home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



5. Изабелла Баварская, жена безумца

– Король помешался? Но это не новость, друг мой. Он всегда был нетверд рассудком. – Молодая женщина лениво потянулась и передернула плечами. – Или вы хотите сказать, что лекари сочли его безнадежным и предложили навсегда упрятать за толстые стены какого-нибудь провинциального замка?

– Ваше Величество, это совершенно невозможно… к сожалению. Короля Карла пользует Гийом де Эрсилли, и он утверждает, будто состояние государя вот-вот улучшится.

Та, кого титуловали высшим титулом королевства, поднялась из-за стола, уставленного множеством яств, и подошла к своему собеседнику. Женщина была удивительно хороша собой, хотя внимательный глаз подметил бы, что со временем фигура ее отяжелеет и расплывется. Изабелле Баварской, королеве Франции, только-только сравнялось двадцать, и красота ее ослепляла и даже пугала. Пышные светлые волосы и черные как смоль брови и ресницы – приметы двух противоположных рас, северной и южной, изящные руки, пылкий и одновременно нежный взгляд, маленькие, как у ребенка, ножки, грациозная походка…

– Господи, – прошептал герцог Орлеанский (ибо именно он сообщил королеве печальную весть о ее муже), – как же вы прекрасны, любовь моя! И как завидую я своему брату, обладающему таким сокровищем!

Тут молодой человек запнулся и даже закашлялся от смущения, потому что понял, насколько неуместно прозвучали его слова. Они с королевой давно уже были любовниками, а несчастный Карл тронулся умом, так что завидовать ему мог бы только такой же бедолага, как он сам.

Изабелла рассмеялась неожиданно громким для столь хрупкого создания смехом и укорила Людовика следующими словами:

– Сударь, мы ведем себя непристойно. Наш повелитель тяжко болен, а я, его жена, даже не знаю толком, что произошло. Приказываю: говорите! И без утайки!


И все же пусть читатель потерпит еще немного. Прежде чем герцог Орлеанский начнет живописать своей возлюбленной, что же именно стряслось с королем, надо поближе познакомиться с самим рассказчиком.

Когда в 1385 году король Франции Карл VI, прозванный народом Благословенным, женился на тринадцатилетней Изабелле, дочери герцога Этьена Баварского, ничто не предвещало многочисленных несчастий, которые сопровождали этого монарха почти на всем протяжении его царствования. Ему было тогда шестнадцать лет, и он считался одним из красивейших кавалеров своего времени. Стройный, гибкий, широкоплечий, Карл отличался благородством, любовью к воинским искусствам и… умением весьма ловко маскировать раннюю плешь, перебрасывая свои светлые волосы с затылка на лоб. Впрочем, небольшая лысина была едва ли не единственным недостатком этого обожаемого подданными государя.

Что же до его брата, юного герцога Людовика Туренского (спустя несколько лет после королевской свадьбы Турень отошла к владениям короны, а Людовик получил герцогство Орлеанское), то он был женат на прекрасной Валентине Миланской и так часто увлекался, что при дворе над ним уже устали подтрунивать. Однако же в королеву Людовик влюбился надолго, и роман их продолжался буквально до гробовой доски, ибо смерть подстерегла герцога как раз тогда, когда он шел с очередного свидания с Изабеллой. Впрочем, злопыхатели утверждали, будто Людовиком Орлеанским двигала одна лишь корысть и будто он мечтал, избавившись от старшего брата и женившись на его вдове, превратиться в Людовика Французского. Многие даже уверяли, что именно красавец герцог повинен в душевной болезни короля. Никто и никогда не узнает, как все было на самом деле, однако же поведение Людовика и впрямь давало повод для подобных подозрений. Ну а теперь пришла пора вернуться к рассказу, которого с таким нетерпением ожидает королева.


– Надеюсь, вы простите мне некоторую бессвязность повествования, – начал герцог, усаживаясь в свои любимые кресла и беря со стола собственноручно наполненный королевой кубок с розовым анжуйским вином, – но я только-только с дороги и очень устал. Мысли, знаете ли, находятся в некотором беспорядке.

Изабелла кивнула и поудобнее устроилась в обитом бархатом креслице, приготовившись внимать возлюбленному и дав себе слово не перебивать его… по мере возможности, разумеется.

– Итак, вы, конечно же, помните, что после смерти де Клиссона государь поклялся отомстить его убийце?

Вопрос этот вовсе не требовал ответа. Королева отлично понимала, что речь идет о коннетабле Франции, который некоторое время назад был подло заколот неким Пьером де Краоном. Этот Краон долго таил в сердце обиду на коннетабля и наконец, дождавшись удобного случая, жестоко расправился со своим врагом.

– Ваш супруг решил непременно настичь Краона и воздать ему по заслугам, тем более что скрылся убийца в замке нашего родственника герцога Бретонского, который давно уже…

– Мне это отлично известно, друг мой, – нетерпеливо воскликнула Изабелла. – Я знаю, что герцог Бретонский ведет себя непозволительно, забыв о своем долге королевского вассала, знаю, что он ненавидел Клиссона и что Карл искал только предлог, дабы выступить против этого наглеца, хотя и не чаял, что предлогом сим окажется смерть коннетабля. Я ожидаю от вас не пересказа давних событий, а повествования о том, что случилось несколько дней назад!

– Изабелла, любовь моя, – возразил опешивший от этих слов герцог, – я воскрешаю в вашей – да и своей – памяти все эти подробности лишь для того, чтобы облегчить себе труд. Не могу же я в самом деле, подобно какому-нибудь простолюдину, выкрикнуть сразу главную новость, а потом косноязычно излагать остальное! Я только запутаю и вас, и себя. Мне и так не слишком приятно говорить о происшедшем, а вы к тому же всячески меня подгоняете. Я думал обрести в вашем лице снисходительную слушательницу, но вместо этого…

Герцог отхлебнул вина и мрачно поглядел за окно.

– Ну, не дуйтесь, Людовик, не дуйтесь, – попросила королева и обвила руками шею молодого дворянина. – Давайте не будем ссориться, ведь мы так давно не виделись… хотя я, конечно, понимаю, что вы очень расстроены. Ваш замысел не удался, вернее – удался не полностью…

– Тс-с! – Герцог прижал к губам Изабеллы свою белоснежную, как у девушки, и благоухающую мускусом ладонь. – Стены имеют уши, не забывайте, дорогая моя! А расстроен я только потому, что мой повелитель тяжко захворал. Разве это – не веская причина для скорби?

– Продолжайте, сударь, продолжайте. Я уверена, что вам удастся пересилить вашу скорбь. – Королева озорно сверкнула глазами.

Улыбнувшись уголками губ, герцог проговорил:

– Мы направлялись в Анжер, чтобы захватить бретонца и назначить на его место губернатора. На третий же день пути королю сделалось дурно. Он почувствовал невероятную слабость и едва мог держаться в седле. Герцог Бургундский предостерег государя, сказав, что рваться вперед из последних сил – значит искушать господа. Но король не слышал этих слов или же сделал вид, что не услышал. Он ехал впереди, в полном одиночестве, опустив голову и предаваясь размышлениям. Когда его лошадь ступила под полог леса, откуда-то из чащи внезапно… – герцог выделил голосом это слово, и королева понимающе опустила веки, – внезапно, я говорю, выбежал старик в белом рубище и прокричал скрипуче, точно ворон прокаркал: «О король! Король! Возвращайся лучше назад, тебе грозит беда!»

– Но кто же вложил ему в уста эти слова? – нарочито громко спросила Изабелла. – Или он действительно беспокоился о короле?

– Разве их поймешь, этих умалишенных? – пожал плечами юный герцог. – Слуги тут же набросились на него и принялись избивать, а я поспешил к государю, который, жутко вращая глазами, жестами приказывал убрать с его пути страшного старика. Я убедился, что о короле есть кому позаботиться, и вернулся к незнакомцу. Во мне заговорило сострадание к сумасшедшему, и я велел отпустить его. Я совершенно уверен, что старик жив и здоров. Правда, в Париже – а мне отчего-то кажется, что он парижанин, – он больше не появится.

Королева воскликнула с восхищением:

– Как вы великодушны! И что же было дальше?

– А дальше произошло нечто совершенно чудовищное. Чувствительная натура короля сыграла с ним злую шутку. В тот день было очень жарко, и один из пажей, задремав в седле, выронил из рук копье. Со звуком резким и пронзительным оно ударилось о шлем другого пажа, и государь очень взволновался. Бледный как полотно, он выхватил шпагу и ринулся на несчастных пажей с криком: «Вот они! Смерть изменникам!»

– О господи! – выдохнула королева. – Да он действительно обезумел!

– Однако дело этим вовсе не кончилось, – продолжал герцог, сам заметно возбужденный собственным рассказом. – Вообразите, Ваше Величество, он мчался прямо ко мне! А мальчишки-пажи разлетелись в разные стороны, точно стайка воробьев!

– К вам?! Но почему?! Или вы думаете, он что-то подозревает?.. – Королева чуть не до крови закусила нижнюю губу, чтобы не закричать от ужаса. Она всегда опасалась королевской мести, потому что, как ни благороден был Карл, его отличали вспышки слепой ярости и склонность к жестоким поступкам. К сожалению, иного ожидать и не приходилось, ибо король родился в семье, где были очень распространены кровосмесительные браки. Дурная наследственность – вещь опасная и коварная, и побороть ее невозможно. Проведай Карл о связи королевы и Людовика, рассчитывать на снисхождение любовникам бы не пришлось. Забегая вперед, скажем, что король несколько раз выныривал из бездны своего безумия именно для того, чтобы расправиться с кавалерами Изабеллы и отдать приказ о ее заточении в темницу или монастырь. Правда, узнать, выполнена ли его воля, он чаще всего не успевал, ибо болезнь вновь сжимала его в своих крепких объятиях.

– Нет-нет, что вы! – поспешил успокоить возлюбленную герцог Орлеанский. – Вряд ли он вообще понимал тогда, кто именно находится перед ним. Я же, говоря по совести, настолько растерялся, что не трогался с места до тех пор, пока не послышался крик герцога Бургундского: «Бегите, племянник, бегите! Государь сейчас убьет вас!»

Королева вздрогнула и перекрестилась, и Людовик тоже осенил себя крестом.

– Я успел отскочить в сторону, а вот бедному Полиньяку-младшему это не удалось, и наш государь вонзил ему в грудь шпагу. Хлынула кровь. Рыцарь зашатался и упал наземь, а король… Ах, Изабелла, ни разу еще не приходилось мне видеть моего братца таким! Я, конечно, понимал, что появление старика в белом рубище всколыхнет таившееся прежде в глубине королевской души безумие, но то, что вид крови превратит нашего любезного Карла в зверя, мне в голову не приходило.

Изабелла спросила с надеждой:

– Может быть, он больше не оправится?

– Врачи твердят иное. Я же говорил вам, что Эрсилли – а он считается весьма искусным лекарем – уверяет, будто это всего лишь приступ. Но когда же вы все-таки спросите меня, где пребывает теперь ваш супруг?

– Его, конечно, связали и отвезли… куда, вы говорите?

– Он успел нанести еще несколько ударов шпагой, прежде чем рыцари и оруженосцы опомнились и надумали окружить короля. Те, кто был защищен латами, подставили себя под смертоносную сталь, и замысел увенчался успехом, ибо очень скоро Карл совсем обессилел и с криком опрокинулся навзничь. Его ссадили с седла, раздели – а надо сказать, что он, невзирая на жару, облачился с утра в черный бархатный камзол и штаны и красную бархатную же шляпу, – действительно связали, потому что боялись нового припадка, и положили на носилки. Поход наш закончился. Государь нынче в замке Крей и по-прежнему никого не узнает. Правда, он повторяет иногда одно имя… – При этих словах на лицо Людовика набежала тень. – Это имя его жены… ваше, любимая моя Изабелла!

– И что с того? – изумленно подняла брови королева. – Отчего вы так опечалились? Или вы не догадывались, что Карл обожает меня? Так позвольте же напомнить вам, что я выносила шестерых его детей и что он знает толк в постельных утехах. Но…

Тут красавица приблизилась к герцогу и, приподняв ему подбородок, пристально поглядела в глаза юноши.

– Я не люблю Карла, – прошептала она очень отчетливо. – Он надоел мне. Опротивел. И я надеюсь, что теперь многое изменится.

Не обратив внимания на последние слова королевы, Людовик переспросил жадно:

– Надоел? Правда? Но ведь ваше сердце не пустует? Вы отдали его другому, да?

– Вы такой красивый, такой милый и такой… настойчивый. Неужели вы не знаете ответа на свой вопрос? Или же вы очень хотите услышать, как ваша королева признается вам в любви?

Губы говорили одно, глаза – другое. Нет, Изабелла, конечно же, была привязана к герцогу, но она хотела власти, а та ускользала. Красавицу не беспокоила судьба Франции, которая так и осталась чужой ей (Изабелла навсегда сохранила сильнейший баварский акцент, не дав себе труда выучить как следует язык своих подданных), но власть подарила бы этой алчной и ненасытной женщине много денег и возможность тратить их по собственному усмотрению. Карл был помехой. Человек от природы недалекий, но совестливый и упрямый, он радел о благе родины и не одобрял чрезмерного пристрастия Изабеллы к роскоши и увеселениям.

– Я надеялась, я так надеялась на вас… – прошептала еле слышно королева, и Людовик печально вздохнул, зная, что она имеет в виду. Любовники полагали, что внезапный испуг убьет короля или же по крайней мере навсегда лишит его рассудка. Но старик в белом, хотя он и сделал все в точности так, как ему приказали, не погубил Карла. А ведь если бы замысел удался, то Людовик стал бы мужем королевы… терпеливым и любящим, готовым выполнять все прихоти и снисходительно улыбаться, глядя, как пустеет государственная казна.

– И что же теперь будет? – деловито спросила Изабелла, подойдя к столу, чтобы взять жареную куропатку.

– Неужели вы совсем не волнуетесь? – удивился Людовик. – Когда у меня тревожно на душе, я и смотреть не могу на еду.

– Это очень плохо, – ответила королева и с хрустом отломила птичье крылышко. – Еда подкрепляет нас и помогает справляться с посланными свыше испытаниями. Кроме того, после трапезы я хорошею.

– Ах вы, маленькая чревоугодница! – засмеялся герцог и попытался привлечь женщину к себе, но та увернулась и нахмурилась.

– Чревоугодие – это грех, – назидательно произнесла она. – А меня еда врачует. Если бы господь создал вас женщиной, вы знали бы, как много сил отнимает беременность, а наш добрый Карл исправно начиняет мое чрево…

Не успел озадаченный Людовик собраться с мыслями, как королева спросила:

– Вы ни при каких условиях не станете регентом, так ведь?

– Увы, – развел руками герцог. – Я для этого слишком молод.

– Значит, – молодая женщина вытерла жирные руки о колыхавшийся от сквозняка стенной гобелен, – опять «Французская лилия»? Опять эти четверо? Из всех них один только Филипп Бургундский расположен ко мне, остальные же просто не переносят свою королеву. Ох уж эти ваши дядюшки, друг мой! – И красавица возмущенно топнула ногой. – Герцог Анжуйский корыстен, как все ростовщики Парижа вместе взятые. Герцог Беррийский любвеобилен настолько, что ему не хватит никаких денег, дабы удовлетворить прихоти своих наложниц… Кстати, Орлеан, я слыхала, что ему пришлась по душе Жанна Булонская. Это правда?

Собеседник королевы заметно смутился. Ему было неловко обсуждать последнее увлечение своего престарелого родственника. Да, конечно, Изабелла сама заговорила об этом, но есть все-таки некоторые приличия… Поэтому Людовик только молча улыбнулся и пожал плечами.

– Сколько ему лет? – спросила королева. – Наверное, шестой десяток разменял?

– Ему пятьдесят четыре, – сообщил герцог Орлеанский и, внезапно решившись, добавил: – А девочке, нашей общей с ним кузине, еще и двенадцати нет.

– Прелюбодей! – воскликнула Изабелла. – Но разве король дал уже свое согласие на брак?

– Помолвки пока не было, – пояснил Людовик. – Надо столковаться о приданом невесты.

– Этому похотливому старику еще и приданое понадобилось! – откликнулась Изабелла и поинтересовалась, не скрывая искреннего любопытства: – Хорошенькая она, эта Жанна? Я что-то совсем ее не помню…

Людовик в нескольких словах описал внешность юной невесты герцога Беррийского, и королева перешла к следующему члену регентского совета.

– А ваш тезка, Людовик Бурбон, так и вовсе из ума выжил, – язвительно заметила она. – Ему сейчас только государством править. В доме у него шаром покати, мыши – и те сбежали, чтобы с голоду не передохнуть, а он все молчит да улыбается. То ли стихи слагает, то ли недоброе замыслил… Я вот все думаю, почему это он у короля новых земель себе не просит или хотя бы денег в долг… без отдачи? М-да, с такой родней и здоровый человек заболеет, а уж коли на голову слаб, как мой Карл, тут уж точно жди беды…

Изабелла прошлась по комнате, не замечая, с каким нетерпением поглядывает ее любовник на огромную, на витых высоких ножках, кровать под алым (и очень пыльным) балдахином.

– Неужели Карл меня к себе не призывал? – вдруг спросила она.

– Призывал, и не раз, – подтвердил герцог, и в глазах у него мелькнула тревога.

– Мое появление наверняка бы успокоило мужа, он прижался бы ко мне и сладко уснул на моей груди, – пробормотала королева, на несколько мгновений превратившись в прежнюю Изабеллу, ту девочку, которая с первого же взгляда влюбилась в своего будущего царственного супруга и даже какое-то время хранила ему верность.

Но вот женщина вскинула голову и вернулась к действительности.

– Вы встревожены, Орлеан? Но отчего? Или вы решили, что я отправлюсь утешать страдальца?

– Да, – признался герцог. – Тем более что королевский лекарь тоже настаивает на вашем приезде. Но я… – тут пылкий молодой человек вскочил с места, подбежал к Изабелле и обнял ее колени, – я заклинаю вас не ехать в Крей! Государь может ранить вас или даже убить!

Королева ласково положила руки на плечи юноши.

– Что вы, друг мой, – прошептала она, – теперь мое место здесь, подле вас, а не там, где безумствует Карл. Ведь, я полагаю, вы не оставите своих попыток сделать меня вдовой?


Спустя несколько месяцев, в декабре 1392 года, королю, как и предсказывал многоопытный Эрсилли, стало гораздо лучше. Он приехал в Париж и занялся государственными делами. Изабелла, немало раздосадованная тем, что муж выздоровел, тем не менее проводила с ним долгие часы. Король истосковался по любимой. Изумляя придворных, он за обедом собственноручно кормил ее, давая самые лакомые кусочки, а потом с сияющими от восторга и желания глазами бережно прикасался губами к той вилке, с которой только что ела Изабелла. Королева же терпеть не могла эти прилюдные изъявления чувств – и не только потому, что давно уже не любила супруга, но и из-за боязни уколоться зубцами вилки. Этот предмет сервировки появился во Франции совсем недавно (несколько золотых изящных вещиц привезли в дар королю посланцы из Византии), и многие, в числе коих была и Изабелла, считали вилку вредной и праздной безделицей. Однако Карл заупрямился и, решившись пренебречь возражениями жены, приказал, чтобы блестящие трезубцы были введены при дворе в обиход и непременно клались на стол рядом с тарелками.

И вот однажды, когда ставшая уже привычной сцена повторилась, Изабелла, покорно прожевав поднесенный ей любящим супругом кусочек жареной оленины, сказала:

– Вы станете смеяться, Карл, но, по-моему, эти вилки служат напоминанием о том, как далеко ушли мы от природы. Я же истосковалась по чему-нибудь дикому, первозданному. Скоро один из ваших приближенных, шевалье Вермандуа, женится на девице из моей свиты, и празднество пройдет во дворце Сен-Поль. Пожалуйста, доставьте мне удовольствие и велите устроить костюмированный бал.

Король удивленно взглянул на жену.

– Давненько, друг мой, – сказал он, – не просили вы меня развлечь вас.

– Вам надо почаще веселиться, государь. Болезнь непременно отступит, если вы забудете о ней. – Женщина накрыла своей рукой руку мужа и продолжала ласково, но настойчиво: – Представьте только, вы нарядитесь, к примеру, дикарем, а я, глядя на вас, в который уже раз скажу себе, что вы – самый сильный и самый храбрый из всех мужчин и что нет для меня большего счастья, чем покоряться вашей воле.

– Дикарем? – задумчиво повторил король. – А кем же нарядятся остальные?

– Мне нет никакого дела до остальных, – прошептала Изабелла. – Главное для меня – это знать, под какой маской скрываетесь вы.

Тут королева томно взглянула на мужа, слегка сжала его пальцы – и с удовлетворением услышала:

– Все будет так, как вы хотите, дорогая моя! Да когда же, наконец, подадут десерт?! У меня нет больше сил дожидаться. Я хочу в нашу опочивальню!..

Королева потупилась и прошептала:

– Вы так нетерпеливы, сударь… Я рада, что вы все еще желаете меня.

Говоря эти слова, Изабелла безусловно кривила душой. И все же нельзя было назвать ее бессовестной лгуньей, ибо, после того как доктора сочли короля исцеленным, она действительно часто мечтала о близости с мужем – одновременно страшась ее. Женщина очень боялась Карла, боялась, что его припадки вернутся, что он обезумеет прямо у нее на глазах, но риск разделить ложе с сумасшедшим придавал особую остроту супружеским отношениям и заставлял красавицу всякий раз трепетать от непритворной страсти.

…А на следующий день королева успела шепнуть герцогу Орлеанскому, который присутствовал на утренней церемонии одевания Карла:

– Он согласился нарядиться дикарем…

Этих нескольких слов оказалось достаточно, чтобы смутный пока замысел герцога окончательно созрел.


Через две недели после только что описанных событий во дворец Сен-Поль съехалась вся французская знать. Празднование свадьбы господина де Вермандуа было лишь поводом – все (или почти все) радовались тому, что король выздоровел и что смутным временам пришел конец. Надежды эти оказались напрасны – впереди Францию ожидало множество бед и испытаний, но в начале 1393 года об этом, разумеется, никто не догадывался. Парижане хотели веселиться и шумно выражали одобрение своему королю, который впервые за долгие месяцы решился посетить бал (то, что прежде он не мог себе этого позволить из-за болезни, в расчет не принималось: народ полагал, что их государь попросту «скучал», то есть маялся приступами непонятной тоски, а теперь, мол, она отступила, и король вновь будет править страной сам, без помощи своих алчных родственников).

Бал открылся кадрилью. Маски были обычные, но переполнившие залу гости ждали сюрпризов – и не ошиблись. Ровно в одиннадцать часов под крики «Расступись! Дорогу! Дорогу!» в двери вошла процессия карт, изображавшая игру в пикет. Короли шествовали друг за другом: первым шел царь Давид, за ним Александр Македонский, затем – Цезарь и наконец Карл Великий. Каждый король вел под руку даму своей масти, причем платья дам украшали длинные шлейфы, которые поддерживали рабы. Первый раб был наряжен как для игры в мяч, второй – в бильярд, третий изображал некую шахматную фигуру, а четвертый заставил всех вспомнить об игре в кости. Затем шествовали десять тузов, одетых гвардейскими капитанами, и каждый возглавлял по девять карт. Замыкали же кортеж трефовый и червовый валеты, которые затворили за собой двери, дав таким образом понять, что все уже в сборе. После этого начался общий контрданс, и карты смешались в танце с прочей публикой.

Не успело еще стихнуть веселье, вызванное этой замечательной выдумкой, как в соседнем зале раздался чей-то громкий голос: незнакомец на ломаном французском языке спрашивал, как ему пройти на праздник.

– Сюда! Вот сюда! – ответили ему, и спустя мгновение взорам восхищенных гостей предстала вереница дикарей, связанных между собой одной длинной веревкой. Тот, кто спрашивал, где вход, оказался их главарем, весьма грубо тянувшим за собой остальных четверых. Это были вне всякого сомнения мужчины, и, завидев их, многие дамы стыдливо ойкнули и даже отпрянули назад, шепча друг дружке: «Вы только поглядите, милочка, да они же совершенно голые! А волосу-то дикого сколько! Фу, стыд какой!» Многие, впрочем, с неприкрытым любопытством и удовольствием смотрели на этих бессовестных сатиров. И лишь спустя несколько минут выяснилось, что всех обманула полутьма, царившая в помещении, – факелов, конечно, было много, но они слишком чадили, так что немудрено, что наряженные в обтягивающие одеяния мужчины показались присутствующим нагими. К тому же белые костюмы были покрыты длинными нитями, которые крепились к ткани с помощью смолы и очень походили на настоящие волосы.

Все восхищались проворством и ловкостью дикарей, лихо отплясывавших посреди залы какой-то немыслимый танец, и никто не заметил замешательства, охватившего герцога Орлеанского.

– Кто они? Кто эти люди? – спрашивали вокруг, но никому не удавалось угадать, чьи же лица скрываются под масками. И только Людовик Орлеанский знал наверняка, что один из этих веселых дикарей – сам король. Но вот кто именно? «Вожак!» – внезапно решил молодой человек и начал действовать.

– Господа, господа! – воскликнул он, срывая со стены отчаянно чадивший и разбрасывавший искры факел. – Еще не пришло время снимать личины, однако же никакие правила не запрещают нам повнимательнее приглядеться к этим странным гостям. Огня сюда, да побольше!

С этими словами он подскочил к дикарям и приблизил факел к лицу их главаря.

– Осторожнее, герцог! – закричал тот, но было уже поздно. Неминуемое случилось. Пропитанная смолой белая ткань мгновенно вспыхнула, и человек превратился в огненный столб. Герцог Жуани – а главаря изображал именно он – принялся метаться по зале, вопя от нестерпимой боли и таща за собой своих товарищей. Пламя, конечно же, перекинулось и на них, но веревка, заставлявшая их держаться вместе, быстро сгорела, так что каждый обрел возможность спасаться в одиночку.

Двое из пяти, вертясь волчком вокруг собственной оси и разбрасывая капли пылающей смолы, пытались сорвать с себя одежду, но она успела уже накрепко пристать к их коже, так что несчастные только причиняли себе лишние мучения. Вскоре оба упали замертво. Это были упомянутый уже герцог Жуани и сир Эмери де Пуатье. Еще одного – господина де Нантуйе – спасла находчивость. Он ринулся вон из залы, и все в ужасе разбегались перед ним, уверенные, что этот человек вот-вот погибнет. Но боль и ужас, как ни странно, обострили ум де Нантуйе. Он вспомнил об огромном чане, где обычно споласкивали бокалы и кубки, помчался к нему и бросился в воду.

Четвертым был побочный сын господина де Фуа. Он сильно обгорел, и слуги, бережно уложив его на носилки, собрались нести раненого к нему домой, когда этот благородный человек произнес слабым голосом:

– Где король? Спасите короля!

Впрочем, он был не первым, кто сказал эти слова. Орлеан давно уже метался по залу, выкрикивая:

– О государь! Наш бедный государь! Где он? Где же он?!

Одновременно он прилагал все силы к тому, чтобы не дать возможным спасителям приблизиться к «дикарям». Изабелла же, воскликнув: «О мой Карл! Я этого не переживу!» – умело упала в обморок.

Но заговорщикам вновь не повезло, ибо некая юная особа, не растерявшись, ловко накрыла своими пышными юбками короля, наряд которого даже не успел загореться, а только едва тлел.

Когда общая сумятица улеглась, невредимый Карл выпутался из складок женского платья и поспешил к супруге, дабы успокоить ее. Изабелла все еще была без чувств, и Карл очень разволновался. Он принялся похлопывать свою любимую по щекам, приговаривая:

– Дорогая моя, да очнитесь же! Со мной ничего не случилось, бог сохранил меня для вас и для Франции.

Тут к царственной чете подбежал взлохмаченный и покрытый сажей герцог Орлеанский. Презрев все требования этикета, он начал ощупывать брата и трясти его за плечи, повторяя:

– Вы живы, Карл? Живы? Но как, как же вам удалось уцелеть?!

– Я рад, что вы так любите меня, бесценный мой Орлеан, – усмехнулся король, которого позабавил вид юноши и его растерянность. – А почему, собственно… – вдруг нахмурился он, – почему вы решили, что со мной вообще должно было что-нибудь случиться?

Изабелла поняла, что ей надо вмешаться. Прерывисто вздохнув, она открыла глаза и тут же с радостным криком приникла к груди мужа.

– Какое счастье, – твердила она, – какое счастье, что с вами не стряслось ничего худого. Все вокруг призывали: «Спасите короля!», но только я знала, что один из дикарей – это вы. Остальные просто волновались, что в этой неразберихе вам может угрожать опасность. Я права, герцог? – глянула она коротко на Орлеана, и тот поспешно закивал, а потом опрометью кинулся на балкон. Там он крикнул во весь голос:

– Король жив! Благодарение господу, он жив и здоров!

Вопли герцога были подхвачены толпой, которая, как и всегда во время празднеств, собралась возле дворца. Оказалось, однако, что по Парижу успел уже пронестись слух о гибели Карла, так что людские волны катились по улицам, грозя затопить дома знати, – ибо никто не сомневался, что смерть короля выгодна его дядьям. Звучало и имя герцога Орлеанского, и, разобрав его в устрашающем гуле, молодой человек принялся умолять Карла показаться народу. К этой просьбе присоединились очень многие. Спустя несколько минут государь, поддерживаемый улыбающейся, хотя и бледной Изабеллой, появился на балконе дворца Сен-Дени и помахал рукой парижанам, а на рассвете, в окружении трех сотен всадников с факелами в руках, он отправился в собор Нотр-Дам, чтобы выслушать мессу и сделать богатые пожертвования. Горожане ликовали…

Однако вскоре выяснилось, что радовались они напрасно. Замысел коварной Изабеллы и ее любовника все же нельзя было счесть провалившимся. Король опять оказался в плену своего недуга. Он перестал узнавать окружающих, бормотал нечто невразумительное и иногда впадал в такое бешенство, что его приходилось запирать одного в комнате – из опасения, что он примется убивать.

И только лишь Одетта де Шамдивер, девушка не из самой знатной семьи, смела входить к безумцу. Она была его сиделкой – и его любовницей. Одетта даже имела от короля дочь, Маргариту Валуа, но, как ни странно, Изабеллу нимало не тревожило существование соперницы.

– Милая, – сказал однажды утром Людовик, который, стоя перед зеркалом, тщетно пытался справиться с застежками своего нового, сшитого по самой последней моде и потому на удивление короткого, едва доходившего до талии, плаща, – милая, почему бы вам не отправить эту наглую Одетту в монастырь? Я слышал, она хвалилась тем, что король не проживет без нее и дня.

Изабелла закинула руки за голову и сказала с улыбкой:

– А почему бы вам, Орлеан, не заточить вашего портного в темницу? Этот наряд вам решительно не к лицу. Он вас просто уродует. Конечно, ноги у вас длинные и стройные… и плащ позволяет их видеть… но зато плечи и грудь кажутся большими, как у горбуна…

– Если вы и дальше намерены столь же придирчиво меня рассматривать, – ответил Людовик, – то мне придется опять раздеваться, чтобы облегчить вам задачу. И я, – добавил он игриво, – не прочь вернуться в постель. – Но Изабелла замотала головой, и Орлеан вновь занялся непослушными застежками. – Что же до плаща, – проговорил он, – то нынче так носят. И если я прикажу наказать портного, обшивающего, кстати сказать, едва ли не весь двор, то люди подумают, будто я тупица, не умеющий порадеть о собственных интересах.

– Вот именно, – кивнула Изабелла. – Так же подумают и обо мне, если я велю разлучить короля с его любовницей. Все знают, что она заботится о больном, что в ее присутствии он смирен и кроток и что лекари в один голос твердят, будто Одетта – это незаменимое целебное снадобье для нашего бесценного Карла. А я – его жена и, значит, не могу сделать ничего такого, что могло бы ему навредить. И бог с ним с ребенком… Было бы странно, если бы они так ни одного и не нажили. Тем более это девочка… Слушайте, Людовик, – внезапно закончила королева, – а отчего бы вам не подойти ко мне да не наклониться пониже? Я сама застегну этот ваш плащ – иначе вы провозитесь с ним до второго пришествия…

Спустя несколько дней Изабелла, которая давно, с самого дня нового приступа болезни, не навещала мужа, решила зайти к нему в комнату и если не поговорить со страдальцем, то хотя бы взглянуть на него. Многие пытались убедить ее не делать этого, и Орлеан, разумеется, тоже присоединил свой голос к общему хору, однако королева проявила настойчивость и потребовала, чтобы перед ней открыли дверь мужниных покоев в Сен-Дени. Красавица испытывала сильный страх, почти ужас, она вовсе не хотела идти к Карлу, но – и в этом женщина не призналась никому, даже своему любовнику – ей приснился странный сон. Карл, нарядно одетый, в королевском венце, стоял в одиночестве посреди зеленого цветущего луга и, грустно улыбаясь, манил ее к себе. Изабелла проснулась в слезах, долго молилась в дворцовой часовне, а потом приказала проводить себя к мужу.

– Карл, мой бедный Карл! – прошептала эта надменная женщина, когда, неслышно ступая по тонкого плетения пушистой циновке, заменявшей ковер, приблизилась к больному. Он сидел в креслах и бессмысленно глядел на пылавший в камине огонь. На лице у Изабеллы появилось выражение ангельской кротости. В эту минуту она искренне жалела супруга и надеялась, что ее приход порадует его. Однако чуда не произошло.

– Одетта, это ты, мое дитя? – хрипло прошептал король и обернулся. Завидев Изабеллу, он издал жуткий вопль, схватил неосмотрительно оставленную подле него шпагу, извлек ее из ножен и устремился к жене.

– Умри! Умри! – рычал он.

Королева попятилась к двери, зовя на помощь. Сумасшедший сделал резкий выпад – и Изабелла, дабы избежать смертоносного удара, схватилась обеими руками за чашечку рукояти. Карл тут же потянул шпагу к себе – и острое стальное лезвие скользнуло между пальцев женщины. Брызнула кровь. Королева громко вскрикнула, повернулась к мужу спиной и кинулась к выходу. Дверь распахнулась, и бледная, с окровавленными ладонями Изабелла упала на руки герцогу Орлеанскому.

– Вы ранены, государыня? – спросил он, тревожно заглядывая ей в лицо. – Это ваша кровь?

– Да, – гневно ответила королева. – И пускай эта кровь падет на голову безумца! Я проклинаю своего мужа!


Могущество королевы все возрастало. Ни одно решение, касавшееся судеб обедневшей, окруженной врагами Франции, не принималось без ее ведома. Давно канули в прошлое те дни, когда Изабелла жаловалась Орлеану на притеснения, чинимые ей королевской родней. Дядья ее мужа умерли, в живых оставался лишь Филипп Бургундский, который склонился перед волей огненноволосой красавицы (с некоторых пор Изабелла начала красить волосы в темно-рыжий цвет – она неумолимо седела, и как-то один из ее возлюбленных, играя поутру распущенными длинными прядями, воскликнул изумленно: «А я думал, у белокурых седины не видно!»). Тем более что она ничуть не возражала против того, чтобы престарелый герцог все увеличивал и увеличивал свои и без того немалые богатства.

Короля по-прежнему терзали бесы безумия, и Изабелла – как и вся страна – привыкла уже жить не оглядываясь на государя. Она приказала выстроить для себя роскошный особняк, укрытый купами деревьев, и принимала там своих многочисленных любовников. По Парижу ходили слухи об оргиях, которые устраивала королева, причем больше всего поражало горожан то обстоятельство, что располневшая, обрюзгшая Изабелла зачастую даже не участвовала в этих срамных игрищах, но лишь наблюдала за ними и давала советы молодым развратникам.

И все же роман королевы и Людовика Орлеанского еще продолжался, хотя оба уже тяготились им и давно, и привычно изменяли друг другу. Развязка же, как это чаще всего и случается, наступила неожиданно и оказалась кровавой.

В 1404 году старый герцог Филипп умер. Ему наследовал сын, знаменитый Жан Неустрашимый, человек твердой воли и на редкость неприятного нрава.

– Я добьюсь того, что королева будет послушна мне, – не раз заявлял он отцу, уверенный в том, что владения их семейства еще недостаточно велики и что казна Франции существует лишь для того, чтобы питать Бургундию. Старик увещевал сына, и ему удавалось миром улаживать скандалы, частенько вспыхивавшие между герцогом Орлеанским и Жаном.

– Весь двор перебывал уже в постели у королевы, – пожаловался как-то молодой герцог Бургундский, носивший еще и славный титул графа Неверского, своей кормилице, – а мне позволено лишь преклонять колено да почтительно прикладываться к руке! Я пытаюсь поймать ее взгляд, но все напрасно. Она смотрит не на меня, а на Орлеана или на какого-нибудь другого своего смазливого любимчика!

– Что ты, что ты! – испугалась старушка и оглянулась на дверь. – Да разве можно так говорить о государыне?! Это верно, герцог Орлеанский давно к ней в опочивальню вхож, но, люди болтают, не она его выбрала, а он ее околдовал. Я слышала, кольцо у него есть волшебное, от нехристей из далеких краев привезенное. Как, мол, наденет он его да глянет на любую, так она сразу по нему сохнуть начинает, даже если мужу своему прежде никогда не изменяла и в мыслях того не держала. А что до прочего, так мало ли какие сплетни про кого ходят. Ты бы их лучше не повторял, а то, не ровен час, беду на себя накличешь.

Маленькие, глубоко, как у волка, посаженные глазки бургундца сверкнули.

– Кольцо, говоришь? – повторил он в раздумье. – Кольцо – это хорошо. Имей я такое, не стали бы мне красавицы пенять, что ростом не вышел. «Удал, да мал!» – вот как, я слыхал, королева обо мне изволила отозваться. Что ж, храбрости мне и впрямь не занимать, это все знают, а остальное у Людовика позаимствую. Спасибо, Нанетта, подтолкнула ты меня туда, куда я и сам свернуть собирался. – И герцог порывисто обнял старушку, которая пребывала в полной растерянности и никак не могла взять в толк, что же такого важного сказала она своему любимцу.

…Осенью 1407 года королю стало лучше. Он осознал себя властителем Франции и несколько раз поучаствовал в заседаниях королевского совета. Вот почему герцог Орлеанский, который вечером двадцать третьего ноября 1407 года по обыкновению навещал королеву в ее особняке на улице Барбетт, совсем не удивился, когда получил приказ Карла без промедления явиться к нему. Приказ был передан де Куртезом, камердинером короля, и ни Изабелле, ни Людовику и в голову не могло прийти, что этот улыбчивый вежливый царедворец входил в число заговорщиков, которые замыслили убить Орлеана. Направлял же их Жан Неустрашимый.

Итак, Людовик нежно поцеловал королеву, которая совсем недавно разрешилась от бремени мертвым ребенком, с улыбкой поклонился ей и вышел со словами:

– Хотел бы я знать, зачем моя персона могла понадобиться братцу Карлу? Ночь темна, и лишь ему одному не спится…

Вскоре, однако, выяснилось, что не спалось этой ночью не только королю (который, кстати сказать, действительно бодрствовал, однако думал не о государственных делах, а о том, почему так часто хворает его маленькая дочь Маргарита и не сглазила ли ее одна из нянек), но и еще по крайней мере двум десяткам людей. Все они были вооружены и ежеминутно поправляли закрывавшие их лица маски. Заслышав топот копыт герцогского мула, они обнажили оружие и выехали навстречу Людовику. Орлеана сопровождало всего несколько оруженосцев. Он был весел и покоен, ибо накануне отужинал вместе с герцогом Жаном и услышал от него, что давней вражде отныне положен конец. «Будем друзьями, Орлеан! – воскликнул коварный. – Друзьями до гроба!» И расцеловал своего сотрапезника в обе щеки.

– Посторонитесь, господа, – негромко произнес всадник на муле, приблизившись к отряду, – я – герцог Орлеанский!

– Тебя-то нам и нужно! – был ответ.

Быстро взмахнув топором, предводитель нападавших отсек у Людовика кисть левой руки, а затем, издав крик «Смерть ему, смерть!», раскроил герцогу череп. Один из оруженосцев, повернув коня, скрылся во тьме переулков, другие же попытались защитить своего господина, но вскоре упали рядом с ним замертво. Увидев, что Людовик больше не шевелится, Жан подъехал к нему, спрыгнул с лошади и, нетерпеливо откинув со своего лица мешавший красный капюшон, взялся за правую руку покойника. Затем он издал довольное восклицание, сунул что-то в карман, вскочил в седло и приказал:

– Поджечь вон ту солому!

Возле храма божьей матери были свалены охапки соломы, на которой ночевали в хорошую погоду паломники из дальних краев Франции. Дождей давно не было, так что занялась она быстро. В соседних домах распахнулись окна, послышались крики: «Пожар! Горим!» – но убийцы были уже далеко. Герцог Бургундский на скаку кинул тяжелый кошель тому человеку, который первым ударил Орлеана. На лице у Жана мелькнула улыбка.

– Теперь она не сможет противиться мне, – прошептал он.


Так оно и получилось. Королева была вне себя от горя, когда узнала о страшной гибели любовника, но все же согласилась принять герцога Бургундского.

– Ваше Величество, – вкрадчиво сказал Жан, низко кланяясь своей повелительнице, – гибель такого достойного рыцаря, каким был герцог Орлеанский, – это горе для всех нас. Я…

– Вот как? – язвительно перебила его королева. – Значит, вы скорбите, герцог? Неужели слухи о том, что вы ненавидели покойного, распускались вашими врагами?

– Я был привязан к Орлеану! – твердо заявил герцог и пристально, в нарушение этикета, посмотрел на Изабеллу. Повисло молчание. Королева беспомощно оглянулась, как бы ища поддержки у столпившихся за ее спиной придворных, а потом кивком отпустила Жана. Аудиенция была окончена.

Через два дня торжествующий герцог Бургундский был допущен в опочивальню королевы в ее особняке на улице Барбетт. Изабелла стала его любовницей. Теперь они вместе грабили Францию и постепенно, по кусочкам, уступали ее англичанам.


Жан Неустрашимый оказался покладистым возлюбленным. Он не возражал против того, чтобы королева обзаводилась все новыми и новыми обожателями, и сам часто изменял своей венценосной даме сердца. Но один из его романов закончился для него плачевно, да и могло ли быть иначе, если в дело тогда вмешался сам дьявол?

…Впрочем, о трагической участи герцога рассказ будет впереди, а пока мы перенесемся в год 1417-й.

Королю Карлу исполнилось тогда сорок девять лет. Страдания избороздили его лицо морщинами, взгляд у него был потухший, а платье, которое он по-прежнему умел носить с изяществом, изумляло своей ветхостью. Казна Франции была пуста, и король, совсем недавно узнавший эту печальную новость, грустил. Еще несколько дней назад он находился во власти привычного для него безумия, но нынче ему стало легче, и он призвал к себе графа Бернара Арманьяка, коннетабля Франции, главного управителя города Парижа и всех замков королевства (таков был полный титул этого храброго воина и ловкого царедворца), дабы узнать о положении дел.

И Арманьяк, радуясь тому, что государь наконец-то проведает о бедствиях и несчастьях, постигших страну в последнее время, рассказал ему о корыстолюбии герцога Бургундского, о том, что англичане высадились на французском побережье и собираются овладеть Парижем, а также о том, что королева действует заодно с Жаном Неустрашимым, который открыто ведет переговоры с Англией, чтобы отдать Генриху Английскому чуть ли не всю Францию, но выторговать себе при этом новые владения.

Король пристально посмотрел на коннетабля.

– Вы хотите сказать, что Изабеллы нет сейчас в Париже? Ведь, если я верно понял ваши слова… а разум мой, к несчастью, не слишком тверд… герцог Бургундский давно уже обосновался в Венсене.

– Да, государь, – ответил коннетабль. – Ее Величество также изволит жить в Венсене.

– А мой сын? Где дофин Карл?

– Вчера поздно вечером, – громко и отчетливо произнес Арманьяк, – Ваше Величество подписали указ о назначении дофина Карла верховным правителем королевства. Это было сделано потому, что вы, государь, беспокоитесь за собственный рассудок. Если болезнь вновь завладеет вами, принц станет командовать верными присяге солдатами. Сейчас он осматривает крепостные стены.

– Но вы, любезный мой Бернар, поможете мальчику советом? Ведь ему лишь недавно минуло… постойте, сколько же? А, вот, вспомнил! – И король засмеялся звонким смехом ребенка, справившегося с трудной задачей. – Пятнадцать! Я не ошибся, нет?

– Нет, государь, вы сочли верно, – успокоил несчастного коннетабль. – Да, дофину всего пятнадцать, но он весьма искусен в воинском деле, и я убежден, что он справится с командованием. Что до меня, то, конечно же, я всегда буду рядом с ним. Правда… – Тут коннетабль замялся, и король заметил это.

– Почему вы замолчали? Говорите!

– У нас почти нет денег на ведение войны, – неохотно признался коннетабль.

– Да, вы уже упоминали об этом, – кивнул король. – Но ведь есть еще и сокровища казны, которые предназначены для особых случаев.

– Они уже проданы, государь.

– Проданы? Но как это могло случиться? Ведь для этого надо было иметь нашу царственную печать и подпись нашей руки!

– Государь, лицо, почтение к которому не дает обвинению сорваться с моих губ, присвоило вашу печать и рассудило, что ваша подпись не обязательна.

– Ах так! – Глаза Карла сверкнули гневом. – Значит, на меня уже смотрят как на умершего?! Значит, Изабелла… а ведь вы толковали о ней, не так ли?.. – Коннетабль молча уронил голову на грудь. – Изабелла, моя некогда любимая Изабо, изменяет мне с бургундцем, и они вместе грабят нашу и без того вконец обнищавшую Францию! Я отомщу! Я жестоко отомщу! Оба будут казнены! Оба! Коннетабль, мы завтра же отправляемся в Венсен! Измена должна быть наказана!

Арманьяк, которого такой исход дела весьма устраивал, поклонился в знак повиновения, моля бога об одном – чтобы король за ночь не передумал или же не оказался вновь под гнетом своего недуга.

Но судьба оказалась благосклонна к герцогу Жану, о котором попросту забыли. Когда на следующий день королевский кортеж тронулся в путь, ему навстречу попался некий молодой человек. Одетый нарядно и даже изысканно (с голубого – а это был любимый цвет королевы – берета ниспадала на плечо широкая лента; талию обрисовывал тесный камзол голубого же бархата, стянутый золотой бечевой, поверх которого была наброшена свободная куртка красного бархата; костюм этот, стоивший очень и очень немало, дополняли прилегающие панталоны цвета бычьей крови и черные бархатные туфли с острыми и столь сильно загнутыми вверх носками, что они с трудом влезали в стремена), этот юноша беспечно ехал по дороге, что вела из Венсенского замка, и довольно громко напевал песенку, посвященную королеве. Завидев государя, он не стал спешиваться и уж тем более обнажать голову, а лишь небрежно кивнул и поехал дальше. Смелым и даже наглым делало его то, что вот уже несколько месяцев он проводил каждую ночь в объятиях Изабеллы.

– Кто это? – изумленно спросил король.

– Шевалье де Бурдон, – мрачно ответил коннетабль, ненавидевший юнца всеми фибрами души. Бернар ненавидел всех, кто пользовался приязнью королевы, потому что презирал Изабеллу и видел в ней препятствие, мешавшее ему влиять на короля.

– И что же говорят о нем при дворе? – поинтересовался Карл, оглядываясь на Бурдона, который остановил свою лошадь и, ловко спрыгнув с нее, принялся рвать росшую у обочины спелую землянику.

– О, государь, это первейший из дамских угодников. Молва утверждает, будто не сыщется ни одной дамы, которая устояла бы перед его чарами, – сообщил коннетабль, надеясь, что король не замедлит с дальнейшими расспросами.

– Вот как? – проронил король, и на чело его набежала тень. – Ни одной?

– Ни единой, Ваше Величество. – И коннетабль, якобы смущаясь, отвел глаза.

– Уж не голубой ли берет и шарф у этого шевалье?

– Да, государь. И камзол тоже… О, да ведь это же цвета королевы! – воскликнул Арманьяк, которого будто внезапно осенило.

– Арестуйте его! – приказал король. – Он нахален и дерзок!

Стражники велели юноше приблизиться, однако тот и не подумал повиноваться, хотя не мог не понимать, что приказ исходит от короля. Когда же его попытались схватить, он без долгих раздумий убил сразу двоих.

Тогда вперед выступил Арманьяк. Он медленно подъехал к шевалье, который с задорной усмешкой глядел на него, и спокойно сказал:

– Шевалье де Бурдон – вашу шпагу. Вы отказались отдать ее простым солдатам, но, быть может, для вас будет не столь зазорно вручить ее коннетаблю Франции.

Юноша ответил звонким голосом:

– Я отдам ее только тому, кто попытается отнять ее у меня.

– Что ж, вы сами хотели этого, – произнес коннетабль и молниеносным движением метнул в лошадь шевалье свою тяжелую палицу. Смертельно раненное животное рухнуло на землю, увлекая за собой всадника. Его, потерявшего сознание, схватили и связали. При обыске было найдено письмо, собственноручно писанное государыней. Карл прочел его, побледнел и приказал коротко:

– Бурдона – в темницу Шатле, королеву – в Тур!

Спустя несколько дней шевалье, у которого под пыткой было вырвано признание в его преступной связи с королевой Франции, полуживым зашили в кожаный мешок и бросили в Сену. Изабелла узнала об этом уже в ссылке, в Туре. Женщине повезло: король не успел, как намеревался, судить ее, ибо вновь оказался в потемках безумия. Но зря надеялась Изабелла, что ей удастся покинуть свое узилище: против нее ополчился собственный сын, дофин Карл, который с давних пор затаил обиду на мать.


– Ты ненавистен мне, отвратителен, противен! – в ярости кричала маленькому Карлу королева. – Я не хочу, чтобы ты правил, и не подпущу тебя к трону!

– К счастью, у меня есть отец, который заступится за своего бедного мальчика, – ответил ей ребенок, заливаясь слезами.

– Отец?! – рассмеялась Изабелла. – Да он же сумасшедший! И вдобавок я вовсе не уверена, что родила тебя именно от него.

Испуганный дофин быстро выскочил из материнских покоев и помчался в свое любимое укрытие – в крохотную комнатку на верхушке одной из многочисленных дворцовых башенок, куда никто никогда не заходил (ибо кому охота карабкаться по узенькой винтовой лестнице с ненадежными ступеньками?). Мальчик долго сидел там скорчившись и рисовал себе страшные картины. Вот его с позором – как незаконнорожденного – изгоняют из Парижа… нет, из Франции! Он отправляется в ссылку… за море… корабль терпит бедствие и тонет, и он, бедный Карл, тоже гибнет в пучине… А может, его даже казнят, обвинив в том, что он без всяких на то прав долго назывался принцем и наследником престола. И никто не поможет ему, никто не защитит!..

Через час с лишним Изабелла отыскала-таки мальчика и с улыбкой объявила ему, что просто пошутила и что он непременно станет править Францией. Ребенок успокоился, но, как оказалось, напрасно, ибо такие сцены вскоре стали привычными. Немудрено, что к пятнадцати годам юный принц возненавидел мать и желал только одного: чтобы она очутилась как можно дальше от него. Вот почему он обрадовался, узнав о заключении королевы в Тур, и не стал отменять приказ отца о ссылке.

На помощь Изабелле поспешил верный Жан Бургундский. Вызволенная из заточения, она, горя местью, устремилась в Париж, чтобы расправиться с дофином. Тот не стал ждать встречи с матерью и укрылся за толстыми стенами замка Анже, где жила его тетушка и теща Иоланда Арагонская (которая, кстати сказать, была провидицей и спустя несколько лет распознала в Жанне из Арка спасительницу отечества и оказала ей всяческую помощь).


Прошло еще два года. Францию раздирала гражданская война. Югом страны управлял дофин, севером – герцог Бургундский, Изабелла и король Карл, который и думать забыл о своем единственном сыне, но зато находил отраду в обществе Изабеллы и Жана Неустрашимого. Так распорядилась болезнь. Бедняга навсегда вернулся в свою молодость, где не было ни дофина, ни многочисленных фаворитов королевы, но зато сияли ясным светом чистая любовь Изабеллы и преданность юного Жана, графа Неверского, будущего герцога Бургундского.

А этот последний между тем уже стоял на краю могилы, и дьявол с усмешкой наблюдал за ним – улыбающимся, галантно расточающим комплименты своей любовнице…

Нет, то была вовсе не королева Изабелла, а прекрасная Катрин де Жиак, жена одного из храбрейших рыцарей королевства. Ее супруг был предан бургундцу и, разумеется, знал о прочных узах, что много лет связывали королеву и его сюзерена. Поэтому он с трудом поверил собственным глазам, когда в руки ему однажды попало письмо, адресованное герцогу. Оно было запечатано любимой печаткой Катрин: звезда в облачном небе и девиз «Та же».

Де Жиак передал послание герцогу Бургундскому и видел, как тот, внимательно прочитав письмо, усмехнулся и бросил надушенный тонкий пергамент в камин. Дорого бы заплатил Жиак за возможность выхватить послание из огня, но ему пришлось довольствоваться несколькими словами герцога Жана.

– Я уезжаю. Один. Немедленно, – коротко бросил бургундец пажу, и тот, поклонившись, стремглав кинулся во двор, чтобы приказать конюхам седлать герцогскую лошадь.

Через четверть часа Жан Неустрашимый скрылся в ночной темноте, и Жиак последовал за ним. Не доезжая немного до замка Крей, где жила Катрин, муж обогнал соперника. Герцог Жан не узнал всадника – ему даже показалось, что перед ним промелькнул призрак, и он торопливо перекрестился.

Когда де Жиак убедился, что бургундец уже в доме и что впустила его именно Катрин, он тихо выскользнул за ворота и медленно, волоча ноги, направился к своему коню. Он никак не мог решить, что ему делать. Сердце велело убить любовников сразу, а разум – немного обождать и воспользоваться удобным случаем, чтобы никто не заподозрил его в умерщвлении знатнейшего вельможи королевства.

– Что же делать? Что делать? – шептал обманутый муж, когда ехал обратно в Париж. – Я хочу отомстить, но ум отказывается служить мне. Я растерян, мне нужен совет… – И он замолчал, а потом вдруг вскинул голову и воскликнул – громко, с вызовом: – Пускай сам Сатана заберет мою правую руку, но да буду я отмщен!

После этих слов дождь, который нудно капал еще с вечера, усилился. Де Жиак поежился и пустил коня рысью, но умное животное отчего-то упиралось и все время норовило свернуть с дороги. Рассерженный де Жиак пришпорил его, пробормотал проклятие – и внезапно заметил, что рядом с ним скачет какой-то всадник. Это был молодой человек с бледным меланхоличным лицом, с головы до ног одетый в черное. Ехал он без шпор, без седла и даже без поводьев – его огромный вороной конь подчинялся любому движению хозяина.

Де Жиак был храбрым рыцарем, но ему стало не по себе, потому что незнакомец появился совершенно неожиданно и к тому же молчал и даже не глядел в его сторону.

– Сударь, – проговорил де Жиак, прилагая все усилия к тому, чтобы его голос звучал твердо, – я вовсе не искал вашего общества. Дорога широкая, так что вы езжайте своим путем, а я поеду своим.

– Нет, де Жиак, – ответил незнакомец, – путь у нас с тобой один, и стремимся мы к одной цели. А общества моего ты как раз искал. Ты звал меня – и я пришел.

Дрожь пробежала по телу рыцаря, но он овладел собой и произнес:

– Если ты тот, за кого себя выдаешь, то должен знать, чего я хочу.

– Я знаю, – был ответ, – что ты хочешь гибели герцога Бургундского и жены своей, прекрасной Катрин.

– И ты в силах помочь мне?

Молодой человек лишь усмехнулся.

– И с тебя достаточно моей правой руки?

– Да. Следуй за мной.

И они поскакали быстрее ветра и скрылись в чаще Бомонского леса.

А спустя полгода против герцога Бургундского был составлен заговор, во главе которого оказался дофин Карл. Де Жиак стал одним из самых деятельных заговорщиков. Именно он пригласил герцога войти в дом, где его ожидала смерть. Герцогу пришлось выслушать суровую отповедь от принца Карла, который обвинил Жана Неустрашимого в трусости, в том, что он сдает англичанам один французский город за другим. Это было правдой, но лишь отчасти, ибо герцог отнюдь не являлся трусом, но зато отличался поразительной жадностью. Его нельзя было запугать, но можно было купить, и Генрих Английский пользовался этим.

Когда бургундец, оскорбленный до глубины души, уже собирался уйти, один из людей дофина, а именно Танги Дюшатель, закричал, что Жан намеревался убить принца, и нанес ему страшный удар секирой. Герцог сразу лишился кисти левой руки, и вдобавок ему раскроили череп и вонзили в грудь кинжал. Сам де Жиак не тронул любовника своей жены даже пальцем. Он стоял, скрестив на груди руки, над его телом и ждал, когда же герцог наконец испустит дух. Удостоверившись, что бургундец мертв, рыцарь вышел вон, вскочил на коня и помчался к Катрин.

– Сударыня, – сказал он с порога, – два часа назад ваш любовник, герцог Бургундский, умер прямо у меня на глазах.

Бедная женщина вскрикнула и прижала ладони ко рту, с ужасом глядя на мужа. А де Жиак извлек из-за пазухи маленький флакон, вылил его содержимое в недопитый стакан с вином, что стоял на столике посреди комнаты, и поднес ядовитое зелье Катрин. Та вынуждена была проглотить его. Спустя несколько минут она скончалась.

…А правая рука де Жиака стала с той поры сохнуть, так что он не мог удержать ею даже кинжала.


Узнав о страшной гибели герцога Жана, королева усмехнулась.

– Неужели ему отрубили левую кисть? Что ж, значит, Орлеан отомщен, – сказала она и достала из потайного ящичка бархатный футляр. Там оказалась прядь белокурых волос.

– Слышишь, Людовик, твой убийца мертв, – прошептала королева и прижалась губами к этой дорогой ее сердцу реликвии. – Ты полагаешь, я любила его? Нет, дорогой, нет! Он околдовал меня, но теперь его забрала смерть, и я освободилась от его чар. Вот только быть нежной я уже не умею. Разучилась…

И Изабелла с грустью подумала о тех давних временах, когда она была молода и красива, а окружавшие ее рыцари добивались благосклонности не королевы, но привлекательной женщины. Ныне же она безобразно растолстела, стала уродливой и ходила с трудом, переваливаясь, точно рождественская гусыня. Ей нравились хорошенькие мальчики, и она соглашалась на все, лишь бы залучить их в свою постель. Она знала, что подданные проклинают ее за позорный Труаский договор, по которому Франция лишилась независимости и превратилась в часть некоего Англо-французского королевства, но ей это было безразлично. Англичане дали ей деньги, а на эти деньги можно было купить ночи с юными дворянами… или же простолюдинами. Какая разница? Рядом с королевой не осталось ни одного человека, который был бы по-настоящему дорог ей.

– И все же за бургундца тоже надо отомстить! – решила Изабелла и без промедления послала за Филиппом, сыном Жана Неустрашимого.

Молодой человек – облаченный в траур, с красными от слез глазами – явился к Ее Величеству лишь поздним вечером.

– Бедная матушка не отходит от гроба и, я надеюсь, не заметит моего отсутствия, – сказал он после того, как поцеловал королеве руку и сел на низенький и не слишком удобный табурет.

– Филипп, мальчик мой… – произнесла грудным голосом Изабелла и, с трудом поднявшись, подошла к юноше, чтобы запечатлеть у него на лбу нежный поцелуй.

Новоиспеченный герцог Бургундский не пошевелился. Казалось, он вообще не обращал внимания на то, что происходило вокруг. Он был погружен в свою скорбь, и все его мысли были о мщении.

Королева довольно долго наблюдала за ним, а потом сказала громко:

– Вы уже знаете, кто направлял убийц?

– Это дофин, – встрепенулся Филипп, – мне доподлинно известно, что это он!

– Мой сын – убийца! – с хорошо разыгранным ужасом воскликнула королева. – Боже, какой позор!

– Но он будет наказан, правда? – В голосе юноши звучала надежда, и Изабелла, помедлив, кивнула.

– Как раз для этого я и звала вас, герцог. Убийцы должны предстать перед судом, и я советую вам требовать для них самого сурового наказания. Да, я мать, но прежде всего я королева и, значит, олицетворяю собой справедливость. Дофин Карл должен быть приговорен… не скажу – к смерти, но к изгнанию.

Молодой герцог Бургундский встал и гордо выпрямился.

– Да будет так! – заявил он. – Я повторю эти ваши слова на королевском суде.


Суд состоялся только в 1421 году, и на нем присутствовали оба короля – и Карл Благословенный (при дворе, впрочем, его называли Карлом Безумным), и Генрих V Английский, который совсем недавно женился на принцессе Екатерине, дочери Карла и Изабеллы. Филипп Бургундский устами своего адвоката потребовал наказать герцога Туренского Карла де Валуа, каковой герцог вместе с сообщниками жестоко, подло и коварно убил благородного дворянина герцога Жана Бургундского. Члены королевского парламента – а именно они были судьями – сошлись на том, чтобы послать дофину Карлу вызов явиться через три дня под угрозой подвергнуться в случае неявки изгнанию.

Так как принц не внял этому призыву, его изгнали из королевства и лишили права наследования – и в настоящем, и в будущем.


Спустя еще год, осенью 1422 года, бедный безумец Карл VI умер. В минуту его кончины рядом с ним не было никого из близких людей. Изабелла давно привыкла к тому, что мужа у нее как бы и вовсе нет, и весть о том, что Карл вот-вот отдаст богу душу, не заставила ее поспешить к одру несчастного. Дофин же, который был привязан к отцу, не мог приехать в Париж, где его ожидало бы позорное пленение. Узнав о том, что король Франции навсегда закрыл глаза, принц Карл торопливо короновался под именем Карла VII. Произошло это в Пуатье, довольно далеко от Парижа, и путь молодого монарха в столицу оказался нелегким.

…Церемония погребения короля-страдальца была очень пышной. В ней участвовало множество парижан, и все они оцепенели от негодования, когда прямо над свежей могилой новым королем Франции был объявлен Генрих VI, младенец шести месяцев от роду, сын Генриха V Английского. Французской столицей, как, собственно, и доброй половиной страны, владели тогда англичане. Карл VII, бывший дофин, долго еще собирался с силами, чтобы войти в свой добрый город Париж и воссесть на трон, принадлежавший ему по праву рождения. В 1429 году в Реймсе он был коронован еще раз, и короновала его тогда юная Жанна д'Арк, которая, кстати сказать, была выдана им потом англичанам – ибо «того требовали государственные интересы Франции». За четыре десятка лет, что он провел на престоле, Карл VII научился предавать, продавать и торговаться. И помнят его не только как убийцу Орлеанской девы, но и как мудрого правителя, сумевшего положить конец изнурительной Столетней войне.


А Изабелла пережила мужа на целых тринадцать лет. Она провела их во дворце Сен-Поль, и мы не знаем, какие сны ей снились и какие призраки являлись к ее изголовью.

Похоронили королеву рядом с мужем, в усыпальнице аббатства Сен-Дени, и на могильной плите начертали:


* * * | Ночные тайны королев | « Здесь покоятся король Карл VI Благословенный и королева Изабелла Баварская, его супруга. Помолитесь за них