком, сплетенных из золотых нитей кошеля для милостыни; застежкой им служили три драгоценных камня, каждый величиной с ноготь большого пальца.

Маргарита, Жанна и Бланка пришли в восторг от подарков английской королевы, но не спешили прицепить кошели к поясу, будучи донельзя избалованными всяческими подношениями.

Изабелла ужасно оскорбилась, и это тотчас подметил ее кузен Робер д'Артуа – сопровождавший английскую королеву рыжеволосый гигант, которого, помимо огромного роста и недюжинной силы, отличали коварство и проницательность.

Уже несколько лет Робер враждовал со своей теткой Маго, вдовой графа Бургундского, матерью Жанны и Бланки. Предметом спора стало графство Артуа, которое Маго унаследовала от отца, Робера II, и на которое ее племянник претендовал на правах внука того же Робера. В 1309 году король Филипп лично решил дело в пользу Маго, но строптивый Робер отказался подчиниться королевскому вердикту. Ненависть племянника к тетке распространилась и на ее дочерей, и Робер поклялся отомстить молоденьким невесткам Филиппа Красивого. Правда, его неприязнь к Маргарите понять трудно; возможно, он был к ней неравнодушен, она же отвергла его…

Как бы там ни было, в Изабелле Робер нашел союзницу.

– Мадам, – сказал он, – да будет вам известно, что будущая королева Франции скоро получит прозвище Маргарита Распутница…

– О чем вы, Робер? – спросила Изабелла, подняв на кузена удивленный взгляд огромных голубых глаз.

– Вы не ослышались, кузина, – кивнул рыжий великан. – Да и обе бургундские сестры не лучше Маргариты.

– Как? Жанна и Бланка тоже распутны? – гневно уточнила молодая королева.

– Бланка бесспорно, а вот Жанна… – Робер неуверенно махнул своей огромной ручищей. – Просто она более ловкая, – добавил он.

– Вы уверены? – Изабелла поднялась со своего кресла с высокой резной спинкой.

– Ваши братья, мадам, рогоносцы, все трое! – твердо заявил Робер.

– Если это правда, – медленно произнесла королева, – я не потерплю подобного позора, не позволю, чтобы моя семья стала всеобщим посмешищем!

Робер удовлетворенно хмыкнул: он сумел разжечь гнев в душе гордой Изабеллы.

– У вас есть доказательства, кузен? Назовите имена! – потребовала королева.

– Когда женщина тайком продает свои драгоценности, разве это не доказательство того, что она одаривает любовника или покупает себе сообщников?

– Не всегда, – разочарованно скривила губы Изабелла.

Робер поспешно пообещал выяснить все подробности и, добыв улики, известить английскую королеву о результатах своего расследования. И Изабелла согласилась на то, чтобы человек, который вместе с ее братьями (и, кстати, вместе с обоими братьями д'Онэ) получил некогда рыцарский пояс из рук ее отца, заделался соглядатаем и шпионом самого низкого пошиба – ибо ему предстояло подглядывать в замочную скважину женской опочивальни. Ненависть к невесткам победила муки совести…

Робер д'Артуа рьяно принялся за дело. Впрочем, особо трудиться ему не пришлось, поскольку беспечные Маргарита и Бланка почти не скрывали своего расположения к братьям д'Онэ. Прогуливаясь в окрестностях Нельского отеля, Робер часто встречал и Филиппа, и Готье; увидев же у них на поясах одинаковые кошели – подарки английской королевы, – он получил и доказательство прелюбодеяния принцесс, и возможность отомстить ненавистной Маго.

Уведомив обо всем Изабеллу, Робер принялся ждать нового визита английской государыни в родную страну.

Принцессы же и представить себе не могли, что скоро, совсем скоро им снова предстоит встреча с Изабеллой. Две молодые женщины, за четыре года осмелевшие от своей безнаказанности, совершили непоправимую ошибку…


В маленьком городке Клермон на Уазе королеву Англии встречали его высочество Филипп, граф Пуатье, и его высочество Карл Валуа. Брат и дядя сопровождали Изабеллу в Понтуаз, где в замке Мобюиссон ожидал ее отец, король Филипп.

Над свитой французов, словно могучая башня, возвышался Робер д'Артуа. Приветствуя венценосную кузину, он нагнулся к ее носилкам.

– Кто эти люди, что бесчестят корону Франции? – спросила Изабелла.

– Они состоят в сопровождающей вас свите, мадам, – ответил Робер, улыбаясь.

– Я хочу видеть их немедленно! – резко бросила королева.

И Робер Артуа жестом подозвал братьев д'Онэ.

– Королева изволила вас заметить, – лукаво подмигнув, сообщил им Робер.

О да, королева сразу заметила одинаковые кошели, прицепленные к поясам братьев.


Вечером в день приезда Изабелла встретила трех своих кузин с сияющим улыбкой лицом и любезно отвечала на их приветствия. А сразу после ужина она прошла с отцом в его кабинет.

Король Филипп смотрел на дочь своим ледяным взглядом, ожидая, что она заговорит первой.

«Сейчас я нанесу ему страшный удар, – подумала Изабелла, не смея начать разговор. – Если бы распутницей оказалась одна Бланка, я бы промолчала, но развратничает и Маргарита…»

Выпрямившись в своем кресле, она решительно произнесла:

– Отец, вы всегда говорили об уважении, которое должны питать к самим себе особы королевского рода. Именно забота о чести нашей семьи вновь привела меня во Францию…

Филипп Красивый не сводил с дочери немигающего взгляда.

– Так зачем же вы приехали, Изабелла? – поторопил он ее.

Изабелла с трудом перевела дыхание.

– Я приехала потому, – медленно проговорила она, – что жены моих братьев – развратницы, и сама мысль о том, что королева Наваррская, будущая королева Франции, оскверняет корону, которую носила ваша возлюбленная супруга и наша мать, стала для меня невыносимой…

– Я знаю, что вы недолюбливаете ваших невесток, – перебил дочь Филипп. – Но причина вашей неприязни…

– Моя неприязнь имеет основания, отец, – заявила Изабелла, гордо вскинув голову. – Личное счастье для королей – ничто, если речь идет о защите их чести. Об этом вы тоже часто говорили мне, отец. Позвольте открыть вам правду, которую от вас скрывают…

Изабелла прервалась, словно ожидая слов одобрения, но король молчал.

– Мне стало известно, – продолжила она спустя мгновение, – что Маргарита и Бланка взяли себе в любовники братьев д'Онэ, конюших графа Пуатье и нашего дяди Карла Валуа. Что касается Жанны, то никто не может назвать имени ее любовника, но скорее всего лишь потому, что она более ловко скрывает свою тайну. Однако доподлинно известно, что она поощряет забавы сестры и кузины, покровительствует им, помогает устраивать свидания с любовниками в Нельской башне. Об этом говорит весь двор, и только вы еще не…

– Доказательства, Изабелла! У вас есть доказательства? – перебил дочь Филипп Красивый и предостерегающе поднял руку.

И тогда английская королева рассказала ему историю с золотыми кошелями.

– Я собственными глазами видела у поясов братьев д'Онэ свои подарки, – закончила Изабелла.

Король молча поднялся с кресла. Изабелла ждала.

– Пойдемте, – вдруг произнес Филипп. – Пойдемте к ним.

Он резким движением распахнул дверь и пропустил дочь вперед. По длинному темному коридору они прошли в другое крыло замка Мобюиссон, где помещались покои трех королевских невесток.

– Не изволите ли, – без всяких вступлений потребовал король, – показать мне кошели, которые вам подарила английская королева?

– Я… я оставила свой в Париже, – пролепетала Жанна.

– И я…

– И я тоже… – подхватили Маргарита и Бланка.

– Ну что ж… Раз вы оставили кошели в Париже, мы попросим братьев д'Онэ съездить за ними, – заявил Филипп Красивый, открыл дверь и велел привратнику немедленно позвать обоих конюших.


Готье и Филипп д'Онэ, на долю которых выпало радостное детство и безоблачная юность, привыкли удовлетворять самые тщеславные свои желания и по праву считали себя баловнями судьбы. Немудрено, что пытки быстро сломили их. Накануне гарцевавшие в королевском кортеже, наутро они потеряли человеческий облик.

Гийом де Ногарэ, жестокий и поразительно бесчувственный исполнитель королевской воли, ухитрившийся получить от рыцарей-тамплиеров самые невероятные показания, знал, как развязывать языки.

«Тамплиеры держались достойнее», – подумал он, бросив последний взгляд на истерзанные тела братьев д'Онэ, и, больше не оборачиваясь, вышел прочь из пыточной камеры.

Из старинного замка Понтуаз, превращенного в тюрьму, он направился в Мобюиссон, где его уже ждали король и члены королевской семьи.

Филипп IV подал знак, и хранитель печати, развернув пергаментный свиток, стал читать запись допроса.

Поначалу оба брата, как и подобало людям благородным, отрицали все обвинения, но очень скоро забыли о галантности. Все, что для виновных означало страсть, любовный пыл и наслаждение: месяц, когда принцессы вступили в преступную связь, дни встреч, ночи, проведенные в Нельской башне, имена слуг-сообщников – все было выставлено напоказ, обнажено, вскрыто.

Каждое слово, произнесенное Ногарэ, полнило чашу стыда, которую суждено было испить трем королевским сыновьям.

Людовика Наваррского терзала ужасная мысль, пришедшая ему в голову, когда он сопоставил даты встреч Маргариты с Филиппом д'Онэ и день рождения своей дочери: «Моя дочь… моя маленькая Жанна… возможно, она не моя…»

Граф Пуатье старался не упустить ни слова из того, что читал Ногарэ. Хранителю печати так и не удалось вырвать у братьев д'Онэ признания относительно Жанны: оба отрицали, что у супруги Филиппа был любовник, и не могли назвать его имени.

«Конечно, она играла гнусную роль сводни, – думал принц, – в этом нет сомнения, но сама…»

На глазах молоденького Карла блестели слезы, хотя он изо всех сил старался их сдержать.

– Бланка, моя Бланка, – прошептал он. – Они были вместе, когда проклял нас Жак де Молэ… Проклятие… Проклятие тамплиера сбывается…

– Немедленно прекратите причитать, Карл, – сурово одернул сына Филипп Красивый и, повернувшись к хранителю печати, приказал бесстрастным тоном: – Ступайте, мессир де Ногарэ. Вы действовали как должно.

Ногарэ безмолвно поклонился и покинул королевские покои. Воцарившуюся тишину нарушил Людовик Наваррский:

– Скоро начнут говорить, что моя дочь незаконнорожденная!

Недовольно хмурясь, король окинул сына ледяным взглядом.

– Непременно, – холодно произнес он, – если вы сами будете кричать об этом на всех перекрестках. Лучше скажите нам, какую кару вы считаете нужным применить к вашей супруге?

– Пусть умрет! – вскричал король Наваррский, теряя остатки самообладания. – Она – и обе другие тоже!

– Вас ослепило горе, Людовик, – внезапно отозвался Филипп Пуатье. – На душе у Жанны нет столь великого греха, как у Маргариты и Бланки. Жанна не изменила супружескому долгу. Пусть ее заточат в монастырь, пусть она даже останется там до конца своих дней, если это необходимо ради чести короны, но пусть ей сохранят жизнь…

– А что скажете вы, Изабелла? – поворачиваясь к дочери, спросил Филипп IV.

– Падшая женщина, – ответила английская королева, – должна быть навечно отлучена от королевского ложа. И кара, постигшая ее, должна быть всенародной, дабы каждый знал, что преступление, совершенное супругой или дочерью короля, наказуется более сурово, чем преступление, совершенное женой любого из ваших подданных, Ваше Величество.

– Благодарю вас. Справедливость свершится сегодня же перед вечерней, – заявил король, вставая из-за стола.


Суд над принцессами-прелюбодейками состоялся спустя несколько часов в капитульной зале аббатства сестер-бенедиктинок в Мобюиссон.

Король в короне на голове, со скипетром в руке восседал на троне, и лицо государя было еще холоднее, чем обычно, а взгляд – еще неподвижнее.

Перед своим господином застыл в молчании весь королевский двор.

На возвышении члены королевской семьи заняли места рядом с тремя несчастными принцами. Перед ними на каменных плитах стояли на коленях три принцессы, низко склонив обритые наголо головы.

Под высокими сводами залы гулко зазвучал голос Гийома де Ногарэ:

– Заслушав показания Готье и Филиппа д'Онэ, признавших существование любовной связи между ними и Маргаритой и Бланкой Бургундскими, повелеваю заключить последних в крепость Шато-Гайар и держать их там до конца их дней… Жанну, пфальцграфиню Бургундскую и графиню Пуатье, не уличенную в нарушении супружеского долга, однако повинную в преступном сообщничестве, – заточить в замок Дурдан и держать ее там до тех пор, пока король не решит иначе…

Возвысив голос, хранитель печати продолжил после короткой паузы:

– Готье и Филипп д'Онэ, как посягнувшие на честь особ королевского дома, будут оскоплены, заживо ободраны с кожи, четвертованы, обезглавлены и повешены на заре следующего дня. Так рассудил наш мудрейший, всемогущественнейший и возлюбленный государь.

– Я чиста перед вами, Филипп, супруг мой! – Воцарившуюся в зале тишину нарушил полный отчаяния и муки голос Жанны Пуатье.

– Это нам известно, и с вами поступили по справедливости и по закону, – ответил Филипп, следуя за королем, который покидал залу.

Изабелла, спрятав руки в пышных складках своего платья, мерила принцесс холодным взглядом. На ее золотистых волосах сверкала маленькая корона.

– Бог простит вам ваши прегрешения, – произнесла она на прощание.

– Бог простит нас раньше, чем сделает тебя счастливой женщиной, – зло бросила Маргарита. – Ты никогда не узнаешь, что такое настоящая мужская любовь, ее сила, радость отдаваться и брать… Я познала такое наслаждение, перед которым все короны мира – ничто! Я ни о чем не жалею! А ты, должно быть, не очень-то привлекательна в постели, раз твой муж предпочитает мальчиков!

Не знавшая любви королева повернулась к Маргарите спиной, делая вид, что не расслышала злобных слов своей кузины.


Этой ночью в Мобюиссонском замке не спал никто: ни осужденные принцессы, ни их мужья, ни сам король. Не спала также Изабелла: слова, брошенные Маргаритой, звучали у нее в ушах.

На заре за принцессами явились лучники, посадили женщин на три повозки, обтянутые черной материей, и позорный кортеж тронулся в путь. Несчастным принцессам предстояло еще присутствовать при казни братьев д'Онэ, которая должна была состояться на главной площади города Понтуаза.

Еще издали принцессы увидели две виселицы, возвышавшиеся над помостом. Кишевшая вокруг толпа любопытных вдруг расступилась перед палачами в красных капюшонах и того же цвета плащах. Заплечных дел мастера и их помощники взошли на помост, и на площади сразу же стих многоголосый гул.

В конце улицы появилась повозка – и принцессы узнали братьев д'Онэ. Ни Готье, ни Филипп не шевелились. Палачам пришлось столкнуть их на помост и раздеть донага.

При виде обнаженных тел Бланка лишилась чувств, Жанна же, обезумев от ужаса, судорожно уцепилась за край повозки и закричала:

– Скажите моему супругу Филиппу, что я не виновата! Я его не опозорила, не осквернила наше супружеское ложе!..

Но этот крик отчаяния унес майский ветер, привычный к более нежным звукам и менее острым ароматам, нежели запах свежепролитой крови…


Казнь продолжалась около часа. Обезглавленные и изуродованные тела за подмышки были повешены на виселицы, и над ними уже закружилось воронье, когда три черные повозки медленно тронулись в путь.

Стражники начали очищать площадь от толпы; горожане возвращались в свои дома, а палачи на глазах последних зевак принялись по обычаю делить одежду своих жертв. Таким-то образом великолепные кошели английской королевы попали в руки палачей. Никогда в жизни они и не мечтали о столь неслыханной удаче…


Скромный ужин королевской семьи нарушил первый камергер.

– Ваше Величество, – тихо произнес он, – из Карпантрасса прибыл гонец.

– Пусть войдет, – повелел Филипп.

Сделав несколько шагов в направлении короля и преклонив правое колено, гонец сказал:

– Государь, Папа Климент скончался…

Король и Гийом де Ногарэ, бледнея, невольно переглянулись…


Замок Шато-Гайар высился на меловом утесе, господствуя над всей Верхней Нормандией. С тех пор как он перестал быть военной крепостью, его превратили в королевскую тюрьму. Он и стал местом заточения двух принцесс.

В башне, служившей узилищем Маргарите и Бланке, имелись всего три высокие круглые залы, расположенные друг над другом и похожие до мелочей. Комнаты соединялись винтовой лестницей. В нижней дежурила стража; Маргариту держали в зале второго этажа, Бланку – в зале третьего. На ночь дверь на середине лестницы запиралась, разделяя покои принцесс, днем же им было дозволено общаться между собой. Однако условия содержания двух узниц были весьма суровы: женщины страдали от сырости и холода, недоедали и мучились отсутствием новостей. Они покидали свои комнаты лишь для того, чтобы выслушать мессу в замковой часовне.

В последнее утро ноября 1314 года капеллан вдруг сообщил им:

– Господь бог призвал к себе нашего возлюбленного короля Филиппа. Наш государь скоропостижно скончался в Фонтенбло после охоты…

Обе принцессы склонили головы, желая скрыть свою радость. Весть о безвременной кончине Филиппа IV вселила в их сердца надежду…

Вот и свершилось проклятие Жака де Молэ: умерли и Папа, и Гийом де Ногарэ, а теперь и Филипп Красивый. А ведь со дня казни тамплиеров не прошло и года…

Людовик Сварливый стал королем, и Маргарита, оставаясь в заточении, превратилась в королеву. Однако, отказавшись признать свой брак с Людовиком недействительным, а дочь Жанну – незаконнорожденной, Маргарита сама обрекла себя на смерть. Она так и не поверила, что Людовик, гордыне которого она нанесла столь жестокий удар, не испытывал к ней ничего, кроме ненависти, и думал лишь о том, чтобы жениться вторично и завести наследника…

Однажды ночью Маргарита проснулась от странного шороха. Ей почудилось, что она слышит чье-то тихое дыхание. И вдруг тяжелое тело рухнуло на ее ложе, две руки сомкнулись на шее королевы Франции…

Издав дикий вопль, Маргарита пыталась отбиваться, но скоро лишилась чувств…

Спустя несколько дней о кончине Маргариты Бургундской объявили при дворе. Тело усопшей королевы отвезли в Вернон, где она венчалась и где скончался ее отец.

Бланка осталась в Шато-Гайаре в одиночестве. Она слышала жуткий крик и догадывалась о причине внезапной смерти Маргариты. Каждый вечер она в ужасе смотрела, как в комнате сгущаются сумерки, и, дрожа от страха, замирала на своем ложе. Но судьба была к ней милостива: в конце концов ей разрешили покинуть узилище и постричься в монахини. Она скончалась в Мобюиссонской обители через двенадцать лет после казни братьев д'Онэ.


Правление Людовика X продолжалось недолго. Всего через год и два месяца после гибели Маргариты он умер в Венсене на руках у Клеменции Венгерской, на которой успел жениться, но которая не успела родить ему наследника. Вот тогда-то на судьбе династии и сказалась супружеская неверность Маргариты.

Малолетняя Жанна, законнорожденность которой была поставлена под сомнение, не смогла взойти на отцовский трон. Из архивной пыли извлекли старинный закон, действовавший еще во времена салических франков и запрещавший женщинам наследовать престол… и королем стал брат усопшего монарха Филипп Длинный.

Жанна Бургундская дождалась прощения. Филипп, сочтя ее поведение простой необдуманностью, призвал жену к себе. Видимо, он все же любил ее…

Так Жанна Бургундская стала королевой Франции – но тоже ненадолго, всего на пять лет. Филипп Длинный умер в Лоншане от мучительной болезни, которой он заразился в своем удельном владении Пуату. Целых пять месяцев он угасал в ужасных страданиях.

После него остались лишь дочери. Закон о престолонаследовании, который он принял на пользу себе, исключил его дочерей из числа претендентов на престол, и корона досталась его брату Карлу.

Овдовев, Жанна поселилась в Нельском отеле, который Людовик Сварливый подарил брату по случаю своего восшествия на престол. Вспоминала ли Жанна встречи любовников, смотрела ли в ужасе на Еврейский остров, на котором далекой мартовской ночью были преданы огню тамплиеры? Возможно, она не раз думала о страшном проклятии…

В Нельском отеле она и скончалась двадцать первого января 1330 года. Поговаривали, что умерла королева Жанна не собственной смертью, а от яда, который двумя месяцами раньше свел в могилу ее мать, графиню Маго д'Артуа. Ходили упорные слухи, что к гибели двух женщин был причастен Робер д'Артуа…


2.  Изабелла, королева Англии | Ночные тайны королев | 4.  Королева, прозванная волчицей