home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Экзамен



Рукопожатие

Экзамен

ПРОЗА

Николай ХАЙТОВ (1919–2002)


Литературная Газета 6247 (43 2009)


Из-за какого-то там бондарного ремесла шесть лет жизни угробить! Два года я только по лесу бродил, пока не выучился, из каких деревьев хорошие доски выходят; год ушёл на то, чтобы понять, как правильно их выпиливать, ещё один — их обрабатывать, ещё два — строгать рейки и состыковывать их друг с другом; и только тогда, чтобы стать мастером, нужно было сделать бочку с завязанными глазами. Двенадцать мастеров-бондарей, а ты посередине, бочонок делаешь вслепую! Как только он готов, в него наливают воду. Если хоть капля воды вытечет, так и ходить тебе в подмастерьях, а ежели нет — вот ты и мастер!


Прошло уже шесть месяцев с тех пор, как подпоясался я поясом мастера, но работа не спорилась. За шесть месяцев сделал я пять вёдер, да и то за «спасибо», а ещё три-четыре кадушки соорудил, за которые творогом расплатились. Если бы не собирала мать грибы, есть было бы нечего. Отец у меня старый и больной, работать тогда уже не мог. А я в холостяках ходил. И мне время пришло семью заводить.


Пришло — не пришло, а как раз тогда явился ко мне Кара Сульо Бялковский из Хамбардере, да и говорит: «Сделай мне бочку на триста ок1 творога, да такую, чтобы я мог, нагнувшись, скрести по дну пальцами. Сможешь?»


— Смогу! Отчего же не смочь?


— И чтобы триста ок влезало?


— Триста ок, не меньше!


— Начинай, — наказал Сульо. — И чтобы к Константинову дню бочка была у меня дома!


О деньгах он даже не заикнулся. Сел на коня и умчался. Только тогда мне пришло на ум, что в его заказе что-то не так: что за бочку такую он выдумал — на триста ок, да ещё чтобы до дна рукой доставать? Для этого же бочка должна быть плоской, а чтобы мелкая бочка вмещала триста ок, она должна быть примерно одинаковой как по высоте, так и по ширине.


Пошёл я к отцу и говорю:


— Так и так, заказали мне вот такую бочку, что делать?


— Если ты мастер, — сказал отец, — ты её сделаешь! А не сделаешь, будут твоё имя на всю округу склонять, а имя для мастера — самое важное!



Литературная Газета 6247 (43 2009)

Ну, и начал я делать бочку. Себя не жалел. И вышла у меня не бочка, а сказка, верно тебе говорю! Что в высоту, то и в ширину, сосновая такая, из белых, как брынза, досок! Сто раз я измерил, можно ли до дна достать и сгрести творог. Можно! Разобрал я её на доски, навьючил мула и вперёд в Хамбардере. Собрал я бочонок во дворе Сульо и вот только затянул его обручами, как сам хозяин вышел. Как увидел он бочку, очень обрадовался, но стоило ему до неё дотронуться и нащупать деревянные обручи, его благодушие куда-то испарилось, наморщился Сульо.


— Хороша твоя бочка, мастер, только вот обручи никуда не годятся!.. Разве можно такую большую бочку на триста ок деревянными обручами стягивать? Что, всё железо перевелось уже?


— Как будешь в городе, — говорю я Сульо, — купи себе железные обода и позови меня, я тебе их затяну, а пока деревянными обойдёшься! Деревянные во сто раз крепче железных!


— Крепче — не крепче, не важно, я хочу, чтобы обручи были железными, а то люди скажут, что у Кара Сульо не было денег, хватило только на скобы из лощины.


Пока мы беседовали с Сульо, во дворе собрались и женщины, и дети, и соседи, и ходжа пришёл. Дикари, одним словом, не видели они, мол, чтобы бочка вмещала в себя триста ок, вот и набежали на чудо посмотреть. Закурили чубуки, стали бороды поглаживать, кругами ходить да языком цокать!


— Ну и ну, какая бочка! Бочонок целый! Если бы и обручи ещё железными были, вообще бы ей цены не было!


Спрашивает Кара Сульо ходжу, что он скажет.



Объясняю я ходже, что, мол, если вырубать лощину с солнечной стороны, если высушить её как следует да замочить в дождевой воде, ничего ей не страшно — обручи будут как литые.


— Ты вот думаешь, что раз мы помаки2, то и дураки? — говорит ходжа. — Выкати-ка бочку во двор, если обручи уцелеют, я сам себе бороду сбрею!


И тут меня бес попутал!


— Ходжа, — говорю, — я лично выкачу бочку, но во двор — это как-то несерьёзно. Я спущу её отсюда в ущелье! Если лопнут обручи — ваша взяла, но если останутся целыми, так и знай — сбрею я тебе бороду!


— Да сбрей! — говорит ходжа.


Увидели старейшины, что дело принимает серьёзный оборот, толкнули ходжу в бок, но он как отрезал:


— Отсюда вниз даже камень и тот на мелкие кусочки разбивается, чего уж ждать от какой-то там бочки. От этого бочонка, — говорит, — и щепочки не останется!


— Ладно, — говорю. — Дайте мне воды!


Принесли мне ведро, я его вылил на бочку, чтобы хорошенько намочить обручи, а потом встал да откатил бочку к краю пропасти. Глянул я, брат, вниз на Хамбардере, как увидел этот обрыв и острые скалы, торчащие во все стороны, и реку, которая кружилась и билась внизу, сказал про себя: «Прощай, бочка!» Но виду не подал. Встал, толкнул её вниз и отвернулся, чтобы этого всего не видеть. Слышно было только «бу-у-м!», и — тишина. Летела моя бочка, летела, а потом приземлилась второй раз, и тогда раздался грохот и рёв, загудело Хамбардере, как будто целая гора обрушилась.


На другом берегу паслись козы, и те испугались. Зазвенели колокольчики и бубенцы, залаяли собаки, люди из соседних сёл закричали: «Бочка потонула, бочка-а-а!» «Значит, цела-целёшенька она», — подумалось мне, я повернулся и увидел, как она плюхнулась в реку, потонула, а спустя мгновение всплыла невредима, белая, красивая, будто пав «тум-тум!» — как будто пушки стреляют. Ходжа побледнел, как полотно. Старейшины опустили головы, а у Сульо голова начала дымиться от напряжения: он даже шапку снял, а от головы пар идёт, как будто пашня дымится.


— Ложись, брить тебя буду! — говорю я ходже.


— Не трогай бороду ходжи! — взмолился Кара Сульо. — Вдвойне я тебя отблагодарю! Только не трогай: нет бороды — нет и ходжи!


— Надо было раньше думать! Несите бритву!


Говорят, нет у них бритвы.


— Дайте тогда ножницы!


Старейшины опять за своё:


— Втридорога заплатим тебе за бочку! Только не надо!


— И в пять раз больше дайте, от бороды ходжи я не откажусь!


Двое-трое схватились было за ножи:


— Назад!


Женщины и дети запищали, разбежались, я же взялся за топор.


— На щепки вас насеку!


ил от старания, пока эту бочку делал, а эти мошенники мне её возвращают, да к тому же смеются над моим мастерством и силами, которые я в неё вложил!


— Садись, ходжа! Если нужно, топором буду орудовать, но побрить тебя побрею!


Отвязал я седло с мула, посадил на него ходжу, Красулювица принесла мне ножницы, и я начал. Волосок за волоском ему отстригал! Пот ручейками стекал за ушами ходжи, а я всё не останавливался. А пока я стриг, бочка внизу гудела: «ба-а-м, бу-у-м, бу-у-м, ба-а-м!» Люди повисли на заборах и крышах и смотрели. Старшины опустили головы и не смели поднять глаза, а Кара только и знал, что следил за моими руками.


— Хватит уже, мастер, угомонись!


А когда он увидел, что я обстриг и последние пряди, закрыл лицо руками и заплакал:


— У нас нет больше ходжи! Нет у нас ходжи!


Сел я на мула и поехал:


— Прощайте, старшины! И запомните мастера Лийо и то, что бывает, когда вы решите над ним посмеяться!


Никто мне не сказал ни «прощай», ни «с богом».


Утешил я свою гордость и пустился в обратный путь с радостью, что не посрамил имя мастера. О деньгах я вспомнил только тогда, когда въезжал в родную деревню. Отец мойать, но только он мне в глаза взглянет — я как ягнёнок становлюсь.


Как бы там ни было, вернулся я домой. Дверь хлопнула, и отец вышел меня встречать. Никаких тебе «проходи, сын», «добро пожаловать».


— Ну что, продал бочку?


— Нет!


— Почему?


Я ему и рассказал, как было дело. Ничего от него не утаил.



Принесла мама палицу, закрыли они ворота, а отец знатно прошёлся палкой по моему заду. Ударил меня пять-шесть раз, но задохнулся, отдал матери, чтоб та его сменила, и стал считать, пока не досчитал до десяти, не остановился.


жчина! — И поцеловал меня. — Этой осенью мы тебя женим.


— А деньги? — обмолвилась мать.


— Главное — мастерство, — говорит отец, — тогда и деньги водиться будут.


Как сказал отец, так и получилось. И двух дней не прошло с того момента, как я подстриг ходжу, как из Хамбардере прислали среднего сына Большого Мехмета, а с ним кривого Салиха.


— Иди, забери свою бочку! Старшины за неё заплатят, только достань её из омута!


До Хамбардере было ещё далеко, но уже был слышен этот грохот: «ба-ам, бу-ум!» — как барабан, билась бочка о берег. А жители уже тут как тут, меня поджидают:


— Вот тебе денег за три бочки, только вынь эту посудину из реки, чтобы не гремела! Дети боятся, а мы уже третью ночь заснуть не можем.



С одного осла сняли седло, принесли верёвку. Одним концом меня обвязали за пояс, а другой бросили мужикам. Я попросил медленно опускать меня, а потом, когда я привяжу бочку, меня вместе с ней вытянуть на берег.


ся, как бешеная. Сине-зелёная, один бог знает, есть там дно или нет его вовсе! Я же в воду не окунался с самого крещения — ни пошевелиться, ни вздохнуть не смею, куда та но и все глухими прикидываются. И мне стало ясно: им хочется меня утопить. Но во мне спорят двое. Один Лийо говорит другому: «Что ты, возвращайся, они погубить тебя задумали!» Другой же не сдаётся: «Лучше уж смерть, чем позор!» И я решил: «Буду слушать второго». Крикнул тем, кто держал верёвку, чтобы не отпускали, и пустился вплавь, решив для себя, что, когда мимо будет проплывать бочка, я задержу её ногами.


Бочка знай себе кружит в воде и вот-вот уже приблизится. Тогда я постарался поднять ноги, но шаровары впитали в себя столько воды, что, вместо того, чтобы всплыть, ноги тянуло на дно. Показалась бочка, но так и проплыла мимо. Ну и что теперь делать? Как быть? Придётся снять штаны, а то плохо дело. Стянул я с себя шаровары, на берегу уже женщины пищат — за мужчинами ещё и женщины кучковались. Разбежались кто куда, только пятки засверкали. Стал я снова бочку поджидать, дождался и схватил её. Подтянул её к себе и закричал, чтобы тащили нас.


Стали там, на берегу, подтягивать верёвку, но тут я догадался: чем больше они тащат, тем и тяжелее им становится. Бочка пропиталась водой, стала в пять раз тяжелее. Подняли нас на два пальца над рекой и остановились.


— Тяните же!



Подтянули нас ещё на локоть и остановились. Собрались с силами, снова потянули, но на несколько локтей от воды снова остановились. Поднял я голову вверх, чтобы посмотреть, что там творится, и тогда увидел, что верёвка, которая тёрлась о выступ скалы, уже наполовину порвана. Лопаются волокна, вишу я, как говорится, на волоске.


«Ну что, Лийо, посмотрим, что ты будешь делать. Если пустишь бочку, тебя могут вытянуть, и тогда всё закончится хорошо, но если верёвка порвётся, и ты упадёшь в воду один, без бочки?.. А если будешь висеть с бочкой, тогда уж точно верёвка не выдержит, и ты окажешься в воде. С бочкой или без бочки? Решай! Решай, а то верёвка рвётся!»


И я решил: «Буду держаться за бочку». И закричал:


— Несите другую верёвку, эта протёрлась! Давайте быстрее, а то мне конец!


Наверху стали решать, что да как, и кто-то отправился в село за верёвкой. Но если бы ты видел, как он шёл! Ме-е-дленно, как букашка, полз, а на моих глазах в метре с чем-то над водой волокна так и лопались. И не успел я крикнуть, что падаю, как уже был в воде с головой. Пена попала мне в глаза, но бочку я не выпустил. Наверху закричали:


— Потонул, потонул!


Но увидели, что я выплыл вместе с бочкой, и заорали:


— Жив он, жив! Бегите за верёвкой!


Пока они бегали за верёвкой, мне довелось такое пережить в этой воронке, чего я не пожелаю ни друзьям, ни врагам! Бочонок скользкий, я едва его держу, а к тому же разбушевался он в воде — крутится, как бешеный! То к одному берегу пристанет, то к другому, и невдомёк ему, что не хватает у меня рук его удерживать. А если он уж по рукам пройдётся, того и гляди затянет в водоворот, и проглотит он меня, не подавится: чувствую я этот водный штопор, с каким удовольствием вонзился бы он мне в кишки! В какой-то момент пришло мне на ум оседлать бочку, чтобы хоть как-то ей управлять. Собрал я волю в кулак, поднабрался силёнок, вскарабкался на бешеный бочонок и поскакал верхом, к тому ж ещё и без штанов.


И тут как гаркнет народ в сто глоток: «Молодца!» и «Ай, браво!», и только тогда я заметил, что берега реки кишмя кишат народом. Вот только одно не давало мне покоя, пока я сжимал ногами не на шутку разыгравшийся бочонок: выдержат ли обручи? «Ободки, милые, — взмолился я, — держитесь уж, родные мои, спасайте меня!»


Молиться-то я молился, но одновременно и ногами работал. Только бочонок к берегу устремится, я вытягиваю ноги, и не бочка ударяется об камни, а я отталкиваюсь от валунов, и мы снова в воде. Наконец принесли верёвки и закинули их в бурлящие волны. Одну я привязал к бочке, а другой обвязался сам, не без этого, и только тогда подал голос:


— Тяни-и-и!


Вытянули бочку. А вслед за ней и меня. Ноги мои разбиты в кровь. Кожа на коленках ободрана. Выдали мне штаны, сел я на мула и прямой дорогой в Хамбардере. Один человек ведёт мула за узду, я как ходжа восседаю, а вокруг меня процессия из молодых да старых — конца ей не видно. Следом и бочонок катят. Докатили до ворот мечети и объявили:


— Отныне она будет принадлежать селу, тут будет стоять!


Спрашивают у меня, согласен ли я.


— Согласен, отчего ж мне быть не согласным, но только при одном условии: пусть на неё взберётся Кара Сульо и три раза перед всеми собравшимися прокричит, что деревянные обручи лучше.


Залез Кара Сульо и не только крикнул, но и от себя добавил:


— Односельчане, стар и млад, если мастер за дело возьмётся, то деревянные обручи самые лучшие! С деревянными обручами ничто не сравнится!


Заплатили мне за бочку, а сверху ещё шерсти, мёда и воска дали, в трёх поклажах всего не уместилось, — и это за какой-то там жалкий бочонок! Как увидел меня отец с поклажей, да в чужих шароварах, глаза у него стали что медный пятак.


Потом потянулись ко мне страждущие, бочки расходились, как тёплые пирожки, я развернулся, встал на ноги, но надоели мне барыши. Старые мастера обходили живую очередь


Сто двадцать, но ведь никто не ездил верхом на бешеной бочке в Хамбардере и не стриг ходжу.

Перевела Мария БОРИСОВА

1


в Румынии, Сербии, Болгарии, Египте.

2 Помаки — бытовое название болгар-мусульман.




Литературная Газета 6247 (43 2009)



Литературная Газета 6247 (43 2009)



Не укрыться от голоса тишины | Литературная Газета 6247 (43 2009) | Магический фонарь