home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



7

Так кто в этом мире может заставить мертвых говорить? Кто может увидеть их собственными глазами? Это было бы чем-то вроде волшебства – снова вызвать мертвецов к жизни, пускай даже на страницах книги. Или в моем собственном сознании, когда я той ночью лежал в постели и вспоминал дневные события; просмотр документов, унаследованных от отца, чтение завещания Джона Ди, ребенок в саду, голоса у замурованной двери – все теперь словно выстраивалось в один ряд. Слышно было, как отбивают время колокола Св. Иакова; я уже почти дремал, умостившись головой на руках, и меня посетила одна из тех грез наяву, которые иногда предшествуют сну. Я был на огромной равнине, а по ней, невесть из какого могучего источника, полз широкий поток лавы; некоторые части этого потока обгоняли другие, так что двигалось как бы много различных поверхностей, а маленькие, разбегающиеся в стороны ручейки уже начинали застывать, принимая знакомые формы. Над главным руслом взвивались огненные смерчи, а у края, где я стоял, раскаленное умирающее время излучало такое тепло, что я сразу же погрузился в сон.

На следующее утро пришло письмо для отца. Увидев на конверте его имя, я так удивился, что у меня промелькнуло странное опасение – уж не им ли самим оно написано? Разумеется, это был абсурд: письмо прислала некая Элизабет Скелтон, о которой я никогда не слышал; она благодарила его за «предоставленную нам возможность осмотреть дом доктора Ди», извинялась за задержку с ответом, а потом спрашивала, «как подвигаются ваши разыскания в Уоппинге».

Я выпустил письмо из рук, и оно плавно упало на пол. Вот и еще одно доказательство интереса моего отца к доктору Ди – интереса, в котором я даже теперь не мог полностью разобраться. Что за непонятную симпатию питал он к нему? Зачем скопировал рецепт создания гомункулуса? Я снова поднял письмо и перечел фразу о «разысканиях» в Уоппинге; именно это место было упомянуто в манускрипте доктора Ди, и я вспомнил нарисованного там ангела, вспархивающего к краю страницы. Но что делал в восточном Лондоне мой отец?

В верхнем углу письма стоял телефонный номер, и я сразу же взялся за аппарат. Позабыв назвать Элизабет Скелтон свое имя, я заговорил торопливо и громко. «Вы написали моему отцу, но он умер. – Молчание. – Вы писали ему насчет Джона Ди». Я ждал стандартных соболезнований – с тех пор как отца похоронили, я успел к ним привыкнуть, – но она, похоже, была огорчена искрение. Голос ее дрожал, и я испугался, что она вот-вот расплачется, а потому решил говорить покороче. «Вы не могли бы навестить меня завтра утром? – спросил я, прежде чем повесить трубку. – Мне многое нужно у вас узнать». Затем я позвонил матери. Я хотел показать ей все бумаги отца, чтобы мы вместе могли начать очищение нашего прошлого; она выслушала меня молча, а потом, хоть и не слишком охотно, согласилась приехать в Кларкенуэлл на следующий день.

Утром на моем пороге появилась Элизабет Скелтон; это была довольно полная женщина, почти толстушка, чьи манеры оставляли желать лучшего. Не принадлежала ли она к тому печальному племени, о котором говорил мне Дэниэл Мур, – к племени людей, живущих в разладе с миром и потому питающих естественную склонность к оккультизму?

– По-моему, дом сильно изменился, – сказала она, вступив в холл.

– Да нет, вы ошибаетесь. Он точно такой же.

– А вы правда его сын? – Этот вопрос поверг меня в ужас, и я безмолвно уставился на нее. – Извините. Я не хотела вас обидеть. Просто ваш отец никогда не упоминал о своей семье. Мы все считали его холостяком.

Я провел ее в комнату первого этажа, но она, видимо, уже не раз здесь бывала.

– А кто это «вы»?

– Ну, члены Общества. – Она без приглашения уселась на выцветший голубой диван. – Общества Джона Ди. Хотя нас не так уж много – живем тут неподалеку, кто где. Вы ведь, разумеется, знаете, что ваш отец состоял в нем много лет?

– Конечно. – Я решил сменить тему. – А почему вам показалось, что дом стал другим?

– Сама не пойму. Когда здесь жил ваш отец, он выглядел каким-то необитаемым, что ли. А теперь нет. Такое ощущение, что в нем всего полно.

Я подавил пробуждающуюся панику.

– Я хотел у вас кое-что спросить, мисс Скелтон.

– Элизабет.

– Что мой отец делал в Уоппинге?

– Проводил одно интереснейшее исследование. – Она отвечала очень азартно, и я с легким испугом осознал, что Джон Ди мог быть живым человеком не только для меня, но и для кого-то еще. – Он выяснил – не могу сказать как, – что доктор Ди занимался какими-то поисками к востоку от того места, где проходила граница города при Тюдорах. Потом он наткнулся на упоминание о той же деревушке, Уоппинге, в его документах…

– Да. Я тоже их читал.

– …и обнаружил, что Джон Ди купил там участок земли. По-моему, ваш отец был уже близок к тому, чтобы во всем разобраться.

– А что он, собственно, думал найти?

– Наверняка мы не знали, но предполагали, что следы каких-то раскопок. Ваш отец говорил, что хочет снова выкупить эту землю. Но вот успел ли он…

– Это легко проверить, – сказал я. – Подождите.

Я поднялся в пустую спальню и вынул из пластикового пакета документы, удостоверяющие права отца на различную собственность. Здесь перечислялись здание конторы в Барнстапле, жилой дом в Илфракуме, прибыльный участок земли близ Кардиффа, дом в Кларкенуэлле и, на отдельном листе бумаги, маленький частный гараж на Пасс-Овер-стрит, Уоппинг, Ист-1.

Я снова спустился вниз.

– Очень жаль, – сказал я. – Там ничего нет.

– Я так и думала. – Она по-прежнему улыбалась. – В конце концов, это была только теория.

– А теории никому не мешают.

– Да уж, – Она оглядела комнату с необычайным довольством, точно сама жила здесь. – Могу я быть вам еще чем-нибудь полезна?

– Пожалуй что нет. Впрочем, еще один вопрос. Скажите, Элизабет, Джон Ди занимался сексуальной магией?

– Что?

– Вызывал ли он духов с помощью секса?

– Нет, конечно. Он же был христианин.

– Но разве вы не чувствуете здесь этого? В самой атмосфере, а, Элизабет?

Я говорил, отвернувшись к окну, но услыхал, как она поспешно встает с дивана.

– Мне правда надо бежать, – сказала она. Я не ответил, но начертил на пыльной деревянной столешнице один из тайных символов. – Нет, правда, извините. – И я услышал, как она вышла из дома.

Когда появилась мать, я все еще стоял у окна.

– Ты оставил открытой входную дверь, Мэтью. Мало ли кто может залезть.

Я глядел на машины, которые текли по Фаррингдон-роуд; мне думалось, что этот поток на месте прежнего русла реки Флит вечен и со сменой столетий лишь принимает разные формы.

– В старые времена, – сказал я, – дверь в доме отворяли, когда кто-нибудь должен был умереть. Чтобы его душа могла вылететь на волю. – Я повернулся к ней лицом. – Но чтобы открыть дверь, миссис Палмер, нам нужно найти ключ! Где он, ключ?

Я взбежал наверх и снова просмотрел бумаги отца, но безрезультатно. Тогда я вспомнил о шкатулке, в которой он держал всякие запонки и булавки для галстуков; она лежала в одном из ящиков у меня в спальне и теперь, открыв ее, я нашел то, что искал. Это были четыре блестящих ключа на железном колечке, завернутые в бумагу. Я с триумфом спустился к матери.

– Мы возьмем их с собой, – сказал я.

– С собой?

– Ну да. Мы едем в Уоппинг.

В такси я попытался объяснить ей, что это место упоминается в рукописи доктора Ди и что ее муж, возможно, отыскал там следы древних раскопок. Она слушала меня довольно терпеливо, но без особенного интереса; мне было ясно, что она не хочет узнавать о его жизни ничего нового. Однако мое небрежное замечание о «кладе», который могли там найти, заинтриговало ее, и она остановила такси, едва завидев по левую руку начало Пасс-Овер-стрит. Эта улица проходила вдоль одного из типичных для Лондона неосвоенных участков, отделяя его от муниципального района высотных жилых домов. Пустырь был обнесен ржавой железной оградой, и где-то за ним торчал церковный шпиль; но частного гаража, принадлежавшего моему отцу, пока нигде не было видно.

Потом мать присела на корточки и заглянула в дырку, проеденную ржавчиной в железном заборе. «На дальнем краю поля что-то есть, – сказала она. – Может, это гараж». Но здесь не было прохода внутрь, и мы вынуждены были двинуться дальше на поиски ворот или калитки. По дороге я объяснял ей, как странно, что наши действия до сих пор направляются кем-то, умершим четыре века назад, и вдруг заметил щель, буквально вырезанную в ограде. Не дав себе труда подумать над тем, чья это работа, я живо воспользовался этим самодельным лазом и очутился на той стороне. Там, в углу пустыря, стоял маленький прямоугольный сарайчик. Чтобы получше рассмотреть его, я прикрыл глаза ладонью и мельком увидел рядом с ним что-то блестящее; оно сверкнуло мне в лицо, и одновременно с этой яркой вспышкой мне почудился стук лошадиных копыт.

Мать шла к сараю впереди меня; вся ее прежняя вялость мгновенно испарилась. Она целеустремленно шагала по гравию и сорнякам, и я впервые задался вопросом, говорил ли ей отец о Джоне Ди хоть раз за всю их совместную жизнь. Мне по-прежнему казалось странным, что этот алхимик и философ оставил по себе такую долгую и действенную память; но, возможно, существуют способность к прозрению или склад ума особого типа, которые никогда не умирают окончательно. Вдруг почва у меня под ногами стала немного зыбкой, я ощутил легкую неустойчивость, точно брел по тонкому слою земли над гигантской пещерой или каверной.

– У тебя есть ключ? – крикнула она мне, добравшись до запертых ворот гаража.

– Погоди минутку. Сейчас подойду. – Кругом валялись порожние банки и бутылки, да и вообще весь пустырь, по-видимому, служил свалкой людям, живущим по соседству: заросли вьюнка и крапивы были усеяны картонными коробками, ржавыми железяками, обрывками старых газет, кусками исковерканного пластика, словно все это тоже могло дать всходы и расцвести пышным цветом. Поэтому я шел осторожно, выбирая путь, и не сразу заметил стоящего на краю поля бродягу. Он высоко поднял какой-то стеклянный или металлический предмет, блестевший на солнце, и помахал им мне, но тут я споткнулся о камень и чуть не упал – у меня даже вырвалось досадливое восклицанье. Когда я снова выпрямился, бродяга исчез.

– Видела того человека? – спросил я у матери, нетерпеливо ожидавшей меня перед гаражом.

– Какого еще человека? Скорей отпирай замок, Мэтью. Я сгораю от любопытства.

Это оказалось совсем несложно: один из ключей, которые я принес с собой, подошел к двум висячим замкам, и она откатила воротину, не дожидаясь, пока я ей помогу. Темнота и затхлая сырость, царившие в этом замкнутом пространстве, заставили меня помедлить у порога. Наверное, гараж не открывали ни разу со дня смерти отца – и, по-моему, в глубине души я боялся увидеть, как он выходит из этой тьмы мне навстречу. Мать явно не разделяла моих опасений.

– Честно говоря, тут вряд ли вообще что-нибудь есть, – сказала она, шагнув в полумрак. – Ах, нет. Прошу извинить. Кое-что здесь имеется.

Я вошел внутрь следом за ней и увидел в одном углу большую каменную глыбу. Ее контуры четко выделялись на фоне темной кирпичной стены, и мне померещилось, что она испускает слабое свечение; только подойдя к ней, я заметил покрывающие ее пятна мха и лишайника, словно камень посыпали зеленой пылью, древней, как прах веков.

– Знаешь, – сказала она, – могу поклясться, что это ступеньки.

Я сразу понял, что она права: в огромном валуне были грубо вырублены три ступени, хотя мы, стоящие на бетонном полу этого современного гаража, могли только догадываться о том, куда они вели прежде.

– Хочу взойти по ним, – сказал я. Говорить это не было нужды, но у меня возникло чувство, что я должен к кому-то обратиться. – Следи за мной, а то вдруг исчезну. – Это, по-видимому, озадачило ее, и я прибавил: – Помнишь такую песенку: «Я доберусь по лестнице до звезд»?

– Может, они вели не вверх, а вниз.

Я уже занес ногу на первую ступеньку.

– Сама видишь, – ответил я, – тут что вниз, что вверх – все едино. – Я поднялся по ним довольно легко и, разумеется, ничего не почувствовал. Однако, дойдя до верхушки глыбы, я вытянул руки, и мать громко рассмеялась; ее голос зазвенел в тесном пространстве сарая, и на миг мне почудилось, что смеется кто-то рядом с ней. Резкий жест вызвал у меня головокружение, которое затем так усилилось, что обратный путь по ступеням на землю показался мне длиной с милю. Если бы она не поддержала меня под руку и не вывела на свежий воздух, я, наверное, упал бы в обморок. Там я и ждал, покуда мать завершит свое, как она выразилась, «расследование». Я не думал, что ее поиски дадут результат; было ясно, что отцовское предприятие пришло к неожиданному концу раньше, чем он обнаружил на этом месте что-нибудь интересное. На земле, среди другого мусора, валялась какая-то стеклянная трубка или бутылка; я хотел было наподдать ее ногой, но вдруг ощутил сильный аромат фиалок и поднес руку ко рту. Примерно так же пахло от Дэниэла Мура, когда он, переодетый, поднимался по ступеням того ночного клуба.

– Хоть шаром покати. – Мать вышла из гаража, брезгливо вытирая руки белым платком. – А я-то надеялась отыскать здесь кусочек истории.

– Никакой истории на свете нет, – сказал я. – История существует только в настоящем. – И тут снова появился бродяга: теперь он махал мне с середины пустыря. – Вроде этих ступенек. Мы видим их сейчас. Так что – они часть прошлого или настоящего? Или и того и другого? – Он что-то кричал мне; по крайней мере, его рот открывался и закрывался, хотя я не мог разобрать ни слова. Мать смотрела в ту же сторону, но делала вид, будто не замечает его; конечно, это было самой правильной реакцией, и, продолжая говорить, я повысил голос. – Не верю я больше в прошлое. Это фантазия.

Потом где-то залаяла собака, и бродяга исчез: возможно, он решил спрятаться, хотя у меня осталось впечатление, что пес был рядом с ним. Я запер отцовский гараж и по дороге обратно к забору снова ощутил под ногами ту же странную пустоту. Нет, пожалуй, не пустоту. Это была какая-то блуждающая сила, словно в недрах земли бушевал ураган. Мы пошли на юг, к реке, и тут мать пожаловалась на сильную усталость. «Совсем вымоталась, – сказала она. – Это все твой отец – опять он меня измучил». Я поймал такси и велел шоферу отвезти ее в Илинг. Можно было поехать с ней и самому, но я вдруг почувствовал такой прилив энергии, что решил отправиться в Кларкенуэлл пешком.

Вечер выдался туманный – по крайней мере, все казалось окутанным легкой дымкой; на город как бы надвинулась грозовая тень, и когда я шел по берегу Темзы, цвета всего, что меня окружало, стали насыщенными, а движения – замедленными. Скоро я достиг Ньюгейта со стороны Грейфрайарс-пассидж; я хорошо знал эти места, так как на близлежащей площади располагался центр генеалогических исследований, однако неожиданно для себя свернул в какой-то незнакомый переулок. Так уж устроен наш город: в любом районе вы можете наткнуться на улочку или тупичок, до той поры ни разу не попадавшиеся вам на глаза. А этот поворот и вовсе ничего не стоило пропустить, потому что за ним тянулась только узкая аллейка с неосвещенными домами и магазинами по одну руку.

Затем я ощутил новое колебание почвы; она словно подалась и слегка накренилась подо мною, но, не успев перевести туда взгляд, я заметил, что мои правые ступня и нога полностью онемели – точно одна половина моего тела внезапно ухнула в бездну. Впрочем, это онемение мгновенно исчезло, и сразу все кругом показалось мне очень славным на вид: старые дома, нависшие над улицей, изящные резные двери, груда деревянных бочек на углу – все это было просто восхитительно. У одного крыльца стоял человек в темном плаще, и я улыбнулся ему, проходя мимо. «Здравствуй, мой человечек», – шепнул он и опустился передо мной на колени. Конечно, это меня изумило, но я ничего ему не ответил; я продолжал свой путь, пока не вышел к Ньюгейт-клоус, и шум уличного движения привел меня в чувство.

Скоро я вернулся в Кларкенуэлл; кажется, переступая порог старого дома, я напевал себе под нос какую-то песенку. Возможно, это была «Судьбинушка-судьба». Но, едва войдя в комнату первого этажа, я понял: что-то неладно. Кто-то побывал здесь до меня. Диван стоял немного не так, как прежде, из шкафа выдвинули ящик, а под окном валялась книга. Я выскочил в холл, готовый бежать прочь из этого дома, подальше от неведомого пришельца, но меня остановил запах гари. Видимо, в доме вспыхнул пожар – запах доносился откуда-то сверху, – и, взбегая по лестнице, я уже слышал, как потрескивает огонь. Я врывался в комнату за комнатой, но нигде ничего не обнаружил – ни дыма, ни пламени, ни незваных гостей. Досадуя на свою глупость, я медленно спускался вниз и вдруг услыхал на первом этаже голоса. Их было два, усиленных страхом или болью, и они буквально проревели у меня в ушах.

«А что с Келли? Он в огне?»

«Он ушел, сэр. С вашим перегонным кубом и вашими записями».

«Что ж, пусть бежит, пока может. Тот, кто более нас, стремится за ним по пятам».

Я крадучись миновал последние ступени и коснулся ногой пола прихожей; голоса мгновенно смолкли. В комнате никого не было.

И тогда я позвонил Дэниэлу Муру, и он не заставил себя ждать.

– Опять происшествия. Это ты виноват? – выкрикнул я, едва он появился на дорожке перед домом, и сразу увлек его в комнату первого этажа, точно за ним гнались; там я рассказал ему о пожаре и о голосах, а он молчал и слушал, не спуская с меня глаз. Кажется, я даже заметил на его лице улыбку.

– А я думал, ты не веришь в призраков, – наконец вымолвил он.

– Я верю в этот дом.

– Может, кто-нибудь пробрался сюда вслед за тобой?

Тогда я описал ему темную аллею, найденную мной по дороге к дому, и передал слова незнакомца, стоявшего в тени у крыльца.

– Он назвал меня своим человечком, а потом я ушел.

– Гомункулус, – сказал он. – Термин алхимиков. Так называется существо, созданное волшебным путем и выращенное в стеклянном сосуде.

– Но при чем тут я?

– Так разве это не ты? Твой отец говорил мне, что ты и есть он. Гомункулус. – И с этими словами Дэниэл исчез.

Мне оставалось лишь покорство обреченного. Джон Ди ждал меня внизу, и, не издав больше ни звука, я повернулся и зашагал к коричневой двери. Я двинулся за ним по лестнице, стараясь не касаться его и не – подходить слишком близко. Он пересек комнату и, очутившись у замурованной двери, провел пальцем по символам, вычерченным над притолокой.


– Интересно, – говорила мать, – а это еще что такое? – Я стоял перед гаражом на пустыре, пытаясь обрести утерянное самообладание; все повторялось снова. Заглянув в гараж, я увидел, что она с любопытством рассматривает какие-то знаки, нарисованные краской на кирпичной стене.

– Не знаю, – ответил я. – Мне надо поймать лодку.

Передо мной простиралась широчайшая водная гладь; вечернее солнце высветило на ней прямую дорожку, и по этой дорожке, в маленьком ялике, плыл ко мне Джон Ди. «Время приспело, – сказал он. – Пора перебираться на ту сторону».

Я все еще смотрел на знаки вместе с матерью, но когда повернулся, бродяга вновь звал меня с середины пустыря. Теперь я видел, что он держит в поднятой руке стеклянную трубку. Я пошел к нему, не отваживаясь взглянуть внутрь сосуда.

– Ты не ко граду ли Риму? – спросил он меня. – Сам-то я тороплюсь домой.

Я поглядел вокруг, на залитые светом улицы, высокие белые стены, усыпанные драгоценными камнями, и блистающие башни.

– Кто бы поверил, что город может быть столь прекрасен?

– И в городе этом, Мэтью, всякий нищий что царь.


– Но что они означают? – Мать была сбита с толку этими символами и поднялась по ступеням, чтобы получше рассмотреть их.

– Не знаю. Оставь надежду, всяк сюда входящий. Что-нибудь вроде этого. – Я помог ей спуститься; она мягко оперлась на меня, но теперь я уже не испытывал при этом никакого волнения. – Мне надо возвращаться, – сказал я ей. – Меня ждут. Ты отыщешь дорогу домой?

Мы заперли гараж, и я взял такси до Кларкенуэлла. Когда я подошел к воротам, на них сидело бесформенное существо, и несколько мгновений мы смотрели друг на друга: человек разглядывал гомункулуса, думая о его долгой жизни и о его видении мира, а гомункулус разглядывал человека.

– Я ждал тебя, – сказал я, – хотя и знал, что ты фантазия и порожденье больного ума. Ты вымышлен теми, кто верит в реальность времени и власть материального мира; пока я разделял эти иллюзии, ты не давал мне покоя. Тебя породил мой отец, и потому ты воплощал собой мои страхи. Но существует высшая жизнь – там, далеко, вне течения времени. И ныне я покидаю тебя. Гомункулуса никогда не было. – Тогда существо раскрыло рот и завизжало. Я двинулся по дорожке и вошел в дом, где ожидал меня он.



предыдущая глава | Дом доктора Ди | Мечта