home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



6

Летом 1844 года Гейне сообщил своей матери: «Я приезжаю с семьей, т.е. со своей женой и попугаем Кокотт».

Действительно, он приехал в июле в Гамбург, на этот раз с Матильдой и с ее любимым попугаем, с которым она никак не хотела расстаться.

Гейне было необычайно приятно повидаться с матерью и сестрой, которых он по-настоящему трогательно и нежно любил. Ему хотелось показать своим родственникам красивую парижанку-жену. Но Матильда проявила очень мало интереса к своим новым родственникам. Она явно скучала среди людей, языка которых не понимала, и Гейне в начале августа отправил ее в Париж под предлогом болезни ее матери. Сам же он оставался в кругу родных до 9 октября.

Снова бродил Гейне по улицам Гамбурга, города, где ему пришлось столько перетерпеть. Снова сидел он в кондитерской Альстер-павильона, любуясь плавающими лебедями, беседуя с издателем Юлием Кампе и другими приятелями.

Здесь же - в Гамбурге Гейне познакомился с коммунистическим агитатором, портным Вильгельмом Вейтлингом. Подробности этой встречи, довольно добросовестно описанной Гейне в позднейшей работе «Признания», весьма характерны для двойственного мировоззрения Гейне. Поэт рассказывает, что пришел в немалое смущение, когда Вейтлинг приветствовал его как единомышленника по неверию.

«Моя гордость была особенно задета полным отсутствием уважения, проявленным в разговоре со мной этим парнем. Он не снял шапки, и в то время как я стоял перед ним, он сидел, поддерживая рукой правую ногу, которую поднял так, что коленом едва не касался подбородка; другой рукой он усердно почесывал эту ногу выше щиколотки. Эту позу я сперва приписал привычке ремесленника сидеть скорчившись, но он объяснил мне это лучше, когда я спросил, почему он вое время чешет ногу. Он сообщил мне невинным и спокойным тоном, как-будто речь шла о самых обыкновенных вещах, что в различных немецких тюрьмах, где он сидел, обычно его сковывали кандалами; так как железное кольцо, охватывавшее ногу, бывало слишком узким, у него осталось в этом месте ощущение зуда, заставляющее его почесывать ногу. Слушая это откровенное признание, автор этих строк был, вероятно, похож на волка из Эзоповой басни, когда тот спрашивал своего друга-собаку, отчего у нее на шее вытерлась шерсть, а она отвечала: «ночью меня держат на цепи». Да, признаюсь я отступил на несколько шагов, когда этот портной с такой отвратительной фамильярностью говорил о кандалах, которыми его оковывали иногда немецкие надзиратели во время его пребывания в дыре».

Гейне отшатнулся от Вейтлинга. Он не мог понять, как человек идет на такие жертвы ради дела, конечный успех которого проблематичен. Здесь сказывался эпикурейский и эстетский дух Гейне, отталкивавший его от «пахнувших сыром и табаком ремесленников-революционеров».

В сентябре 1844 года Гейне пишет письмо Марксу, единственное дошедшее до нас. И в этом письме, текст которого мы приведем здесь полностью, так как он вскрывает многое в отношениях между Марксом и Гейне, поэт снова возвращается к впечатлению, произведенному на него Вейтлингом и рассказами о его мученичестве:

Гамбург, 21 сентября 1844 года.

«Дорогой Маркс! Я снова страдаю моей роковой болезнью глаз и лишь с трудом царапаю вам эти строки. Все, что я хочу вам сообщить важное, я могу вам сказать устно в начале следующего месяца, потому что я готовлюсь к отъезду напуганный намеками, поданными мне свыше: у меня нет желания быть схваченным, а у моих ног нет никакой склонности носить железные кольца, какие носил Вейтлинг. Он показывал мне следы от них. Мне приписывают большее участие в «Форвертсе», чем то, которым я могу похвастать, и, честно говоря, эта газетка свидетельствует о величайшем мастерстве в деле подстрекательства и компрометирования. Как объяснить, что даже Мойрер вышел из себя. Устно скажу об этом подробнее. Лишь бы только не выросли в Париже предательства. Моя книга отпечатана, но выйдет в свет только через десять дней или через две недели, чтобы сразу не поднялся шум. Корректурные листы политической части книги, именно те, где находится моя поэма, посылаю вам сегодня под бандеролью с троякой целью. Именно, во-первых, чтобы вы позабавились, во-вторых, чтобы вы сразу же нашли способы действовать в пользу книги в немецкой печати, и, в-третьих, чтобы вы, если вы найдете это целесообразным, дали напечатать в «Форвертсе» лучшее из нового стихотворения.

Я считаю, что до конца шестнадцатой главы все годится для перепечатки, только надо позаботиться о том, чтобы та часть, где говорится о Кельне, именно 4, 5, 6 и 7 главы были напечатаны не разрозненно, а попали бы в один номер. То же самое относится и к части, где говорится о старом Ротбарте, именно главы 14, 15, 16 должны быть напечатаны вместе, в одном номере. Напишите, пожалуйста, прошу вас, введение к этим выдержкам. Первую часть книги я привезу вам в Париж, она состоит только из романсов и баллад, которые понравятся вашей жене. (Дружеская моя просьба сердечно ей кланяться от меня; я радуюсь, что скоро увижу ее снова. Я надеюсь, что предстоящая зима будет для нас менее меланхоличной, чем прошлая).

Кампе готовит отдельный оттиск большого стихотворения, где цензура выбросила некоторые места, к нему я написал очень недвусмысленное предисловие; я решительнейшим образом бросаю в нем перчатку националистам. Я вам его пришлю дополнительно, как только оно будет напечатано. Напишите-ка Гессу, адреса которого я не знаю, чтобы он, как только ему попадется моя книга на глаза, сделал все, что может в прессе на Рейне для нее, хотя бы медведи и набросились на него за это. Прошу вас также взять помощь Юнга для сочувственной статьи. Если вы просимое мной введение для «Форвертса» подпишите своим именем, вы можете указать, что я переслал вам только что отпечатанные оттиски. Вы понимаете разницу, почему во всяком другом случае я охотно отказался бы от такого замечания. Прошу вас, постарайтесь повидаться с Вейлем и сказать ему от моего имени, что я получил лишь на-днях его письмо, попавшее не к тому Анри Гейне (здесь их много). Через две недели я его увижу лично, а пока пусть не пишет обо мне ни одной строчки, особенно же о моем новом стихотворении. Я напишу ему, быть может, еще до отъезда, если мне позволят мои глаза. Дружеский поклон Бернайсу… Я счастлив, что уезжаю. Жену мою я уже раньше отправил к ее матери, которая при смерти. Будьте здоровы, дорогой друг, и простите мне мою бессвязную мазню. Я не могу перечесть того, что написал, но нам надо мало слов, чтобы понять друг друга!

Сердечно ваш Г. Гейне».


Генрих Гейне

Первая страница письма Генриха Гейне к Карлу Марксу. (от 21 сентября 1844 г.)

Это письмо, очень дружественное по тону, дает намек на то, что настроение в кругах немецких радикалов как-будто улучшилось по отношению к Гейне. Во всяком случае он просит Маркса поддержать его перед рядом левогегельянцев, и в первую очередь он обращается за помощью к соратнику Маркса и Энгельса, Моисею Гессу, затем к Георгу Юнгу, редактору «Рейнской газеты».

Гейне боится, что на него и за «Германию» набросятся «медведи» - вероятно, условное определение для обозначения тупоголового радикала, вошедшее в употребление между друзьями после появления «Атты Тролля».

Несомненно, веское слово Маркса сыграло не последнюю роль в деле поднятия репутации Гейне, поколебленной книгой о Берне и «Аттой Троллем».

Конечно, и сам Гейне сделал не мало для поднятия своего престижа политического поэта.

Маркс не написал предисловия к «Германии». Почти вся поэма была напечатана в «Форвертсе» без всяких комментариев. Только в гамбургском издании Кампе, где появилась «Зимняя сказка» вместе с «Новыми стихами» и «Современными стихами», проскользнувшими через рогатки немецкой цензуры, появилось предисловие самого Гейне.

В этом предисловии Гейне подчеркивает, что звон погремушек юмора кое-где сглаживает серьезные тона, а фиговые листки, прикрывавшие наготу кое-каких мыслей, в нетерпении сорваны поэтом.

Гейне опасается нападок, которые могут идти с двух сторон: от мещан, скомпрометированных аристофановским бесстыдством поэта и от тех лжепатриотов, которые защищают все немецкое вплоть до немецкой тупости и деспотизма.

Гейне успокаивает последних тем, что он любит отечество не меньше их и что ради любви к этому отечеству он уже тринадцать лет живет в изгнании, и возвращается туда, возможно, до конца своей жизни.

«Германия» - «Зимняя сказка» естественно противопоставляется «Атте Троллю», как «Сну в летнюю ночь».

В этом венце политической сатиры Гейне мы снова встречаем обычное для Гейне смешение «высокого» и «низкого» стилей. Границы между поэзией и публицистикой стираются. Мы видели уже как в поэтическую сказку об Атте Тролле вторгается политическая полемическая тенденциозность. Здесь это слияние элементов художественной литературы и публицистики находит свое завершение. Если «Атта Тролль» написан плавным, ровным размером, легким трохеем, уносящим коня поэзии, Пегаса, в царство сказок и фантазий, то ритмы «Германии», подобно ритмам многих стихов Гейне, подчинены разговорным интонациям. Это принцип немецкой народной песни, и так как для «Германии» Гейне широко черпал из сокровищниц народного творчества, то он использовал интонационный принцип народной песни.

Основная тема «Германии» обнаруживается поэтом с самого начала поэмы. Когда в печальный ноябрьский день поэт подъезжает к Германии, он слышит песнь маленькой нищенки. Это знакомая песнь отречения от жизненных благ, песня смирения, сочиненная господами для того, чтобы держать в смирении, рабов. От этой песни отрекается Гейне.

Я знаю мелодию, знаю и текст,

И авторов знаю породу:

Они тайком лакают вино,

А вслух проповедуют воду.

А в противовес ей, этой песне, придуманной ханжами и деспотами:

Я новую песнь, я лучшую песнь,

Друзья, для вас сочиняю:

Мы здесь, на земле, должны

Создать блаженство рая.

Мы счастливы быть должны,

Забыв житейскую копоть, -

И все, что добыто рабочей рукой

Ленивому брюху не лопать.

Хватает хлеба на земле

Здесь каждому на долю,

И мирт, и роз, любви, красоты,

И горошка сладкого вволю.

Да, сладкий горошек пусть каждый ест.

Когда стручки созреют,

Пусть небесами - воробьи

И ангелы владеют.

Здесь Гейне повторяет старую свою мысль, высказанную еще в письме к Лаубе в тридцатых годах, - мысль о том, что человечество «благодаря успехам промышленности и экономики стало возможным вывести из нищеты и дать ему царство небесное на земле».

Эту социальную перестройку он намечает в светлых и радостных тонах, хотя его патетика и носит отблеск романтизма, переплетенного с сенсимонистской религиозной доктриной:

С Европой-девой обручен

Свободы гений прекрасный,

И оба они обнялись и слились

В лобзании первом страстно.

Хоть нет попа благодати тут, -

Но не опорочен брак этим.

Хвала невесте с женихом,

А также их будущим детям.

Гимн новобрачным - песнь моя,

Песнь лучшая, иная.

Восходят звезды высших тайн

В душе у меня пылая, -

И звезды духа так буйно горят,

Ручьями огня бушуя, -

Мне чудятся, давно я окреп,

Дубы разломать могу я.

Лишь на немецкую почву я стал,

Сок дивный проник мне в жилы -

Притронулся к матери вновь великан,

И опять в нем воскресли силы!

После патетического пролога - обычное снижение стиля. Снова мелькают «путевые картины», и с реалистическими деталями. Гейне изображает этапы путешествия на немецкую родину, совершенного им в 1843 году.

Правда, изображаемый Гейне путь не соответствует действительности. Он выехал из Парижа 21 октября 1843 года и ехал через Брюссель, Амстердам и Бремен. Этапы же пути, описанные в «Германии»: Аахен, Кельн, Мюльгейм, Унна, Тевтобургский лес, Падерборн, Миндан, Бюкебург, Ганновер и Гамбург.

С самой немецкой границы Гейне в путевых образах рисует Германию перед революцией 1848 года. Он начинает с показа таможни, которая тщательно следит за тем, чтобы за ее заставу не проникла «французская зараза»:

Обнюхали все, копались везде,

В платках, рубашках, кальсонах:

Искали и кружев, и ценных вещей,

А также книг запрещенных.

Что ищете в сундуке, глупцы?!

Здесь нечем вам поживиться:

Та контрабанда, что я везу,

В моей голове таится.

Попутно Гейне вскрывает настоящий смысл выдвинутого буржуазией лозунга о германском единстве:

«Союз таможен, - оказал сосед, -

Народность нашу проявит:

Раздробленный край наш родной он вновь

Единым целым представит.

Единствам внешним он нас дарит

И, так сказать, материальным,

Единством внутри нас цензура снабдит,

По правде идеальным, -

Она единством внутри снабдит,

И в чувствах и в помыслах.

Нужно - Единой Германией ныне стать -

Единой внутри и наружно».

Новые экономические формы единства Германии не изменили, однако, внешнего облика Пруссии:

Все тот же дубовый и точный народ,

По-прежнему их движения

Прямоугольны, а на лице

Застывшее самомнение.

Взор Гейне останавливается на прусской военщине, на ее новом наряде, на высоком шлеме со стальной иглой:

Но я боюсь, что эта игла,

Когда проза настанет,

На романтичные лбы огонь

Новейших молний притянет.

С силой политического памфлета Гейне расправляется с прусской военщиной, монархической реакцией и католическими клерикалами. Вот острая инвектива на прусского орла:

На вывеске в Ахено вновь

Я птицу встретил взглядом,

Мне ненавистную.

Она Меня обдавала ядом.

Эй, птица противная!

Я тебя Когда-нибудь поймаю,

Я перья выщиплю твои

И когти тебе сломаю.

Потом тебя я посажу

Вверх на жерди голой,

А сам я рейнских стрелков созову

Сюда для стрельбы веселой.

И тот, кто птицу собьет с шеста, -

Короной, скипетром властвуй,

Ты, дельный муж, сыграем туш

И крикнем: «Король наш, здравствуй!»

После Аахена - Кельн, город, где высится громада недостроенного готического собора. Здесь вновь поднимаются со дна сердца романтические реминисценции, и Гейне удачно пользуется ими для патетики.

В Кельне вид недостроенного собора дает толчок к нападкам на поповскую реакцию. Гейне пророчествует, что придет тот день, когда Кельнский собор будет использован не для нужд одурачивания народных масс, а для других более реальных целей:

Собор не достроят, нам этот крик

Ворон и сов не страшен.

Они привыкли всегда сидеть

Во мраке церковных башен.

Да, будут даже времена.

Когда его не достроив,

Как в конские стойла, введут коней

В мир внутренних покоев.

Гейне пользуется в «Германии» старым романтическим приемом сновидений, уводящих от действительности. Он иронизирует над немцами, которые уходят в мир фантазий от насущных требований дня:

И спится нам, и снится нам

Легко в постелях пуховых:

Немецкий дух забывает в них

О всех земных оковах.

Французам и русским земля дана,

Британцам море покорно,

Но в царстве воздушном мечтаний мы

Господствуем бесспорно.

Здесь наша гегемония.

Здесь Германцы не дробятся,

Пускай другие племена

На плоской земле селятся.

В сновидениях Гейне посещает легендарную гору Кифгейзер, в подземельях которой живет Ротбарт - царь Барбаросса, символ исконной монархической власти в Германии.

Здесь у Гейне течение романтического стиля иронически персифлируется (самопародируется). Из разговора своего с царем Барбароссой Гейне делает актуальный памфлет. Когда Гейне рассказывает Ротбарту о новоизобретенной машинке, гильотине, Ротбарт приходит в ярость и упрекает поэта в измене государству и оскорблении короны.

Гейне - уже не прежний поборник «разумной монархии», «эмансипации королей». Ему уже не кажется, что королевская власть хороша, если она будет освобождена от жадного и корыстолюбивого дворянства и поповской клики. Раньше Гейне боролся не против трона и алтаря, а против той нечисти, которая завелась в их щелях. Теперь мировоззрение поэта коренным образом изменилось. В ответе, данном Ротбарту, Гейне явно выявляет новую концепцию необходимости освобождения народов от королей, а не королей от дурных советников:

Останься дома ты лучше всего,

В своем Кифгейзере старом.

Я вижу, размыслив, не надо нам

Царя никакого и даром.

Гейне прекрасно сознает, что с собой несет деспотическая власть немецкого монарха. Он иронически говорит Ротбарту:

«Когда гильотина не по тебе,

Останься при средстве старом.

Петля - горожанам и мужикам

Мечи же - дворянам и барам

Но чередуй порой - повесь

Дворянчика немного,

Простых мужиков обезглавь - ведь мы все

Творенья господа-бога.

Верен нам уголовный суд,

Основанный Карлом Пятым,

На цехи, гильдии, чины

Народ пусть будет разъятым.

Святую империю римскую вновь,

Всю до конца, верни нам -

Верни нам ветошь гнилую назад

С дурачеством старинным».

Продолжая описывать путешествие по Германии, Гейне рассказывает о проезде через крепость Минден, Бюкебург, родину его деда, и Ганновер. Наконец в иронически-лирическом тоне Гейне изображает встречу с матерью, описывает впечатление от Гамбурга, полусгоревшего от огромного пожара.

Проходят по улицам Гамбурга видения юношеских дней. В тумане Гейне встречает своего старого цензора, хромого Адониса, «который горшки ночные продавал и чашки из фарфора»; банкир Гумпель, высмеянный Гейне Гумпелино, уже умер. Много перемен в Гамбурге. Гейне с горькой иронией расхваливает своего издателя Юлия Кампе:

Мой Кампе, как амфитрион.

Смеялся благосклонно.

Блаженство взор его струил,

Как полная света Мадонна.

Я пил и ел с охотой большой,

А в сердце слагалось решенье:

Во-истину, Кампе - великий муж,

Издателей украшенье.

С другим бы издателем давно

Я сдохнул, голодая, -

А этот мне и попить дает;

Не брошу его никогда я.

Всевышний творец, хвала тебе,

Сок гроздия создавший

И Юлиуса Кампе мне

В издатели щедрые давший.


Генрих Гейне

Юлий Кампе, издатель в Гамбурге.


На деле «издателей украшенье» умело эксплуатировал Гейне. Он подписал с ним генеральный договор на все его произведения, купив их очень дешево. В приведенных строках отразилась горечь Гейне по поводу этой невыгодной для него сделки.

Трудно исчерпать в отдельных цитатах многообразие тем поэмы Гейне. «Германия» заканчивается фантастической беседой поэта с Гамоннией, богиней-покровительницей Гамбурга. Приподнимая крышку волшебного котла, наполненного чудесной гущей, богиня призывает Гейне заглянуть в котел, чтобы увидеть грядущие судьбы Германии:

Что я увидел - не расскажу,

Уста моя клятва связала.

Мне лишь позволено сказать, -

Господи, как воняло! -

Я помню с отвращеньем еще

Об этом проклятом, гнусном

Прологе запахов - где юфть слилась

С тухлым качаном капустным.

Ужасны запахи были, господь,

Что вслед за первым встали,

Как-будто тридцать шесть клоак

Все разом выгребали.

Я знаю, памяти светлой Сен-Жюст

Сказал в комитете спасенья,

Что розовым маслом тяжелый недуг

Не приведешь к исцеленью.

Но этот немецкий грядущий дух

По мерзости был больше,

Чем мог вообразить мой нос, -

И я не выдержал дольше…

Омерзительной, невыносимой клоакой представлялась Гейне Германия, управляемая тридцатью шестью деспотами.

И ему виделось будущее туманным и загадочным, потому что он знал, что у наирадикальнейших соотечественников - нет решимости расправиться с германской монархической государственностью. 

Гейне заканчивает поэму хвалой силе сатиры, страшного оружия в руках поэта. Гейне, обращаясь к королю, говорит:

Поэтов живых обижать не смей,

У нас есть оружие и пламя,

Ужаснее молнии Зевса оно,

Хотя сочиненной нами.

Всех старых и новых богов оскорбляй, -

Олимпа седого клевретов,

Глумись «ад Иеговой самим,

Но только не тронь поэта!

Это - гимн поэзии, как организующей силе в Деле социального переустройства общества. Он обращается к новому подрастающему поколению:

Порода старая ханжей

Уходит, слава богу,

Она страдает недугом лжи

И гибнет понемногу.

Иное теперь поколенье растет,

Греха и притворства не зная,

С умом свободным, свободной душой,

Ему все скажу до конца я.

Уж вновь зацветает, знакома ей,

И гордость и благость поэта, -

Она горячим сердцем его

И солнечным чувством согрета.

Есть кара страшнее, чем легендарный адский огонь: это «певучее пламя» сатиры:

Так бойся, что тебя поэт

К такому аду присудит!..

Этой угрозой королю заканчивает Гейне «Зимнюю сказку».

Так Гейне расправляется в своей сатирической поэме с прусским юнкерством, с затхлыми реликвиями католичества, со всем миром романтической реакции. Замечательно, что поэт при этом пользуется старыми романтическими формами, и удачнейшим образом заостряет контраст между затхлым старым миром и грядущим новым. Он, бывший поборник «эмансипации королей», теперь уничтожает в огне Своей сатиры поповско-феодальную реакцию до конца, он требует для короля гильотину. «Певучее пламя пожирает гнилой старый мир, чтобы, как феникс из пепла, мот возродиться мир новый» - так определяет Меринг основную, ведущую мысль «Германии».

Немецкие радикалы верили в освобождение Германии, проведенное в национальных рамках и либеральными средствами. Для Гейне, под несомненным влиянием Маркса, «эмансипация немцев» - это эмансипация человечества. «Мозг этой эмансипации - философия, сердце ее - пролетариат».

«Водрузите черно-красно-золотое знамя на вершину германской мысли, - призывал Гейне радикальных патриотов, - сделайте это знамя стягом свободного человечества, и я отдам за него лучшую кровь своего сердца».

Во имя борьбы за «освобождение человечества» Гейне, этот поборник радикальной мелкобуржуазной демократии, вооружается мечом и рубит головы королям, богам и их прислужникам - католической церкви. Старый Юнгфернштиг, место фешенебельных прогулок в Гамбурге во времена Гейне.

Летят, разя, стрелы сарказма, иронии, издевательства, и в это же время в скученных домах рабочих кварталов крепнет и оформляется великая армия мятежных пролетариев, готовящаяся опрокинуть мир насилия и эксплуатации.


Генрих Гейне

Старый Юнгфернштиг, место фешенебельных прогулок в Гамбурге во времена Гейне.


предыдущая глава | Генрих Гейне | cледующая глава